- -
- 100%
- +
За большое, заранее приготовленное колесо, которому надлежало быть сожжённым в прославление Дажьбога, уже шло препирательство, хотя и незлое. Каждый год самые ловкие и бойкие стремились ухватить колесо, зажечь, закатить на холм и с громким кличем пустить оттуда катиться, подпрыгивать, разбрасывая искры и обжигая темноту и, наконец, успокоиться, став началом священного костра — для очищения, для хороводов, для сжигания пугала.
Светь издали увидел, как его друзья плотно обступили колесо и отталкивали крепких юношей и мужчин из семьи Дрёмослава и других. Самым рьяным выступал племянник Мечислав. Он и закричал уже подохрипшим голосом:
— Да убери своё кресало! Вон священный огонь несут! Давай, Светь!
Светиславу расступились, и он, кивнув Хватю, замер на миг и, прикрыв глаза, сделал несколько движений бузы. Боевое состояние придало ему нечувствительности, и, бросив пламеник на пропитанное жиром колесо, он с другом ухватил его голыми руками и покатил к возвышенности. Кто-то пытался сунуть между прикрывавших их родственников толстый шест, да два берёжи так быстро бежали, что и свои не поспевали за ними. Только рукав рубахи вспыхнул было у Хватислава, но Светь вмиг хлопнул по огню и сбил его. И вот вершина. Не задерживаясь, огненный знак Дажьбога пустили вниз, ещё и изрядно подтолкнув — то Меч и Тихослава решились подсобить. Громкий крик восславил бога света и отважных юношей. А стоявшие на холме взялись за руки и запрыгали по вершине резвым хороводом.
— Вокруг огня, вокруг огня надо водить! — кричал Светь, но голос его терялся, а Тихослава рядом, крепко держа его, повторяла беспрерывно:
— Мы уважили Дажьбога на переходе времён! Мы!
Только теперь Светислав заприметил, что на лугу собралось едва ли не всё селение. Дети и подростки встали уже в три-четыре хоровода вокруг колеса, на которое теперь наваливали сухих дровин. А Дрёмославовы, упустив одно, успели в другом: несли к сожжению чёрного бога. Родственники постарше подходили сюда от Святилища: по дыму пугала всегда узнавали об урожае, а часть пепла потом каждая семья относила на своё поле.
— Ты захватил себе что-нибудь ненужное?..- спросил Светя Мечислав. — Нет? А сжигать что будешь? Вот возьми.
Он протянул один из двух старых сапог, которые были заткнуты у него за поясом. Светислав даже устыдился: в прошлом году в этот праздник он был в свой черёд в городьбе, а прежде забыл взять что-то ненужное своё, и выручила сестра Доброслава, тогда ещё не Кречет. Бросать в костёр старьё в день наступления нового года — обычай ещё с Островов, и ему следовали во всех племенах.
Пугало вспыхнуло! Снова злые духи обратились вспять от мира людей, ибо разгонялись и огнём, и криком — визгом множества глоток. Особенно старались дети, срывая голоса. Иные — четырёх -, пятилетние — впервые пришли на игрища и сами, как духи, носились ветерками в светлых своих рубашках и мотали светлыми кудряшками.
Начались очистительные прыгания. Тихослава ухватила Светя за руку и рванулась вниз, к костру. Он едва поспевал: «Экая ты резвая! Мой Здоровко не угонится!» Но девушка убыстрялась. Лишь у самого огня она остановилась и быстро зашептала: «От хвори и Мары, духов чёрных, злобных дыевичей. Прыгну выше — к богам ближе. Священный огонь не обжигает, а очищает…» Светислав и здесь едва поспевал повторять.
— Что, прыгаем?! — крикнула разудалая соседка.
— Прыгаем выше!
Они сильно разбежались и взлетели над пламенем, которое обдало мягким теплом и ослепило, будто перенесло в день. Но только на миг. Сзади уже подскакивали над костром другие, вокруг неслись хороводы, то широко, то переменяясь на несколько меньших, все — посолонь, по Солнцу. В стороне старшие собирались послушать сладкоголосых певцов, любители погудки гуслярили, сопели, дудели, свирелили, трещали, бирюлили… Наверно, шума и гама хватало не только на то, чтобы загнать в леса и горы всё худое и злобное, но и уже с ополуночи растревожить Белых богов, чтобы готовились с первыми лучами Солнца восславить рожаницу Ладу и приветствовать очередное перерождение великого светодарителя Дажьбога. И потому этой ночью люди не пугались темноты.
А в третью пору, перед рассветом, юноши и девушки кто сообща, кто парами и по одному отправились к реке Вайгдани. Та вёрст сорок тихо текла, деля Земли Кречетов и Уток, после чего вливалась в широкую и сильную Котугдань, выносившую свои воды в самое Море. Пришло время пускать венки, чтобы плыли до самого священного Алатыря и несли богам для исполнения тайные пожелания и просьбы.
Светислав брёл один: ночного мрака он не опасался, хотя за спиной и не было привычного лука. Только два узких ножа как всегда лежали в сапогах. Их он не вытаскивал с той самой поры, как саженный асилк сбил его в Лесном походе с коня и двумя лапами зажал горло. Враг получил смертельный удар в шею. «С ножом буду и спать», — сказал тогда Светь Ярославу, а тот дал совет: «Храни два ножа: не угадаешь, к какой ноге сподручнее протянуть руку».
Такая боевая жизнь за столькие годы подчинила и привычки, и мысли юноши, и вот теперь, как в Святилище, он пребывал в сомнениях: просить ли ему у богов доброй жены, как другие, или удачи в возможном походе. Вчерашняя встреча с Радиславой и недавние слова матери потеснили в его мыслях ратные заботы.
Венок он сплёл ещё тогда, когда в подвечер говорил о делах с Ярославом — незатейливый, из ярких весенних обдуванчиков. Положил, как и все, под берёзу в священной роще, а теперь нёс на голове, сдвинув соколиные перья.
Отовсюду доносились песни. Кто-то совсем рядом мягко и прочувствованно запел о любви Кресеня:
Из цветов борвицы был сплетён венок На головушке красивой, лепой Радюшки. А на Кресеня воздели други верные Осветляющие всё кругом беложини…Вдруг пение оборвалось, и к Светю подбежала Тихослава.
— Один идёшь?.. Вот возьми. Вспомни меня, когда решишь сменить путь ратника.
Она умчалась вслед за окликавшими её подругами, а Светислав шёл, не разгибая ладони с вручённым девицей знаком Лады и уже не сомневался, о чём просить богов, отправляя к ним свой венок.
…Едва луч Солнца вырвался на востоке из-под Земли, как великий северный народ встал лицом к рождающемуся светилу — семь племён, четыре десятка и шесть родов; каждый род — у своего Святилища. Все они верили в Свет и чистую жизнь, и Дажьбог не обманул их: не покинул. И потому, встречая день, люди запели славу Солнцу и Белым богам. Они вспоминали, как те сотворили их из звериного мира, как дали для обитания Блаженные острова, которые заселили и сами, как всегда в трудностях они были вместе — боги и люди. И вот теперь мудрый Дажьбог ушёл от блажи, бросил соблазнительную Мару и возвратился-притёк к Живе. На Севере закончилась Солнечная ночь, и наступила весна нового года.
Но светлая жизнь по закону Праведи — не только счастье, но и испытание.
И едва Солнце вошло в силу, как вещуны родов пошли от человека к человеку, пристально взирая на людские тени. И если у кого тень загустила, того наставляли: уйди от себялюбия, расхлебени, пустой шумливости или другого душевного изъяна. Немного таких было, ибо знал человек: каждый год его насквозь прозрит мудрый вещун.
Однако в это необычное утро открылось всем мудрецам родов нечто новое, чего ранее не видели: у всех родственников-соплеменников появился в душах страх перед будущим, перед неизвестностью судьбы. «Худо это, — говорили вещуны старшим семей. — Точит страх души, убивает в них светлое. У каждого в жизни свой путь, каждый сам выбирает. Но путь всему народу должны дать боги да родичи, ибо и дерево: или вверх растёт, или засыхает».
И слушали то старшие семей и родов и крепко размышляли, какой же им указать путь своему народу, чтобы ушла боязнь и воротилась вера в то, что и детям их, и внукам жизнь предстоит счастливая…
Повесть 4. Вещенье племён
С утра два десятка третьего числа месяца свистеня первого года Лады наступали Перуновы дни, когда вспоминали все посрамления чёрных сущностей Белыми богами, когда продолжали приносить жертвования ради поддержки силой людской божеской силы, когда ночами на высоких местах жгли костры, не подпуская темень к селениям, а в; жилищах денно и нощно не гасили огнища, лучины в светцах или плошки, ели круглые блины и пироги, мужчины, юноши, мальчики поголовно стриглись кружком, окуривали от хворей, прогоняя меж двух кострищ, животину, жарко топили бани, мылись и надевали только белое… Во всём поступали так, чтобы в каждой мелочи присутствовало почитание света и Солнца, торжество богов-охранителей над пособниками Дыя и Вия, источников злотворства.
Уже к началу заутра у Святилища Соколов собрались почти все родичи племён, ожидали только Воронов. Туда же по общему согласию призвали старших вещунов от каждого племени. А ещё Гостомысла, о мудром уединении которого ради постижения Пути народа, знали все. А ещё двух старших над берёжей — Ярослава от Соколов да Гормослава от Кречетов.
Любой человек мог, придя на совет, стоять неподалёку да слушать мудрейших, не говоря слов. Обыкновенно это делали немногие, даже из старших семей, потому что после совета родичи изъясняли своим людям всё решённое, и те вместе одобряли предложенное. А если не было согласия и что-то хотя бы в одном селении племени не одобрялось, родичи собирались опять.
Но в этот день любопытство привело многих посторонних в священную рощу. Одних влекла трудность с решением о переселении на Юг, ибо половина в родах выступала за него, а другая — против. Так же и среди родичей. Но больше народу пришло подивиться на прибывших ночью Западных — посланцев от племён по ту сторону Пояса Рода. Им позволено было сказать свои слова на совете. Хотя всем в селении Любомира уже стало известно, что Медведи, Волки, Лисы, Росомахи и другие племена уходят во вторую Луну месяца страденя на Юг прямо сквозь необозримые леса Бьярмии; что первыми пойдут Лисы, выбранные старшим племенем за умение покорять асилков Леса Бармы; и что асилки в тех местах не косматые и рыжие, а чуть повыше медведей и чёрные.
Многие узрели западных сродников впервые в жизни и весьма дивились одежде со звериными шкурами, кускам меха на головах вместо перьев у «птичьих» племён, оберёгам из речных мутно-белых камней, которые прозывались Перлами.
От одного к другому в селении передавалась весть о том, что западное племя Рысей вернулось, едва закончилась Солнечная ночь, на свой северный остров Тулый. А началось всё, по словам гостей, с битья морского зверя, чем Западные занимались чаще «птиц». Нежданная буря унесла к островам пять лодок Рысей, и те, спасаясь от падающей с Неба белой воды и гибельного ветра Паздерника, вошли в какие-то незнаемые раньше пещеры. С оружием наготове, ожидая нападения виевичей, вступили люди в темень, но встретили совсем иное — подземное озеро с тёплой водой и множеством белой рыбы и ещё горючее земляное масло. Рыси разожгли его и обнаружили большие покои. Меж ними — проходы с высокими потолками. Но не только уютность Подземья, когда наверху метался злобный студёный ветер, пленила охотников: дивной красоты камни-Перлы сверкали при свете пламеников в озёрной воде — большие, зелёные, словно глаза добрых духов. Рыси взяли те камни и больше не смогли избавиться от их обаяния. А вернувшись к своему племени, увлекли всех родственников чудными рассказами о подземном мире и необычайной красотой зелёных Перлов. Камни те давали любому человеку, который держал их в руках, особенную силу — видеть изменения природы заранее, повелевать зверьём, по много суток без сна не чувствовать устали… «Белые боги не на Юге, — решили вещуны Рысей.- Они скрылись от Студеня под Землю, оттеснив слуг Вия. Там сила света приумножится Матерью Сырой Землёй, рождающей зелёные самоцветы, и чёрные боги вновь будут изгнаны с Островов. Мы не можем отступиться от своих богов и бросить их в трудное время…» Вот что сказали их вещуны.
Однако Рыси никого не звали с собой: то ли опасаясь, что пещер да снеди не будет в достатке (а западные племена весьма многочисленны), то ли желая в одиночестве владеть силой зелёных Перлов. «Если Земля не перестанет дарить тепло, — говорили старшие Соколы, — а морской зверь не уйдёт в южные моря, как сделали это многие звери Леса, то Рыси не погибнут. Однако сохранят ли они верность Закону Праведи без солнечного света и без той снеди, которую родит Земля — плода, овоща, зерна. Ибо поедание звериного порождает звериное, а Коляда убеждал людей застольничать тем, что произрастает в светлое время, зреет и, не съедаемое, погибает само собою.
О таком неожиданном возвращении на Острова целого племени Соколы переговорили бы ещё не скоро, но вдруг прибыли ожидаемые родичи Воронов. И не только конно, но и воздушно. И хотя в старину все племена обладали тайной Детей Богов и умели сотворить летучую лодку, однако появление в Небе большого бело-красного дутеня с плетённой лодкой и двумя Воронами в ней, вызвало, особенно среди детей, немалое смятение. Старшие быстро утишили народ, и люди дружно отправились к Святилищу глядеть на чудо. Но вот поначалу иные воскликнули было, что сам Дажьбог спустился сверху, чтобы молвить на совете своё слово и вести верный ему народ к новой Родине.
Летучие Вороны бросили своим конным спутникам бечеву, а те притянули дутень к самой Земле. Скоро уже многие из Любомирова рода побывали в чудной лодке, которую Вороны позволили подымать сажени на две-три. Однако дутень быстро обмякал и через полпоры стал обычной холстиной, ярко окрашенной в цвета солнечного бога. И только крылья — натянутая на тонкие прутики холстинка — ещё долго занимали детей. Эти крылья Вороны сделали на случай какой опасности или повреждения дутеня, если бы пришлось покинуть его прямо в воздухе.
Весёлый и шумливый настрой людей не передался тем, кто у порога Святилища воссел на скамьи, чтобы решать участь народа. Родичи приветствовали друг друга, пытливо озирали Западных, тихо говорили о признаках похолодания, которое сильно попортило в этот год всходы на полях. И только Вышемир, родич ближнего к Поясу Рода селения Соколов, нетерпеливо повторял о белой воде на Кетмани, об уговоре с гмурами, что давал возможность идти на Юг не через Лес Велеса. Но всем было ясно: этот старший в роде опасается, чтобы весть о Рысях не подвигла совет к решению остаться здесь ещё на год. С ним не препирались, надеясь на изволение богов и совокупную мудрость народа. Даже привычное в первый из Перуновых дней избрание родичей во всех селениях перенесли на одну Луну, и потому Любомир по праву гостеприимца заботился о прибывавших от других племён и готовил Святилище вместе с вещунами для вопрошания богов. Внутри же его всем повелевал Гостомысл. Он приехал с одноплеменниками Лебедями ещё ночью и уже с рассвета приносил жертвования травами, отчего кругом Святилища, пока не проснулся и не пролетел по верхушкам деревьев Полуденник, лилась терпкая, но приятная пахучесть. По всем мелким приметам боги Ирия в этот день были склонны внимать людям, и Гостомысл приступил к главному делу.
В краде Святилища вскипятили в сурье белену, одурмань и ещё десяток трав. Ладимысл, избранный для разговора с предками, уже сидел с закрытыми повязкой глазами у истюкана Радогоста и тихо шептал заклинания, которые слышать никому не следовало. Холст самого Святилища приподняли со всех четырёх сторон, чтобы не препятствовать предкам-навиям, призываемым словами и особенными запахами. И вот, когда Солнце на Юго-востоке переходило из заутра в полудень, Ладимыслу дали испить три глотка из чаши тайного пития. После этого вещун встал на ноги и пошёл по Святилищу. Стихли все: мудрецы вокруг избранного, родичи у подножия пригорка, другие люди и даже дети, игравшие диковинными крыльями Воронов. Ладимысл перестал быть собой и начал вещать… Через треть поры действо повторилось, только на этот раз в мир иной отправил свою душу уже сам Гостомысл, более знаткий и уважаемый из всех вещунов.
…Тем временем Светислав находился в двух верстах от селения и подъезжал на своём Здоровке к широкому лугу с редкими осинами, берёзками и по левую руку — с ивняком. Одним боком луг упирался в реку, а с трёх был обстенён редкой и невысокой городнёй. Посреди неё угадывались три дернушки, обращённые входами друг к другу, дерево с лестницей, а поодаль паслось с десяток лошадей. Здешние собаки, а пять или шесть из них выскочили откуда-то из-под ближайших деревьев, видно, были знакомцами с Холенем и потому пустили приезжих, не подав голоса.
Светь подъехал к загородке и, пустив коня на траву, направился к дернушкам. Шагов за сто он пошёл медленно и бесшумно, однако уже через десяток саженей его скрытность обнаружилась. Словно из Земли выросшие, головы подростков, светловолосые, с алыми перевязями, в первый миг пристально уставились на него чуткими глазами и тут же заулыбались — теми же, но заискрившими от радости глазами, и ещё по-детски яркими губами.
— Кто на этот раз услыхал меня первым?! — крикнул Светь.
— Болеслава. Но и другие тоже! Да ведь ты и не стремился подбираться к нам как всегда — втайне! Вон и конь твой взбаламутил наших!..
Светислав вступил уже во внутренний, между дернушками круг и со всех сторон слышал: «Здравствуй, Белые боги и Сокол с тобой», и сам приветствовал юношей и девиц, которые, числом около трёх десятков, снова садились на траву, отвлёкшись на нового человека.
— Ещё четверо, после чего обратимся к гостю! — велел старший, и все стихли.
Светь также уселся — спиной к берёзовому дереву, лениво отвечавшему юной листвой на заигрывания нежного Полуденника, и вслед за другими прикрывал глаза.
Здесь было постоянное становище буяров, где подростки из Соколов, отряженные разными родами, проводили по полдня, иной раз и дни, а то и ночи, подражая, сколь можно было, жизни берёжи в городьбах у Леса. В этом становище буяры обучались разным ратным делам: владению ножом, луком, мечом, копьём, булавой, цепом и бичом, конной скачке и стрельбе на скаку, схоронению в траве, в листве дерева, в воде реки, Перунову ратоборству без оружия… Здесь и Светь провёл свои три года учения, пока в десяток и восемь лет не стал ратником. Сюда старший юной дружины и всей берёжи Ярослав всегда просил заехать тех, кто возвращается из приграничья на отдых — с советом, с новым опытом, для научения чему-то, просто для расспросов пытливыми буярами. С тех пор как появилось по придумке Яра это крохотное приречное селеньице и берёжу начали сменять не мужчины от сохи и домашних забот, а опытные и умелые юноши и девушки, с тех самых пор асилки перестали легко и безнаказанно выходить из Леса и нападать на людей и животину.
Главным учением буяров стало знание Леса и повадок его обитателей, особенно косматых рыжих чудищ. И если асилки год от году становились коварнее и злобнее, то берёжа из буяров одолевала их разумом, опытом и слаженностью. Все ратные приёмы отрабатывались в парах и в десятках. Лесного же врага при столкновениях охватывала хотя и ярость, да безумная, суетливая. А едва перепадала добыча, как асилки начинали препираться меж собой и даже лупили друг друга дубьём. Яр так и учил подростков: «У нас три помощника: Белые боги, умения и друг. Первых спрашивай, вторые улучшай, на третьего опирайся и сам будь ему опорой».
С новым знанием ехал всегда к буярам и Светь. Часто, поступаясь с делами семейными, брался за меч, лук и целыми днями обучал будущую свою приграничную смену. И вот пришло оно, время смены. Ему два десятка лет, он должен стать земледельцем, мужем, жениться, следуя великому закону жизни, ибо нарушения его — пособничество чёрным богам, ночному Дыю да подземному Вию, отступничество от жизнедарительницы Живы в угоду Мары, богини смерти. Кто из этих буяров десятка и восьми лет займёт в городьбе его место? Чуткая Болеслава, бьющаяся мечами на равных с самим Ярославом и скачущая на коне так, будто они одно существо, похожее на почитаемого гмурами Китовраса? Или силач Ясуслав, который полугодие назад всего сутки провёл в городьбе с двумя другими буярами да наткнулся в прилесье на выводок диких кабанов, а, когда старый секач, едва ли не с лошадь ростом, помчался на него, одним жутким ударом кистеня разделил звериную голову надвое? Он и сам, как асилк: широкогрудый, с длинными тёмно-русыми кудряшками, стриженными ради праздника и схваченными яркой буяровой перевязью. Перевязью, цвет которой рождён Радиславою, её знанием лесных да луговых трав. Не потому ли Светь отправился сюда в такой день, когда вот-вот окончится совет у Святилища и дадут знак к Вещенью рода, не потому ли, что, желая встречи с красивой и забавливой внучкой Гостомысла, всё же робел пойти к жилищу, где у родственников остановились Лебеди? И что он расскажет в этот раз любопытным буярам, какой совет им даст, если рука его вместо того, чтобы сжиматься на рукоятке нового, редкого у Соколов гмуровского меча, ласково гладит по голове прильнувшего к ногам Холеня? А они приметливы, они быстро заметят перемены в своём Светиславе, почувствуют в нём новое, чужое им. Верно, уже удивились про себя, что он не подкрался к их становищу под водою или по густому приречному камышнику, не проверил их чуткость, что уже стало привычным…
Но пока всё как обычно. И в обучении слышать звуки Леса он невольно участвует, и слух его, хотя и отделился от мыслей, но не ослабел.
— Говорите остальные… — послышался в тишине голос Метислава, старшего здесь вместо Яра.
— На Юго-востоке, в трёх сотнях саженей пугливо вскрикнула лазоревка. Думаю, к реке крадётся лиса.
— Добре, Живослава. Ещё кто?
— Две колопицы слетелись вместе на дереве к Югу отсюда, в семи десятках саженей. Самец и самка. Видно, пара. Кликают по-разному.
— А потому кликают, — продолжил Метислав, — что неподалёку сел на ветку коршун. Опасаются за гнездо… По слушанью всё. Отдых.
— А что Светь? — смеясь, спросила Болеслава.. — Что слышит он, кроме рыканья косматых?
— Я? — ратник встряхнулся.
— Ты, ты! — подхватили и другие, особенно девушки, из которых многим нравился племянник Ярослава.
— Или задремал после праздничной ночи?
— И снится ему, что он вместе с Хорсом катит Солнце по Небу, как горящее колесо той ночью!
Светислав заулыбался шуткам. Видно, буяры уже немало обучались с рассвета и теперь хотели отвлечься.
— Я слышал, — сказал он, наконец, — как в камышнике, в двух десятках саженей от нас, всплыла выдра; как напротив, на другом берегу реки, чистил перья чёрный дятел; как к Югу, в семи десятках саженей, куница погналась за белкой… А ещё, так же к Югу от меня, в десятке шагов, какая-то доротная девица ущипнула соседку, и та шлёпнула её по руке.
Все засмеялись вновь, но теперь — над Болеславой, а старший буяр, подняв голову вверх, к верхушке толстой берёзы посреди поляны, крикнул дозорному, что пришло время смены. Наверх, в сплетённое из прутьев «гнездо» с плетёной же крышей от Солнца и дождя, полез другой, а спустившегося Метислав посрамил:
— Как же ты не дал нам знака, когда подъехал гость?
— Я ему сам показал рукой, чтоб не тревожил вас, — заступился Светислав.
— Нельзя так. Тебе же ведомо, что надо извещать обо всём: хоть свой, хоть враг. Яр говорит: глазами дозорного видит каждый в становище. Сначала мы внимаем ему, после же и без зрения чувствуем всё вокруг на многие вёрсты, ибо привыкаем.
— Да, это так… — согласился Светь и задумчиво оглядел луг.
Одни буяры направились к лошадям для дальнейшей учёбы, другие — к реке: испить да омыться, пять-шесть самых юных взялись за луки и стрелы и звали его, чтобы показать своё умение. Он любил стрельбу, но теперь не поспешил к подросткам, и руки не потянулись в нетерпении к тулу за спиной.
— Думаю, мне есть что сказать вам в этот день. Позволишь?
— Почто спрашиваешь? Тебя всегда слушаем с большой радостью. А ведь я подумал было, что у тебя какие-то заботы и мысли далеко отсюда.
— Мыслей много… разных…
— Тогда к камню, брат Сокол.
— К камню, друг. Скоро подадут знак в селении.
Посреди становища, подле дозорного дерева, лежали составленные горкой и обросшие мхом валуны. Подобные напоминания о священной горе Алатырь на Великом острове Сварога стояли посреди каждого селения всех племён — как восточных, так и западных. У этого же бугорка, в центре становища, буяры собирались для прославления богов и добрых духов, здесь обсуждали вести из приграничья и решали то, что касалось всех. Сюда, как и во всякий свой приезд, вышел Светислав, и юные ратники и ратницы тут же приметили, что он желает обратиться к ним. Собрались не все, но многие.