Пламя в Парусах

– Мать честная!.. – в ужасе выпалил кто-то. Имел на этот ужас полное право.

Тут, наконец, на головы безумных дворфов посыпались стрелы. Благо, шард еле полз, попасть по такой цели несложно. Каждая четвёртая – если не третья, – стрела находила брешь в сочленениях паршивых доспехов и разила плоть. И казалось, исход этого странного боя предрешён. Вот только…

Клятые дворфы обращали на стрелы внимания не больше, чем на слова!

– Мать честная! – повторил боцман дрожащим голосом. – Ш-что делать будем, Брут?!

А Брут и сам хотел бы знать ответ. К такому никакая служба и никакая война не могли подготовить. Да и на ходу не придумаешь; когда на тебя прёт закованный в окровавленное железо крепыш, которого торчащая из темечка стрела нисколько не беспокоит, – как-то совсем несподручно собираться с мыслями.

Поток стрел иссяк. У лучников они закончились. Лишь одного дворфа свалили.

– Брут! – крикнула с уступа Энилин, замахав руками. – Вон там! Смоляной бочонок, что в костре, попробуйте его!

Услышав это, бывший сотник с ходу смекнул, о чём речь. Хорошая идея. Коптящая в костре смола – тоже вполне грозное оружие.

– Держать строй, мужики, не дрейфить! Подайте краги и кто-нибудь со мной, да поживее!

Свой щит Брут передал сотоварищу, занявшему его место, ну а сам опрометью бросился к дальнему костерку. На ходу принял брошенные ему кузнечные краги и натянул их прямо поверх гвардейских перчаток. Те выдерживали жар кузнечного горна; хотелось бы верить, что и горящая смола им тоже окажется нипочём.

Подскочив к огню, Брут с сотоварищем на ощупь, – ибо копоть нещадно терзала глаза, – кое-как выудил один из занятых пламенем бочонков. Опалили себе лица, гарью надышались, да и руки жар своей лаской не обделил, но дело сделали. Поспешили обратно, а когда горячую поклажу стало уж совсем невмоготу держать, – с раскачки запустили смолу прямо в середину проклятущего шарда. Один из бородачей, по-видимому, совсем обезумел, ибо рубанул подлетающий бочонок секирой, развалив тот на ошмётки. Оттого-то горящая смола покрыла всех до единого, не пощадив ровным счётом никого. Такого уж ни одна пехтура не вытерпит.

Но вновь ни хрена! Как с гуся вода!

Смолой заляпало каждый доспех, она попала на лица и руки, воспламенила усы и бороды. И тем не менее дворфы не дрогнули и строя своего не сломали. Более того, даже и не помышляли о том, чтобы сбить с себя пламя или потушиться водой. Никто из них и рта своего не раскрыл, чтобы банально закричать от боли… В глазах несчастных, наблюдавших это, то оказались уже не дворфы, но мстительные духи, восставшие из глубин самой преисподней. Не ведающие покоя, а потому, очевидно, и смерти неподвластные.

Но ведь огонь пожирает всё! Должен же он рано или поздно совладать и с ними?

Именно эта мысль билась о своды Ричардова черепа, прежде чем он осознал, что его трясут и треплют за грудки. Энилин он признал не сразу, после такого-то увиденного.

– Пекарь, мать твою! – кричала она. – У тебя осталась та алхимия?! Я видела второй флакон!

– Ал-химия… – пролепетал он не своим голосом. «Какая, к чёрту, алхимия, женщина, когда тут такое?! А-ах, в смысле, та самая алхимия!» – Д-да… да, тут оставалась!

Ричард потянулся к сумке и вытащил пузатый флакон и фиал поменьше. После того, что сотворила эта дрянь с теми дезертирами, он с радостью бы избавился от обеих ёмкостей, но… жаба душила. Целое состояние за них отдано; лучше уж выпить, чем просто выбросить. Хотя лучшего момента, чтобы пустить их на доброе дело, и не придумаешь. Хотя бы один.

– Чего ты медлишь, глупец, бросай скорее!!! – прикрикнула Энилин.

Он выбрал тот, что побольше. Размахнулся и зашвырнул флакон в пожираемый пламенем шард, пока дворфы не отошли слишком далеко и смоляной дым их не сокрыл. Поджигать не стал, ибо там и так всё горело.

– Бегите куда можете! – закричал Ричард, падая ниц и зажимая уши руками.

Хотя даже так он прекрасно слышал этот тошнотворный, выворачивающий всё нутро вверх тормашками то ли вой, то ли визг. Ну, по крайней мере, значит, он попал. Хлопок взрыва на этот раз вышел во сто крат сильнее прежнего: отбил слух, взболтал внутренности, сдавил железной хваткой сердца, да и в целом прошёлся по всему телу, словно ураган. Полыхнуло тоже добротно, как второе солнце зажглось. Скальный выступ, на котором устроились лучники, опасно задрожал и затрещал. Того и гляди осядет и обрушится… но не обрушился. А уж сколько ошмётков в небо взлетело – тут уж можно хоть до самого вечера считать, дожидаясь, когда наконец попадают.

А вот в ушах звенеть нескоро перестало. И оттого непонятно, стихло ли всё, или это ещё не конец и проклятые дворфы умудрились и после такого уцелеть?! Ричард не стал даже подниматься, а прям так подполз к краю, посмотреть. Ну он, конечно, наворотил дел, ничего не скажешь.

Да, бой закончился, а от шарда безумных дворфов осталась обугленная рытвина. Раскалённые добела камни, обожжённая земля и песок, коптящий шлак… рассматривать не хотелось. Он это уже видел; все они. Оставшиеся на ногах селяне и контрабандисты, насколько можно судить, вроде как уцелели все. Щиты им помогли.

Но потери всё равно ужасали.

Сейчас уцелевшие понемногу приходили в себя и собирались вновь в подобие строя, хотя… над всей логовиной уже витало призрачное осознание, что на сегодня с кровопролитием покончено.

И действительно. Лучники – всё равно стрел ни у кого не осталось – поспешили спуститься со скального выступа и присоединиться к своим. Помочь раненым, ибо мало кому посчастливилось остаться без серьёзных ран. Где не достал меч или копьё, там ужалил осколок. Ну, по крайней мере, будет что вспомнить и что рассказать в трактире за чаркой. Бруту так и вовсе всё лицо посекло, но он о своём долге не позабыл: наспех перевязал голову, организовал тех, кто ухаживать не умел, но ещё в силах держать оружие, и повёл под сень скального выступа, куда сбежали дезертиры. Разведать.

Ожидали они всего чего угодно, ну а нашли лишь нишу с остатками разбитого здесь некогда лагеря да внушительные бронзовые врата, вмурованные прямо в скалу. Дворфские, не иначе. Правда, эти выглядели так, будто не прикасались к ним целые века. Разумеется, затворённые. И ни в какую не поддавались.

Ну и шут бы с ними. Дезертиры ушли и уже вряд ли вернутся за добавкой.

Также нашли здесь и одного-единственного недобитка, коему повезло не поймать стрелы и не схлопотать копьё под ребро, а получить поленом по морде. Допросили его. Поведал он немного, зато сказал главное, о чём его допытывал Брут и Энилин: встреченных на дороге мальчонку и священника дезертиры и впрямь не тронули. Отпустили. Ибо не за казённым добром их сюда ниспослали. Только после этих слов бывший сотник позволил себе вздохнуть спокойнее.

Что ж, это можно назвать победой. Той самой, настоящей, всамделишной, неприукрашенной победой: бесславной, пропитанной усталостью, болью, потом и горестями утрат друзей и товарищей.

Однако передышке оказалось не суждено продлиться долго. Все, кто мог и умел, занялись ранеными. Среди них и Такеда; чаандиец оказался сведущ в лекарском уходе. Остальные же отдыхали. Кто-то даже организовал котелок над догорающим кострищем. Сражение сражением, а брюхо чем-то набить надобно. В ближайших кустах обнаружился бедняга Себастиан. Он держался молодцом, хотя до сих пор дрожал как осенний лист на ветру. Одного этого хватило, чтобы точно разувериться во всех подозрениях на его счёт. И вот, когда мысли едва ли не каждого обратились по направлению к дому, организовавшиеся в дозор охотники всё испортили, прибыв со скверным известием:

– Беда, дорогой! – Энилин вдохнула поглубже, но договорить всё равно не смогла; упала на колени и бросилась в объятия мужа, всхлипывая. Северная дикарка, и всхлипывала?! Увидавшие это стали мрачнее вчерашних туч.

– Что случилось? Что на этот раз?!

– Гвардейцы, Брут, – отозвался один из охотников, что вместе с Энилин заступил в дозор. – Гвардейские знамёна на горизонте. Целый полк, а может и того больше. Идёт ровнёхонько сюда. Видать, дым их привлёк.

Ну да, подобный столп дыма, коим накоптила здесь смола, за десятки миль вокруг должен хорошо просматриваться. А уж для гвардейских соглядатаев это – верное приглашение проверить.

Впрочем, если это целый полк, да ещё и со своими знамёнами, то, пожалуй, нет нужды сомневаться, что это и впрямь настоящие гвардейцы, а не очередная дезертирская банда.

Вот только меньше проблем это не делало.

– Мы уходим, – тут же заявил верховодящий контрабандистами боцман. Поднялся от костра, а остальные его люди встали с ним вровень. – Сам понимаешь, старина, нам тут рады не будут. – И распорядился своим головорезам собрать всё ценное, за что не будет спора.

Ну конечно, Брут это понимал. Как и то, что Энилин тоже придётся отправиться с ними. Она ведь северянка, она вне закона на этой земле. Клановые наколки с лица просто так не сотрёшь. Ведь после того что они тут устроили, гвардия точно весь полуостров перероет.

– Так, мужики, общий сбор, – Голос бывшего сотника походил на скрежещущие друг о друга камни. – Решаем, что делать дальше и как поступить.

Хотя много ли оставалось вариантов? Когда они на это дело соглашались, каждый понимал, что, возможно, дороги назад уже не будет. И не только из-за опасности расстаться с жизнью. Вот и пошли те, кого на этом клочке имперской земли мало что держало. Одно дело – откупаться от местных вояк, чтобы те закрывали глаза на «подозрительных личностей, сбывающих неописанные товары в обход имперских пошлин», но совсем другое – дать обнаружить себя на месте побоища, среди этих самых подозрительных личностей и мертвецов в гвардейской форме. Вот ведь конфуз.

Оттого-то совет оказался недолгим. Все селяне – все выжившие – единогласно решили примкнуть к контрабандистам. Покинуть обжитые места и вкусить чутка вольной жизни. Может даже возвратятся сюда, когда всё уляжется. Для смельчаков и сорвиголов – ожидаемое решение.

И вопрос, по сути, состоял лишь в одном. Для Брута по крайней мере.

– Не-ет… – едва выдохнула Энилин, качая головой. – Нет, дорогой! А как же наш сын?!

Брут нахмурился. Такие решения никому не даются легко.

– Наш сын… – сглотнул он. – Дорогая. Родная. Неро сильный. Он справится. Справится во что бы то ни стало! Должен, потому одну тебя я не оставлю! Взгляни на меня, вспомни, вспомни кто его мать, кто учил и натаскивал его! Справится, точно справится.

Оба они, если б только помнили, каково это, зарыдали бы.

Ричард Маганти, сидевший неподалёку, хлопнул по коленям и поднялся. Его голос мало что значил, но вот чувства этих двоих ему очень хорошо знакомы. Вот и решил, что уж поможет им чем сможет, почему бы и нет?

– Я с вами не пойду, – твёрдо заявил он. – Вернусь к себе, в Гринлаго. А заодно и вот этого вот провожу. – Ричард ткнул пальцем себе за спину, указывая на удаляющуюся фигуру чаандийца. Ну а что, ему заплатили, и он своё слово сдержал. А теперь, раз бой окончен, пошёл своей дорогой. – А если вдруг повстречаю вашего паренька, – продолжил меж тем Ричард, – могу и весточку ему от вас передать. Я ж его видел, помню, как выглядит, узнаю при встрече. Идёт?

Пекарь, когда с этим предложением подходил, не ожидал, как повернётся. Ещё раньше, чем он договорил своё «идёт?», та северянка, Энилин, заключила его в объятия. Такие, по которым сразу же понятно, что это не товарищеские, но материнские. Растрогала его тем самым до глубины души. Всё же он не такой уж скверный тип, как привык о себе думать.

Брут тоже протянул ему руку.

– Безопасную дорогу до города-то хоть знаешь? – поинтересовался.

– Знаю, – ответствовал Ричард. – Точнее, знаю тех, кто точно знает.

– Хорошо, – кивнул Брут. – Тогда за дело. Заберём раненых и уходим отсюда. – Бывший сотник оглядел логовину, будто бы с тоской. Остановил взгляд на Ричарде. – Спасибо, приятель. Жаль, едва познакомились.

Ричард только плечами пожал: в жизни так случается.

✧☽◯☾✧

С того момента минуло уже… сколько? Половина дня, не меньше. Закат. И по-прежнему за ними никакой погони. Хорошо. Значит, не зря он про местные тропки узнавал и о нужных людях справлялся, отправляясь сюда. Пригодилось. Разве что следом всё ещё шёл этот травник или монах, или кем он там был? Себастиан. Прям как банный лист пристал. И с одной стороны, свободный же человек, пускай ступает куда ему вздумается. Но вот с другой – раздражал. Увязался как-то странно, ни ближе, ни дальше, ни в сторону. Чего хотел – помалкивал; чего добивался – тоже непонятно. Но и тумаками прогнать его вроде как не за что. Пока, во всяком случае.

Ричард в очередной уже раз, не выдержав, обернулся:

– Ты же вроде в деревню хотел возвращаться? – прокричал он Себастиану.

– Нету больше деревни! – донеслось в ответ. – Мне теперь нужно в город!

– Ну так и иди туда! Другой дорогой! – ругнулся Ричард и продолжил путь.

Это уже их дюжинная за сегодня перебранка. Сначала Пекарь всерьёз думал кулаки об него почесать, чтобы отстал. Затем швырялся в монаха камнями. Под конец иссякла даже брань. Теперь он лишь время от времени пробовал прикрикнуть на Себастиана, чтобы тот валил прочь, но это ни к чему не приводило. Чаандиец всё это время шёл молча, не вмешиваясь.

В конце концов, Ричард махнул рукой. Словно почувствовав это, монах стал потихоньку их нагонять. По чуть-чуть, понемногу, по шажочку. И вот он уже идёт с ними вровень.

Шли они через непаханые, поросшие бурьяном и дикими травами поля. Огибали овраги, обходили холмы, встречали и провожали резвящийся здесь тёплый летний ветер. Двигались к мелкому рыбацкому посёлку, у которого и названия вроде как не было.

Зато там должен обретаться нужный сейчас человек.

– Фу-ты ну-ты! – воскликнул хозяин одной из хибар, открыв дверь и увидев на своём пороге вымазанного запёкшейся кровью чужеземца, лысого улыбчивого простака в рясе, и ещё третьего – человека вроде серьёзного, с тяжёлым взглядом, вот только что он в такой компании забыл? – Чего изволите, господа хорошие? Улова сегодня нет, хаты не сдаём.

– Нам бы того, любезный, на тот берег переправиться, – отвечал Ричард. – Нисон Ригс тебя на этот счёт советовал спрашивать. Слыхал о таком?

– Нет, не слыхал, – с каменным лицом проговорил хозяин хаты, что для своих означало: «Конечно друзья, чувствуйте себя как дома, сейчас всё устроим!» – Ну и… сколько вас?

– Двое, – ответил Ричард.

– Трое! – встрял Себастиан.

Хозяин удивлённо уставился на монаха. Затем, вопросительно, на Ричарда.

– М-да, – прицокнул Пекарь, утирая с лица. – Один момент, сейчас решим.

Сам закрыл перед хозяином дверь его же хаты, повернулся к Себастиану, вынул стилет из-за пояса, ухватил того за грудки и…

– У меня есть предложение! – выдал единым порывом монах, хотя на его лице и тени страха не таилось. – Де-ло-во-е. Вас всенепременно заинтересует!

– Чего? – выдохнул Пекарь.

– Мне нужно добраться до города, а затем – до драконьей святыни. Я, разумеется, заплачу. И немало! Но сперва, будь так любезен, вскрой-ка эту вещицу. Там как раз ваша оплата.

– Вскрыть? – всё так же недоверчиво вопросил Ричард. – А с чего это ты взял…

– Чутьё, – улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой монах и сунул Ричарду под самый нос богато украшенную шкатулку.

Ричард ослабил хватку. Вернул стилет за пояс.

– Ну-у, допустим… – проговорил, беря шкатулку в руки.

Провозился он с ней немало. Всё потому, что отмычек с собой не брал. Пришлось орудовать калёной спицей, выгнутым «как надо» рыболовным крючком и парой зубцов, отломанных от обычной вилки, – всем, что нашлось в хате рыболова. Впрочем, не беда, ибо Ричард и сам проникся интересом: замок не так прост, да и шкатулка выглядела дорого-богато. Пожалуй, этому странному монаху он мог бы оказать услугу-другую за одну лишь эту коробочку; а если внутри действительно хранилось что-то ценное, то на это следовало хотя бы взглянуть.

Пока Ричард возился, Себастиан сидел в лодке напротив него, беспрестанно что-то перебирая в пальцах и бормоча. Молился небось – монах всё-таки. Чаандиец оставался молчалив, хотя и у него на лице, при слове «оплата», зародился некий интерес. Ну а лодочник… таких обычно называли: нем как могила. Хороший люд, по таким сразу видно, что неболтливы и проблем не создают.

– Вот… зараза! Заело кажись. Ух! – Ричард надавил чуть сильнее, что-то лопнуло, и шкатулка отворилась настежь. – Готово, монах! Фу-у, пылища.

И впрямь из шкатулки, стоило её открыть, пахнуло смрадом, но Себастиан тотчас же руками всё это развеял. Лишь запах странный остался, как в дождливый день. Однако никто даже не чихнул.

Все трое заглянули в шкатулку. Там, в нише из синего атласа, лежало писчее перо исключительной работы. Настоящий шедевр даже на первый взгляд. Серебряное, с витиеватым долом для чернил, изысканным рубином посерёдке и оперением на удивление мягким, сделанным, по-видимому, всё из тех же серебряных нитей, но какому мастеру такое под силу? Сама вещица без проблем воображалась в руке не просто высокопоставленного клерка, но без малого Наместника! А уж от одной мысли, сколько монет можно за неё выручить, голова шла кругом.

– И ты хочешь сказать, – у Ричарда в глотке пересохло, – что пожалуешь нам эту диковинку за то, что мы тебя с одного края острова на другой доставим?

– Именно! – Себастиан вёл себя так, будто слов «ценность» и «деньги» для него не существовало. – Оно мне ещё понадобится для некоего дела, ну а после – вы станете его полноправными владельцами. Делите его, как вам заблагорассудится. Ну что, по рукам?

Такеда и Ричард переглянулись, будто уже сто лет в обед друг другу не только закадычные друзья, но и честные подельники. И неизвестно, как там чужеземец, но вот Пекарь-то сразу предположил, что где-то здесь загвоздка или подвох закрался… но в чём именно, пока не знал, а значит, придётся выяснять по ходу дела.

– По рукам, – ответил он и за себя, и за чаандийца, а тот и не думал перечить.

– Превосходно! – захлопал в ладоши Себастиан. – Вы об этом не пожалеете.

Глава третья

Монета на кончиках пальцев

Неро Вандегард

Я хорошо помнил то время, – даже сам тот момент, – когда убедил отца устроить меня в военную академию. Я хотел стать солдатом, как и он сам; мечтал стать егерем. А о белолигийских егерях тогда ходило немало бравых легенд! Непревзойдённые разведчики, мастера скрытности и засад, асы в обращении с луком и арбалетом, диверсанты. Егерю могли пожаловать чин тысячника, даже если он из простолюдинов; платили кавалерийское довольствие; нередко рыцари избирали егерей своими оруженосцами, – притом приглашали присоединиться к себе, а не просто повелевали.

От шести до десяти лет муштруют на егеря; набирают мальчишек и девиц из первородных, годков девяти-десяти, чаще знатных, но и простецов не реже, если хорошо себя показывают. Меня благодаря отцу взяли в одиннадцать, а после двух лет обучения вернули в семью. Вновь разгорелась смута. Никс-Кхортемские кланы, поговаривали, сызнова взялись за оружие: впали в немилость у правящих господ, жгли прибрежные селения, грабили торговые баржи, угоняли в неволю всех, кого выйдет захватить в разбойничьих набегах.

Вот только я-то знал, что враки всё это! Вовсе не разбоем живёт земля призрачного снега!

Вот только заяви об этом во всеуслышание, разве послушают? Меня, равно как и остальных юнцов, хотели отправить на границу. Там, дескать, закалка пойдёт быстрее. Ну и, разумеется, ни я, ни отец, ни уж тем более мама не желали, чтобы моя стрела – случайно либо же злонамеренно, – пролила хоть каплю кхортемской крови. Или и того хуже: от северянской хладокаленной стали пролилась бы моя собственная.

Мать надоумила, отец похлопотал, и вот меня вернули в семью, разорвав контракт и спалив его обрывки в жаровне. Помню я, – не сумел тогда сдержать слёз. Слёз радости и одновременно горя. Пришлось мне свыкаться, хотя военный быт я по-прежнему уважал. Уважал почти в той же мере, что и – как я про себя их называл, – своих кровных собратьев. Невзирая на то, из каких кланов и родов те происходили. Все северяне, кого мне довелось знавать лично, как на подбор были добрыми друзьями и верными товарищами.

И вот стою я сейчас меж сожжённых домов моей родной деревни, а гвардеец треплет меня за плечо и повторяет раз за разом, мол: да не переживай ты, парень, это всё северные дикари, но ныне-то они свои клыки знатно пообломали. Говорит: больше сюда не сунутся.

И что прикажете мне думать опосля этих слов? Что чувствовать?..

Я глазам своим поверить не мог. Да в общем-то и не верил! Смотрел на прогоревшие остовы, на закопчённые пепелища, а каждый раз, едва лишь моргая, видел за закрытыми веками целёхонькие хаты, как раньше. Будто наваждение какое. Сон наяву. Кошмар тогда уж.

Снова шагнул вперёд, но гвардеец одёрнул. Сжал моё плечо чуть сильнее. Велено ему не пускать меня в деревню, пока отец Славинсон не уладит с комендантом; а я сам до того потерян, что даже разозлиться на него как следует не мог.

Голова болела. Дышалось как-то с трудом. Дрожали руки. Время от времени со щёк я утирал слезы, но те катились без моего ведома, – это не я плакал, это они сами. В голове, словно камешки в банке, гремели предположения одно нелепее другого; а над всем этим довлеют слова моего прежнего наставника из военной академии, Сайруса Абендена, который говорил: «Беда всегда приходит не ко времени. Но вовсе не потому, что она такая сука. Просто ты в тот момент оказался к ней не готов». Во время моего обучения этот человек за мной вроде как приглядывал. То ли по просьбе отца, то ли чтобы из меня вышел толк, то ли по доброте душевной. Но он прав, как и всегда, – к такому я не готов.

Да и можно ли в принципе подготовиться к чему-то подобному? Едва ли.

Гвардейца, что удерживал и неумело меня успокаивал, окликнули.

– Слушаю, господин десятник, – отчеканил тот, не ослабляя хватки.

– Можешь пустить парня, это вопрос решённый. Пусть осмотрится.

– Так точно, господин десятник. Разрешите рассказать ему, что да как?

Молчание. То ли десятник кивнул, то ли головой покачал. Думаю, покачал.

– Так точно, господин десятник! – отсалютовал гвардеец, развернул меня к себе и опустился на колено. – Ну вот, парень, теперь всё по уставу. Ступай, сам на всё погляди. Особо там не копайся, а если чего найдёшь – не утаивай, а неси сюда. Всё понял?

Я кивнул, но, клянусь, сделал это просто чтобы меня уже пустили.

Гвардеец утёр с моих щёк свежие слезинки и слегка подтолкнул в сторону пепелищ. Даже не знаю, сдвинулся бы я иначе с места или так и остался стоять. Но уже после первых неуверенных шагов ноги сами понесли вперёд. Домой. По старой памяти я шёл по натоптанным тропинкам, хотя сейчас их никак не разглядеть. Трава повсюду пожухла от жара, а та, что нет, – почернела от копоти. Каждым шагом я тревожил облачка невесомой залы.

Дом. То, что осталось от него. Отец на своём веку выстроил богатое жилище, но теперь это лишь груда обломков. Не сильно-то больше, чем все прочие. Огонь всеяден. А ещё он ненасытен.

– Мама? – позвал я, незнамо зачем. – Папа?

Нет ответа. Разумеется, ведь некому отвечать. Вся деревня, за вычетом рыскающих всюду гвардейцев, пуста. Ни следов битвы, ни тел, ни уцелевших, ни свидетелей.

И никто не ответит, что здесь произошло на самом деле.

Несмело ступая, я прошёл глубже. Аккуратно, стараясь не тревожить царящую разруху, как если бы мог, словно по звериным следам, прочесть о всём приключившемся. Но – увы. Вокруг лишь горелое дерево, истлевшие ткани и припаленные разбитые миски и горшки. Едва ли смогут они поведать правду. Обогнув очередную торчащую, словно почерневшая кость, балку, я опустил ногу, и что-то хрустнуло под пятой. Осколок закопчённого оловянного зеркальца, заморского сувенира, что ещё от деда остался. Дрожащей рукой я поднял его, пальцем стёр нагар. В нём отразился юноша, несчастный и перепуганный, успевший где-то попачкать лицо в саже; а сажу ту прорезали всё те же следы недавних слёз; да сколько могут они литься сами собой?! Не сразу в отражении я признал себя.

Я выронил осколок, как если бы тот обжёг пальцы. Почувствовал боль, но это я не порезался, нет. Это досада и горечь во мне так стремительно сменились страхом. Спотыкаясь, я пошёл прочь из разрушенного дома, а через мгновение уже бежал и только оставив деревню в дюжине ярдов позади, сумел взять себя в руки и остановиться.

Само это место, прежнее моё жилище, вдруг почудилось мне озлобленным и чуждым. И хуже того, в голову взбрело, что всё это – моя вина! Будто сожжённый дом немым укором обвинял меня в произошедшем. Это, мол, не что иное, как жестокая кара за произошедшее в библиотеке! Возмездие за неуёмное любопытство. И сколько ни зажимай ушей, эти предположения и догадки не замолкали.