Пламя в Парусах

Я вновь устроился на своём живописном холме и вперил взгляд в морскую даль, питая пару-тройку смелых надежд, что дракон вновь появится в небе. Надежд пустых и безосновательных, несбыточных, но столь приятных в этот добрый вечер. Я не сразу заметил, как ко мне подсела Лея. В руках она держала кружку с парящим питьём, источающим ароматы хвои и жжёнки, а из холщовой сумки выглядывала пара медовых калачей. Губы мои задёргались в желании скрыть улыбку. Внутренне я уже вовсю хвалил собственную прозорливость, но разум мой был вне всякой меры захвачен мыслями о далёком.

– Приветик! – забавно пропищала Лея. – Что, в дальние дали смотришь?

Я не ответил. Зачем бы? И так ведь очевидно.

– Слушай, – продолжила она, – я хотела извиниться перед тобой. Я вовсе и не собиралась рассказывать твоему папке, что ты баклуши бьёшь, просто… В общем, вот! – Она выудила один из калачей и протянула его мне. – Мир?!

Я принял угощение. Взглянул ей в лицо, хотя глубокая задумчивость всё также сильно владела мной.

– Ну ми-ир же!.. – с надеждой повторила она.

Я надломил калач и вручил ей половинку. Разумеется, у меня и в мыслях не было на неё обижаться. Лея мне, пожалуй, нравилась, да и дня не проходило, чтобы хоть одна из деревенских бабушек не заикнулась о сватовстве. Просто… я и сам не знал, в чём дело.

Мы посидели ещё немного, молча и притулившись друг к другу, лакомясь угощением. Мысли мои начали потихоньку возвращаться из заморских странствий, и когда я уже собрался поведать Лее обещанное, она неожиданно воскликнула:

– Ух ты, смотри, преподобный тоже тут! – радостно воскликнула девушка, указывая на мост, переброшенный через нашу речку. А затем, переведя взор вновь на меня, удручённо добавила: – О-ох нет!.. Только не это.

Голосок её задрожал, и, на самом-то деле, ей имелось отчего переживать.

Для Падымков существовал только один «преподобный». То был отец Кристофер Славинсон, глава небольшого удельного аббатства по ту сторону реки, которое едва ли кто припомнит, как называлось-то. Проживали там не более дюжины человек, которые нечасто покидали стены святого дома. Сам же отче Славинсон – совсем другое дело. Богослов являлся хорошим другом нашему селению, давним приятелем моим родным, да и мне самому – добрым товарищем. Он хоронил моего деда; освещал моё чело и нарекал именем, когда я родился; и он же, позже, учил меня грамоте и счёту. Преподобный долгие годы оставался единственным священником на десятки миль вокруг.

Но отчаяние Леи вовсе не тем вызвано.

Приезд отца Славинсона означал мою скорую поездку в город, ведь когда выпадал такой шанс, меня не могли удержать все поцелуи и все медовые калачи мира! И хотя отправляться в путь уже порядком поздновато, в удовольствии посетить Гринлаго я не намеревался себе отказать.

– Эй! А ну стой! – взвизгнула Лея, схватив меня за рукав рубахи, когда я сорвался с места. – Ты обещал! Ты же обещал, Неро, всё-всё мне рассказать, ну же!..

То ли мне показалось, то ли слезинки и впрямь блеснули в её красивых глазах. «А ведь действительно, я обещал, – подумалось мне. – Нехорошо получается». Я сдержал собственную поспешность, мысленно обругав себя последними словами. В голосе Леи плескалась обида за это, без малого, предательство, и сердце моё скорбно сжалось. Я притянул её к себе и легонько обнял.

– Прости, пожалуйста, – прошептал я. – Я не думал, что так получится. Обещаю, что привезу тебе какую-нибудь интересную книжку и буду читать её всю ночь напролёт. А ещё перескажу все-все рассказы того чаандийца.

Лея шмыгнула носиком:

– Правда?

Я вынул из её сумки калач и вручил ей же.

– Правда-правда!

Она улыбнулась и чуточку зарумянилась. Признаться честно, у меня и самого щёки горели, что угли в кузнечной жаровне. Я подумал: «Не поцеловать ли её?», но при одной только мысли о подобной смелости голова пошла кругом. Отец прав был на этот счёт. «С женщинами и на войне нужна одна и та же смелость», – частенько повторял он. Понемногу я постигал и эту его науку.

Отец Славинсон. Пузатый мужичонка в летах, с лысеющей макушкой и курчавой бородой, в потёртой церковной рясе, роспись которой давно стерлась от бесконечных стирок. Священных регалий и символов веры он не носил. Его «символом веры» являлся бурдюк с тем, что покрепче, однако, спроси меня кто, – я бы и дня не смог припомнить, когда б взгляд и мысли преподобного затуманивались даже на краткий миг.

Восседал он на козлах своей старенькой и скрипучей телеги, которую тянула лошадка по кличке Эль. Несложно догадаться, кто её так назвал.

Распрощавшись с Леей, я поспешил прямо к нему. Телега преподобного как раз съехала с переброшенного через сток запруды мостика, а сам возничий не переставал напевать весёлую песенку. Слов не разобрать, но по опыту я знал, что речь там шла о каких-нибудь небывалых событиях – навроде таких, где герои священных писаний пропадом пропадали в публичных домах тем дольше, чем сомнительнее за теми водилась репутация. Разумеется, исключительно с целью спасения заблудших душ от греха распутства, не иначе.

Таков был отец Славинсон. Даже в своём юном возрасте я понимал, что он являлся ужасным священнослужителем… но оставался очень хорошим человеком и умудрённым наставником.

Увидав меня, спешащего навстречу, он оборвал песнь, прочистил горло и заговорил:

– Ох ты, ох ты! Кто же этот молодой человек, что самым первым так торопится поприветствовать старого священника?! Неужто это ты, малыш Неро? Я едва тебя узнал – воистину, растёшь ты не по дням, но по считаным часам.

Я улыбнулся, сложил руки на груди в священном знамении и шутливо поклонился.

– Полноте вам, святой отец! – ответил я, подражая храмовой помпезности в голосе. – И месяца не прошло с момента вашего последнего визита.

– Правда?! Что ж… как удивительно время летит. Я, пожалуй, готов бы поклясться, что в прошлую нашу поездку ты не сгибаясь мог пройти под днищем телеги… Ну да ладно. Запрыгивай-ка на козлы, мальчуган, да рассказывай: как там поживают добрый Брут и прекрасная Энилин?

Я взобрался, но не на козлы, а сразу в телегу. Там лежали кули и вязанки тканей из овчины и крапивы, бутыли настоек и масел, переписанные книги и всякое прочее, – словом, всё то, за счёт продажи чего аббатство и существовало.

– Отец, как и всегда, в добром здравии, преподобный, да и матушка тоже, – ответил я, завалившись на что-то мягкое и вперив взгляд в стремительно темнеющее небо. Откуда-то издалека послышались отголоски громовых раскатов. – А вот вы сегодня поздновато собрались.

– Добро, добро, – отвечал тот, пропустив моё замечание мимо ушей. – А у вас, как я погляжу, сегодня празднество! А повод каков?

Я рассказал преподобному о появлении дракона и обо всех прочих событиях сегодняшнего дня. Он слушал, кивая и многозначительно восклицая, а по поводу крылатого исполина заявил, что ничегошеньки не видел, хотя мне в это не верилось. Напротив, я решил, что это именно появление дракона и привело его сегодня к нам… Хотя какая в сущности разница?

Отец Славинсон время от времени возил немногочисленные товары аббатства в Гринлаго, а вместе с ним отправлялась и немалая часть того, что производилось в Падымках: от варенья и резных фигурок из кости и дерева, до клея, пеньки и малой пушнины. Нередко и контрабандисты передавали что-то до города.

И неизменно в каждую такую поездку я отправлялся вместе с ним.

Причин тому несколько. Гринлаго удачно расположился в самом сердце острова, а потому добро, товары и господский оброк со всех окрестных селений свозились туда. Вот в городе и выросла своя торговая фактория; а я, поскольку тяготел к счету и наукам, сделался для отца Славинсона постоянным компаньоном. Мотал на ус всё, чему становился свидетелем, постигая премудрости торговли и товарообмена, раз уж разрешали. Ну и ему помогал, разумеется. Всё лучше, чем целый день строгать балки, шастать по лесам да мечтать заглянуть за горизонт. Хотя лес я любил.

Ну а ещё в Гринлаго есть библиотека! Словами не передать, как сильно я любил тайком пробираться туда, когда прочие дела оставались позади. И не собирался отказывать себе в этом удовольствии, раз выпал шанс. Жаль, не дождался сегодня прихода контрабандистов, ну так не страшно, за пару-тройку дней моего отсутствия никуда-то они не пропадут.

Остановив телегу, отец Славинсон приветствовал жителей Падымков, извинился за поздний приезд, угостился у праздничного стола и приступил к переписи того, что деревенские желали отправить с ним на продажу. Я же побежал домой – запрятать чужеземную монету, которую уже целый день с собой таскал, так-то она мне понравилась, а также собирать вещички: несколько листков пергамента, мое собственное гусиное перо и небольшую склянку чернил про запас. И, разумеется, подходящую случаю одежду.

Тёмную и неприметную, с охотничьими сапогами с загнутым мысом из самой мягкой кожи.

✧☽◯☾✧

Не сказать наверняка: это горная гряда на горизонте таки сподобилась поглотить солнце или хмурые тучи окончательно сокрыли его от людских глаз? На землю опустилась несвойственная для этого времени потьма; поднялся ветер, мелкая морось то и дело била в лицо. Кожу стало пощипывать от колючего холодка, и, взглянув вверх, я без труда отыскал там отсветы Призрачной луны. Когда та появлялась на небосводе, – холодило даже в самый погожий денёк. Такие дела. Одним словом, погодка такая, что и свинью нестыдно в дом запустить. Ещё недавно я считал, что воодушевление сего дня ничто неспособно умалить; сейчас же с тем собою я радостно вступил бы в жаркий спор.

Однако делать нечего. Товары погружены, нужные бумаги заполнены, а сам я ни за что бы не посмел отпустить доброго священника одного в путь-дорогу. Отцу Славинсону предлагали спокойно переночевать в Падымках и отправиться поутру, но он упёрся, заявив, что, дескать, ожидает его некое крайне важное дело, кое негоже задерживать на потом. Что это за дело, он, разумеется, сообщить не захотел.

Я вновь взглянул вдаль, – туда, где надеялся увидеть хотя бы проблеск закатного солнца. «Это просто непогода, – напомнил себе. – Кто станет опасаться дождя или там грозы?» Хотя Лея немного побаивалась. В этот самый момент сверкнуло, и миг спустя докатился громовой раскат, настолько мощный и жестокий, что птицы целыми стаями со своих насестов посрывались.

– Сын, ты точно уверен, что хочешь отправляться сегодня? – послышался отцовский голос, когда звуки мира начали понемногу возвращаться.

Своими могучими ручищами он ухватил меня за под мышки и помог взобраться в телегу. Для своих годков я выглядел более чем взросло, но в отцовских руках по-прежнему ощущал себя мелюзгой, – такого он был богатырского сложения.

– Конечно, отец, как и всегда. Сегодня – особенно! У меня доброе предчувствие, – ответил я, улыбнувшись, но соврал.

Несмотря на всю необычность сегодняшнего дня, несмотря на празднество, несмотря… ни на что, – на душе у меня становилось тем неспокойнее, чем пуще темнело небо. И в то же время всё моё нутро жгло от предвкушения, когда библиотека вновь окажется в моём распоряжении. Шершавую пыль ветхих томов я уже ощущал на кончиках пальцев, а запах пергаментной бумаги нет-нет, да и угадывался в порывах озорного ветра. И всё же…

Очередная волна хладной мороси оросила с головы до пят, и я, озябши, вздрогнул. Но сделал вид, что мне она нипочём.

Отец с улыбкой покивал и сходил за своей старой накидкой из воловьей шерсти. Той самой, оставшейся у него со времён службы на Никс-Кхортемском пограничье. Она правда тяжеловата для меня, – ощущалась, как взваленный на плечи мешок соли, – зато ей нипочём ни дождь, ни снег, ни даже стрела. А хмурое небо и впрямь выглядело так, словно готовилось разразиться не каплями, но стрелами. К тому же пересчитывать зарубки от мечей на дубовой материи – отдельное удовольствие.

Я сразу в неё и укутался. Настал момент прощания.

– Тогда в добрый путь! – заключил он, приобняв мать. – Сын, береги себя и веди…

– Веди себя, как подобает взрослому. Разумеется, отец! Разве когда бывало иначе?

Они с матерью заулыбались. Бывало конечно же. И не раз.

– И не имей привычки перебивать отца, младшенький! – с улыбкой отрезала мама. С охоты она вернулась ещё к началу празднества и даже облачилась в нарядное платье, хотя женскую одежду на дух не переносила. Взглянув на преподобного, она добавила уже более серьёзно: – Добрый Кристофер, ты ведь присмотришь за этим юным негодяем?

– Разумеется, Энилин, слово даю, – отозвался тот. Славинсон, как и я, тоже разжился походным плащом, укутавшись в него с ног до головы, а лошадку свою от непогоды укрыл попоной из вощёной кожи. Эль держалась молодцом, не капризничала. – Не переживайте, друзья мои, со мной ни один проказник не забалует. Всё будет по воле Всевышнего! Уповайте на Светлого Гайо… хм, даже в такую непогоду. До скорой встречи!

Преподобный щёлкнул вожжами, и телега, со скрипом и чавканьем грязи из-под осей, тронулась с места. Проводить нас вышла едва ли не половина деревни: даже старик Пит, хотя он единственный относился к Славинсону предвзято. Даже Лея, хотя гроз она побаивалась и на дух не переносила столь же сильно, сколь и высоты.

Даже Себастиан. Он вроде человек разговорчивый, но большей частью держался особняком. Ну а ныне, видно, в честь гульбища, изменил своим привычкам.

Я попрощался с ними со всеми.

Проезжая мимо старого домишки пекаря, что единственный стоял на отшибе, я не без удивления приметил того чаандийца – Такеду, – которого не видел с самого утра. Он делил веранду с незнакомцем: крепким мужиком среднего роста, с тёмными коротко остриженными волосами и основательной щетиной. Окажись я к нему ближе, наверняка разглядел бы ещё и нос с горбинкой; а прищур и отсюда виден. Значит, это и есть наш новый пекарь Ричард. За недавним праздничным столом я его вроде приметил, но совершенно не рассмотрел; а дальше он и вовсе куда-то подевался. «Стеснительный, наверное, – подумалось мне. – Как все добряки». И тем удивительнее казалось то, что они с чаандийцем так скоро нашли общий язык.

Уступив мимолётному порыву, я приподнялся и помахал на прощание им обоим тоже.

На удивление, Ричард ответил! Облокотившись на поручень, он зажал курительную трубку в зубах и поднял освободившуюся руку. Значит, правду Лея о нём сказала: человек он хороший, такое видно сразу.

Эх, милая моя Лея…

Жаль, я тогда не знал, что вновь увидеть её мне уже не суждено.

✧☽◯☾✧

Дождь обрушивался прибоем, то усиливаясь, то ослабевая. А вот ветер ни на миг не оставлял попыток сорвать с головы капюшон и забраться под одежду. Отец Славинсон затянул какую-то заунывную песнь, а мне пришло в голову получше укрыть поклажу под брезентом, – его края то и дело вырывало из креплений хладными порывами, а товарам лучше не мокнуть зазря.

«Тише едешь – дальше будешь», – истина для наших мест. По ощущениям, времени прошло всего ничего, а Падымки уже скрылись из виду. Будто поросшая колея, по которой мы катились, пролегала тут просто так, и вела хорошо если к обрыву с живописным видом на море, а то и вовсе оканчивалась ничем. Потому-то в нашу деревню так редко попадали путники из Гринлаго и других ближайших поселений. Они знали, что вдоль реки, на границе с лесом, есть некая дорога.

«А куда ведёт-то она?»

«Да уж поди ведёт куда-нибудь…»

На том разговоры и оканчивались.

Единственными нерегулярными, но узнаваемыми посетителями для Падымков оставались сборщики податей, гвардейские конные разъезды да дворфские торгаши, – последние забредали в основном по ошибке, с пути сбившись. И жаловались ещё, что, мол, невозможно ж ориентироваться на местности без гулкой скалы над головой, а лишь глядя на солнце и эти точки в ночной темноте.

Но они хотя бы весёлые, байки травили, диковинные штуки показывали. А вот мытарям у нас лучше б вообще не появляться! После них всегда что-то недоброе приключалось.

Сверкнуло. На этот раз особенно ярко. И грохот такой – утробный, аж речка рябью пошла.

Я вынырнул из-под накидки, хотел спросить у преподобного: правда ли, что гроза случается из-за божьего гнева? Он же всё-таки священник, должен знать! Но замолк на полуслове, ничего не произнеся. Отец Славинсон явно пребывал не в духе и свою песнь уже не распевал, а недовольно бубнил. А может и просто бурчал. Вероятно, гневается на то дело, что вынудило его отправиться в дорогу. Я тогда целиком обратился в слух, надеясь расслышать интересные подробности. Но всё впустую. Преподобный заметил, что я притих, и захлопнул рот на замок. Вот я и остался ни с чем.

С новой силой зарядил дождь.

Раз уж беседа не задалась, я глянул на небо, желая полюбоваться Призрачной луной или хотя бы её отблеском среди туч. Но даже та пряталась хорошо. Хотя она по-прежнему где-то там, уж я-то знал: покуда не поглотит её горизонт, будет ощущаться особенно зябко. Сколько её ни высматривай, лишь очередную тяжёлую каплю лбом поймаешь, и потому я вновь закутаться в накидку. Завернулся как в одеяло, нахлобучил капюшон на всю голову и скоренько пригрелся.

Дождей нечего боятся, ведь в Никс-Кхортеме их не бывает – там снежные бури! И ничего, норды живут, путешествуют, тяжбы решают, не жалуются. Вот и нам нечего.

Под такие-то и смежные с ними мысли я сам не заметил, как задремал.

✧☽◯☾✧

Не сказать наверняка, сколь долго длился отдых, но пробудили меня лязг железа, чавканье грязи под десятками пар сапог, а ещё голоса! И тут стоит принять моё удивление на веру, ведь все подобные звуки для нашей са́кмы и впрямь были не меньшей редкостью, чем дракон на горизонте. Особенно в столь поздний час. И в эдакую гадкую погоду.

Я встрепенулся. Поднялся с места немного неловко и потянул капюшон с лица, но вышло так, что холоднющая дождевая вода, собравшаяся в складках, полилась мне ровнёхонько за шиворот. Как вышло мне при этом не вскрикнуть – даже не знаю. Но то, что я перед собой увидел едва прояснился взор и отступили корчи, поразило куда сильнее, чем эта немилосердная побудка:

Мимо телеги брёл целый отряд белолигийских гвардейцев: промокших до нитки, в грязных по самые колени ботфортах, с лицами хмурыми, что грозовое небо. Шли свободным строем, даже не пытаясь чеканить шаг; арбалетчики рядом с мечниками, большинство – без щитов или павез, и почти никто не носил уставных накидок. А это непорядок.

Вёл всех их пеший командир, который топал во главе и которого я признал лишь по белой кайме его плаща. Вернее, белой она была когда-то, но ныне выцвела до оттенка гнилых свинячьих зубов. А ведь ещё по военной академии я помнил, что за подобную небрежность грозил трибунал. Одно дело: попачкать офицерский плащ в крови и грязи во время боя, и совсем другое – довести его до состояния тряпки на марше; когда державе угрожают разве что волки да сбрендившие от жары оводы. Ну и непогода ещё. Гвардия – это тебе не просто наёмная стража! Доблесть и дисциплина ценились здесь дороже довольствия и наград.

И тем не менее ладонь моя сама сжалась в кулак и рванулась к груди. Простое военное приветствие, когда не знаешь, кто перед тобой… ну или заспанный. Солдатский быт я уважал, потому не отсалютовать служакам было выше моих сил. Жаль только, что привычка сработала раньше, чем я углядел неладное. А ведь оно более чем очевидно.

Мне неведомо, как это заведено в других белолигийских провинциях, но в нашем краю гвардейские разъезды наведывались в города, хутора и сёла хотя бы раз в месяц. Просто чтобы показать всем и каждому: гвардия – бдит.

Для Падымков, правда, это создавало немало неприятностей: моей матери и другим нордам приходилось пережидать в лесах – они на этой земле вне закона. И ведь иногда на несколько дней затягивалось! К тому же худо будет, если офицеры вдруг выведают, что наши с контрабандистами якшаются. Тут уж простым выкупом, как со сборщиками податей, дело наверняка не разрешится.

То-то их у нас в деревне недолюбливают. Пусть я юн ещё, но в таких вещах уже соображал.

Что же до этих встреченных нами гвардейцев, то тут совсем другое:

Да, солдатам дан приказ выдвигаться, и они его выполняли – тут всё понятно, приказы не обсуждаются. Но хотел бы я взглянуть на того, в чью светлую голову пришла мысль отправить гвардейцев на марш сейчас, в такую-то погоду! Ради чего, интересно? Почему не конный разъезд? Почему командир отряда сам шлёндает по грязи, вместо того чтобы ехать верхом? Почему он так неопрятен; почему идёт во главе колонны, где его легко сразит стрела снайпера, а не в центре или хотя бы в арьергарде? И ещё с десяток других «почему».

Мне пришло в голову, что отряд, вероятно, просто впал в немилость у командования, вот и отбывает повинность. Но тогда возникает другой вопрос – вопрос уставного оружия, ибо с ним тоже всё неладно. Гвардейские подразделения снаряжались и вооружались не абы чем, формировались не как попало, но под конкретную задачу; и плох офицер, который пошлёт солдат с мечами на конницу, не выдав им ни единого копья. У проходящего же отряда я углядел всего понемногу: длинные сабли, палаши, пару бердышей, топоры, рогатины и даже окованную дубину. С миру по нитке.

Хотя всех прочих перещеголял некий тип, шедший вровень с командиром. Возвышался он на целую голову, а свой абсурдно большой меч – длиной без малого в человеческий рост! – небрежно взвалил на плечо и нёс без видимых усилий. Доводилось мне видеть всяческое двуручное оружие в академии, но чтоб такое – ни разу. Слишком длинная рукоять, слишком широкая гарда. Будто бы со знамени сорвали полотнище и взяли его за клот. Такой меч выглядел неудобно и непрактично… но, грозно, тут уж не поспоришь.

Да и сам хозяин меча – своему оружию под стать. Заместо доспеха носил богато украшенную куртку с пышными рукавами, но нисколечко даже не пытался защитить её от непогоды. Сам он был лыс, начисто выбрит, улыбчив и светлоглаз. На его лице застыло выражение прямо-таки блаженной беззаботности, и этим своим напускным дружелюбием он, признаться честно, пугал до икоты.

Однако мне и в голову не пришло отвести взор. Разглядывал я его с интересом; и его, и всех прочих гвардейцев. Сам же лысый силач, заметив моё любопытство, усмехнулся и чуть подбросил меч на плече. Вроде как устраивая его поудобнее. Но так, чтобы тот «случайно» показался из ножен.

А затем в голос рассмеялся. Это моё изумление его развеселило, не иначе. А всё потому, что клинок огромного меча оказался не обычным, прямым, как у всех прочих мечей, а волнообразным, будто само пламя драконово! Зачем оно так причудливо выковано, я и малейшего представления не имел, однако сразу догадался, что оружие совсем непростое.

Как и сам этот человек

Это был наёмник! Настоящий наёмник, а не какой-то там гильдейский смутьян.

Но тут на меня зло зыркнул уже сам командир отряда, и вот под тяжестью его лихого взгляда я опустил глаза.

Отряд прошествовал мимо, а один из последних гвардейцев со злобной усмешкой вдруг взял, размахнулся шестопёром, коему на поясе не виселось, вот он к руке и прилип, – да и саданул по телеге, ощутимо нас встряхнув. Даже Эль испуганно фыркнула. Ну а мы с отцом Славинсоном притихли и сделали вид, будто колесо в яму попало, вот и тряхнуло. Все радости этого дня как корова языком слизала. Хорошо ещё, что только по телеге, а не по темечку кому-то из нас.

Только когда гвардейцы достаточно отдалились, и спины их стали не больше фаланги пальца на вытянутой руке, мы с преподобным выдохнули.

– Фу-ух. Ну дела… – произнёс он дрогнувшим голосом.

Но в отличие от него, я из себя и слова выдавить не мог. Горло будто чужой рукой сдавило. И покуда гвардейский отряд окончательно не скрылся из виду, не отпускало.

Лишь после этого у меня получилось взять себя в руки.

– Проклятье… – выругался я прям при священнике. – Может… может, это новобранцы? Или просто отряд такой разудалый, что позволяет себе всякие неуставные вольности, а, преподобный?!

– А? Что? – вопросил отец Славинсон, не иначе как позабыв, что я еду с ним. – А-а!.. Ох не знаю, малыш Неро. Не знаю. И, видит Гайо, знать не хочу! Пущай идут с богом, да куда подальше.

Я отвернулся и вновь взглянул на пустующую ныне дорогу позади нас. Дрожь прошлась по всему телу от затылка и до самых пят. Пальцы сами сжались в кулаки.

– Идут в Падымки, – заметил я. Куда ж ещё могли идти этой дорогой? – Ещё этот наёмник… Отец Славинсон! Может, того, ну, повернём обратно, как думаете?!

Я аж сам собственным словам не поверил. Преподобный глянул из-за плеча и уставился на меня, аки филин на полёвку. Глаза округлил – того и гляди клюнет. Но пухлый священник ответил вполне рассудительно:

– Ну, повернём мы, и что? И дальше-то чего делать будем, ась?

И верно, никакого ответа у меня на это не нашлось. Опередить гвардейцев у нас возможности нет, да и будь иначе, чем это поможет? А попробуем, и командир заподозрит, что мы предупредить своих и скрыть какую-нибудь тайну спешим. Уж точно ни к чему хорошему не приведёт.