- -
- 100%
- +
Она почувствовала, как её тошнит.
Не от еды. От мысли.
– Почему мне об этом не рассказывали? – спросила она. – Почему в сказках о Хоре говорят только: «он страж, он честный, он режет лихо, но разумно»?
– Потому что сказки нужны, чтобы дети не боялись засыпать, – ответил Терон. – А не для того, чтобы они рвались под землю исправлять ошибки богов. – Пауза. – Но ты – не ребёнок. И не «простая».
Она стиснула пальцы.
– Он… – она вернулась к главному, – …всё ещё режет?
– Да, – сказал он. – Везде, где к Сердцу подбирается что‑то «лишнее». Скверна, например, – самую грубую он до сих пор рубит. Но… – он чуть покачал головой, – …когда меч слишком долго точат и подпитывают, он начинает рубить там, где тоньше. Но мечом сложно вырезать красивую фигурку.
– Фермы, – чуть слышно сказала она. Слово само всплыло. Её сны ещё не показали ей залов с личинками, но чувство «неправильного выращивания» уже сидело.
Терон посмотрел на неё пристально.
– Кто тебе это слово сказал? – резко спросил.
– Никто, – честно ответила. – Просто… почувствовала, что где-то там есть те, кто «не Песнью рожден».
Он молчал дольше обычного.
– Ты видишь глубже, чем многим позволено, – произнёс он наконец. – И это… – он выдохнул, – …опасно. Но, пожалуй, уже не остановить.
Он положил руку ей на плечо.
Не как учитель ученице. Как человек, который боится, но всё равно толкает другого в тьму.
– Есть вещи, – сказал он, – о которых в Обители тебе всё равно не скажут никогда. Даже мне. О заключённом. О том, что под ним. О том, что сделали Мара и Вал, когда пытались его обуздать. – Он сжал пальцы. – Мара и Вал – знают одно, вероятно Правду. Писцы – второе, может то же самое, может нет. Люди? Как обычно ничего не знают. Тебе придётся собрать это самой.
– Зачем мне это? – спросила она. – Я… не бог. Я… не Хранитель. Я…
– Ты – та, в чью Песнь уже вписана нота Моста, – оборвал он мягко. – Ты – дочь тех, кто полез в Сердце без разрешения Писцов. И та, кто сама туда полезет, нравится тебе это или нет.
Она молчала.
Внизу, под мрамором, ударило ещё раз.
На этот раз отчётливее.
Где‑то в глубине мира тяжело вздохнуло Сердце. И в этом вздохе, помимо привычного «живём», был другой аккорд: «трещим».
Мирия прижала ладонь к стене.
Холодный камень Обители не мог передать ей всего – но уже не скрывал.
Совсем глубоко, под залами, под храмами, под городами, под лесами, грохотала и шевелилась машина, собранная богами. И какой‑то голос – не Терона, не Мары, не Хора – негромко, но настойчиво шептал:
«Кто ‑ то должен сюда спуститься.
Кто ‑ то, кто не боится не вернуться прежним».
Она ещё не знала, что это шёпот Писцов.
Пока для неё это был просто сон наяву.
Но в эту ночь, если она опять увидит в темноте купол и лежащую под ним мать, у неё уже не останется иллюзий: Малый Круг – не просто круглый узор на полу зала. Это живая, трескающаяся Темница, где заключён не только Хор, но и слишком много чужих жизней.
И её собственная Песнь уже тянется к этому
Глава III. Зал Новорождённых
«Глядя на звёзды, удобно думать о вечности. Глядя
на очередь душ, начинаешь думать
о чьей‑то бухгалтерии».
Терон
***
В Обители было немало мест, о которых Мирии говорили так:
– В него ты ещё успеешь войти, когда станешь старше.
– В него ходят по особому зову.
– В него… не ходят без надобности.
Зал Новорождённых стоял первым в этом негласном списке.
Официально – зал Форм. Неформально – место, где Мара «принимает» новых, а старых исправляет. Ей показывали его только на витражах и схемах. Сами двери всегда были запечатаны словом «позже».
После сна о Малом Круге и разговора с Тероном слово «позже» перестало её устраивать.
Коридор к залу не отличался от других.
Тот же белый мрамор, те же прожилки света, те же нишы со светильниками. Только чем ближе она подходила, тем плотнее становился воздух. Свет в стенах здесь был тусклее, будто не хотел отвлекать от главного.
Двери Зала были не резными, не украшенными. Гладкий каменный проём, в который вставлены две створки из серого камня, потемневшего от времени. На высоте человеческого роста – круглое углубление, в нём – плоский диск с тремя пересекающимися кругами.
– Сюда приходят только по зову, – говорил ей когда‑то один из Певцов. – Или по приказу Совета.
Сейчас ни зова, ни приказа не было.
Была руна, которую Терон показал ей мельком, будто случайно, в один из прошлых уроков.
«Это – нота доступа, – сказал он тогда. – Запомни. Не спрашивай пока куда именно».
Она запомнила.
Пальцы дрогнули над диском, выстраивая в воздухе невидимый узор. В Обители ноты накладывали не столько руками, сколько намерением. Именно правильно оформленная мысль была ключом ко всему.
Руна легла на камень.
Дверь не распахнулась с гулом – просто внутри что‑то щёлкнуло. Тяжесть ушла. Одна створка медленно отъехала в сторону.
Холодный, сухой воздух Зала коснулся лица.
***
Внутри было почти темно.
Никаких окон, никаких видимых источников света. Лишь из середины зала струилось мягкое, ровное сияние – не жёлтое, не белое, а слегка голубоватое, как свет зимней луны в морозном воздухе.
Мирия переступила порог.
Пол под ногами был из мрамора, как и почти всё здесь, но не гладкий, а чуть шероховатый. Стены поднимались вверх без украшений, терялись во тьме. Никаких колонн, никаких изображений. Всё внимание – вверх.
Воздух был плотный, как в церкви после службы. Только вместо запаха ладана – лёгкий, еле уловимый запах дождя. И ещё – того, что в Обители привыкли называть «озоном Песни»: когда слишком много Силы концентрируется в одном месте.
Над центром зала висели сферы.
Не две и не три. Десятки. Сотни. Тысячи.
Каждая – с человеческий кулак или чуть меньше. Полупрозрачные, словно выточенные из тончайшего стекла. Внутри каждой – Свет. У одних – яркий, ровный, тёплый; у других – тусклый, с серым оттенком; у третьих – еле заметный, как уголёк под пеплом.
Они не висели в хаосе.
У сфер был свой порядок.
Ближе к центру – самые яркие, новые. По кругам к краям – тусклее, слабее. Гдe‑то у самой стены висели почти погасшие – как старые лампы перед последним мигом.
Мирия стояла, запрокинув голову.
– Это… души? – прошептала сама себе.
В детских сказках о Зале Новорождённых говорили так:
«Там, под куполом Обители, висят будущие жизни, как капельки воды перед первым дождем. Мара берёт их по очереди, вкладывает в тела, которые сейчас ещё спят в утробах, там, за пределами Обители, в Мирре».
Сейчас это выглядело не как сказка.
Это была очередь.
Сферы мерно дрожали, как дыхание. Иногда одна из них чуть вспыхивала сильнее, словно кто‑то к ней прикоснулся невидимой рукой.
Она сделала шаг вперёд.
На самом краю взгляда мелькнуло движение.
В тени возле стены, там, где сферы почти не светились, показался силуэт – кто‑то в белой тунике, с платком на голове. Фигура замерла, увидев её, затем бесшумно, почти слившись с тьмой, отступила в сторону и исчезла за колонкой, которой, как ей казалось, раньше не было.
Здесь есть кто ‑ то ещё.
Эта мысль пронзила её, как игла. Но ноги всё равно пошли вперёд.
***
Она не знала, можно ли трогать сферы.
Ей всегда говорили:
– Не вмешивайся в Песнь.
– Души – не игрушки.
– Одно неверное прикосновение – и нить порвётся.
Но после ночи, в которую она уже «упала» в сам Малый Круг во сне, разница между «можно» и «нельзя» стала размытой.
Она подняла руку.
Одна из сфер висела чуть ниже остальных. Свет в ней был ровный, но не ослепительный. Она тянулась к ней, как младенец тянется к ладони матери.
Пальцы коснулись.
Стекло не было ни холодным, ни тёплым. Оно было «как кожа»: в меру упругое, чуть влажное.
В тот же миг зал исчез.
Не было ни Обители, ни мрамора под ногами, ни сфер над головой. Она стояла в другом месте – высоко, почти там, где в сне она видела Малый Круг.
Перед ней – опять тот самый купол.
Теперь ближе.
Чёрная поверхность с рунами, частью знакомыми, частью – нет. Изнутри доносился глухой, тяжёлый ритм: дун… дун… дун. При каждом ударе руны поблёскивали тусклым, болезненным светом.
Над куполом – Мара.
Та же, что во сне. Только теперь она видела детали: как рядом с её виском проходит тончайшая нить, тянущаяся к верхнему Куполу; как по её груди тонкой, почти невидимой линией идёт трещинка, похожая на высохший шрам.
«Она… трескается», – подумала Мирия с ужасом.
Но её внимание отвлекло другое.
Мирр. «Сверху.»
Как если бы её подняли на большую высоту и дали увидеть Мирр целиком.
Леса, горы, реки – всё вписано в сферу. Но взгляд неизбежно тянулся к одному месту: там, в середине материка, в землю был вбит чёрный «осколок».
Не башня, не гора – кусок чего‑то чужого. Его края были рваными, поверхность – местами гладкой, местами покрытой трещинами, как стекло после удара.
От него вверх тянулась тонкая, почти невидимая нить – к самому центру купола Темницы.
По этой нити шло движение.
Часть Силы, которая должна была идти через Малый Круг «наверх», уходила в сторону, к этому Осколку. Часть – обратно.
Словно кто‑то пробил дополнительную дырку в своде и теперь качал через неё сколько хотел.
– Это… сейчас? – прошептала она. Голос её растворился в пустоте. – Терон никогда не говорил об этом…
Её мысль прервала «тень».
Где‑то между Осколком и Малым Кругом, в тёмных слоях подземных залов, она увидела фермы.
Не отчётливо. Как если бы смотрела через толщу воды.
Комнаты, набитые телами, похожими на людей… Но не правильными, искаженными. Все они были помещены в какие-то сосуды, висящие рядами как грозди. И над всем этим – одна и та же Сила, дёргающая нити: направляя, отбирая, гася лишнее.
Хор.
«Всё не так как выглядит», – прозвучал в ней чужой голос. – Я держу, но мои Силы на исходе. Мне нужно питаться, иначе купол треснет.
Не грубый, не злой. Скорее – уставший. Как у стражника, который видит очередного ребёнка возле колодца.
«Ты можешь присоединиться, девочка Мары. Пока ещё есть время».
Она хотела ответить – крикнуть, спросить, обвинить, – но не успела.
Кто‑то дёрнул за нить.
Она упала обратно – в зал сфер.
***
Первое, что она почувствовала, – холод.
Пол под ней был каменным, жёстким. Щека, лоб, ладонь – всё болело, как после удара. Кожа в месте, где она касалась сферы, пекла, будто туда приложили лёд, а потом – огонь.
Сферы над ней всё ещё висели.
Но одна – та, к которой она тянулась, – «почернела».
Не сразу, не целиком – изнутри, как если бы пламя, наоборот, пошло внутрь и сжигало Свет по крупицам. Через несколько вдохов от прежнего сияния не осталось и следа. Осталась пустая, мутная оболочка.
Мирия села, мотнув головой.
Мир поплыл.
Во рту был вкус ржавчины. В ушах – гул: не Песнь, не шёпот, а тупой, глухой звон, как после удара по колоколу слишком близко.
Где‑то на краю зрения мелькнула тень.
Тот самый человек в белой тунике, прятавшийся в стороне, теперь стоял в проёме двери. Он посмотрел на неё серьёзно, без испуга и без участия. На мгновение их взгляды встретились.
Он слегка поклонился – не ей, а… «Залу». Как будто удовлетворён: «она увидела». Потом вышел, бесшумно прикрыв створку.
Он… знал, – мелькнула пустая мысль.
Она поднялась, держась за ближайшую колонну, и впервые за всё время почувствовала, что стены Обители «не рады» ей.
Не враждебны – насторожены, как дом, в который притащили чужую грязь.
Сферы над головой мерцали. Те, что висели ближе к центру, светились ровно. Те, что на краях, слабо тряслись. Одна, в дальнем ряду, мигнула и погасла, даже без её участия.
***
Мирия вышла из Зала Новорождённых шаткой походкой.
Коридор казался длиннее, чем обычно. Свет в стенах – тусклее. Служители, попадавшиеся навстречу, отворачивались слишком быстро, будто не видели её. Или делали вид, что не видят.
У одного из поворотов она заметила то, чего раньше не было.
Тонкая, словно начерченная ножом, трещина в мраморной облицовке. Не большая – чуть длиннее ладони. От неё вверх и вниз шли едва заметные, как паутинка, отростки.
Она остановилась, провела по ней пальцем.
Камень под подушечками был прохладным. И под этим холодом, очень глубоко, шла лёгкая дрожь.
«Сердце», – подумала она.
Пульс Малого Круга, который она видела во сне, теперь отдавался буквально в стенах Обители. Не громко, не так, чтобы падали люстры, – но «постоянно».
– Ты не должна была туда ходить одна, – сказал за спиной голос.
Она обернулась.
Терон стоял на несколько шагов дальше, прислонясь к колонне. Он выглядел ещё более усталым, чем утром. На платке, обмотанном вокруг запястья, проступило новое тёмное пятно – чернила или кровь, не поймёшь.
– Но ты же… – вырвалось у неё, – …ничего не сказал.
Он усмехнулся.
– Если бы я тебе сказал «иди», – ответил, – это была бы моя вина. – Он указал подбородком на трещину в стене. – Но я хотел сходить туда вместе с тобой. Но теперь есть трещины – и они твои.
В этом была жестокая честность.
– Что… – она сглотнула, – …значит, что одна сфера… потухла?
– То, что одна жизнь пойдёт иначе, чем была записана, – сказал он тихо. – Иногда – не хуже. Иногда – хуже. Мы не всегда можем узнать. – Он посмотрел на неё. – Но теперь ты знаешь: любое прикосновение – меняет. Ты хотела правды. Вот она.
Она прижалась спиной к камню.
В груди снова ударило «второе» сердце – то самое, из сна. Её собственный пульс смешивался с глухим биением мира.
– Я не хочу… – выдохнула она.
– Я тоже, – понял ее без лишних слов Терон. – Но Сердцу, увы, всё равно, чего мы хотим. Его интересует, кто «может».
Он снова положил ей руку на плечо.
– Ты просила правды, Мирия, – напомнил он. – Правда – это не только красивые легенды о Троих и Кругах. Это ещё и пустые сферы, трещины в стекле и мальчики, которые бегут из тёмных дыр, бормоча «что-то про не таких, как мы». – Он посмотрел ей в глаза. – Ты готова к этой правде?
Она не стала отвечать.
Внизу, под мрамором, ударило опять.
И где‑то далеко, в горах, варился в кошмарах Аллай, единственный выживший. Его «там не люди» уже подбиралось к уху Андрогаста. А в Обители, под витражами, одна девочка впервые поняла, что «сама» стала трещиной в чужом камне.
Глава IV. Покои Мары, Совет, Побег
«Иногда легче молиться за умирающий мир,
чем пустить туда ребёнка с руками
по локоть в правде».
Терон
***
Дорога в покои матери всегда казалась Мирии длиннее, чем было положено.
Не потому, что путь был особенно запутан. Просто каждый шаг к этим дверям тянул за собой то, что она ещё «не сказала» – и то, что уже «знала» и не могла развидеть.
Коридор, ведущий к покоям богини, отличался от остальных мало.
Те же стены, тот же мрамор, тот же свет. Только здесь он был мягче. Прожилки в камне светились не ровным белым, а чуть золотистым – как свет, проходящий через тонкие осенние листья. Светильников в комнате не было – весь свет излучали сами стены.
Перед дверью стояли двое стражей.
Не люди с копьями – Певцы, усиленные рунами. На их туниках поверх обычного знака Обители был вышит ещё один: круг, перечёркнутый тремя линиями, и маленький завиток сверху – знак, что они «при назначении».
Они видели её с детства.
И всё равно, когда Мирия подошла ближе, один из них автоматически поднял руку, как будто хотел, что‑то сказать по уставу.
– Леди Мирия, – начал он, – Совет…
– Совет может подождать, – перебила она. – Мама…нет.
Тон у неё был не дерзким. Просто «усталым».
Стражи переглянулись. По голосу Мирии было понятно, что за её интонацией скрываются глубокие чувства, и останавливать дочь на пороге матери они не хотели.
У того, что стоял справа, на лбу выступила тонкая полоска пота. Левый чуть опустил взгляд – не в знак покорности, в знак «нежелания спорить».
– Войдите, – сказал он.
Дверь была тяжёлой.
Мирия толкнула створку обеими руками, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость. За столько лет она запомнила каждую царапину на этом дереве – это было едва ли не единственное «живое» дерево в Обители, не обращённое в камень.
Внутри пахло тишиной.
Не травами, не лекарствами, не благовониями – их здесь почти не было. Пахло тем самым, что остаётся в комнате, где давно «никто не говорит вслух».
Комната была простой.
Высокий свод, несколько узких окон под самым потолком, завешенных тонкой тканью, чтобы не пугать светом. Стены – без картин и украшений. Только в нишах – по одному сферическому светильнику, внутри которых тлел мягкий, ровный огонь.
В центре – ложа.
Не трон, не алтарь. Просто низкое, широкое ложе из камня, покрытое тонким слоем ткани поверх не очень толстого упругого матраса. На нём – Мара.
Сейчас она не была богиней витражей.
Лицо бледное. Не мертвенно – прозрачно. Скулы тонкие, губы чуть сжаты. Веки опущены. По вискам, шее, рукам шли те самые «нити», которые Мирия видела во сне: тончайшие, почти невидимые световые волоски, тянущиеся сквозь свод палаты «выше», к Куполу, и «ниже», к Сердцу.
Грудь её под тканью едва заметно поднималась и опускалась. Движение было не её – Песни.
Мирия подошла.
Села на край ложа. Так, как делала, когда‑то в детстве, только тогда ей разрешали. Тогда мать ещё улыбалась и гладила её по голове. Сейчас – не пошевелилась.
– Мама, – сказала она негромко.
Слово прозвучало чуждо в этом зале. Здесь чаще срывалось «Владычица», «Мара», «Матерь Душ». «Мама» здесь было слишком личным.
Ответа не было.
Она неловко рассмеялась – без смеха.
– Знаешь… – начала, чувствуя, как в горле собирается что‑то острое, – …мне тут рассказывали, как вы красиво всё сделали. Круги, Купол, Песнь. Как ты души… отбираешь, чистишь, отправляешь куда надо.
– Только никто не сказал, – продолжила, – что в этом зале есть такие, как я. – Она ухмыльнулась криво. – Неправильные. Ноты между строк.
Она стиснула пальцы на покрывале.
– Я видела, как Хор сидит в Темнице. – Голос становился резче, чем она хотела. – Я видела Формы, что трескаются. Я экспериментировала с одной… – она задержала дыхание, – …и одна сфера в Зале потухла.
– Скажи, когда вы с Валом полезли в Сердце, – шёпотом сказала она, – ты уже носила меня?
Слова повисли в тишине.
– Ты… – она судорожно вдохнула, – …лежишь здесь, кормишь своей Силой эту яму. Я вижу тебя в видениях лежащей над самим куполом – ты с ним связана слишком тесно. А наверху Писцы уже пишут, что твой мир «слабый свиток». – Она сжала зубы. – А мне они оставили роль… чего? «Моста»? Расходника? Очередной трещины? Интересного нового опыта?
Глаза защипало.
– Я не просила, – сорвалось. – Я не хотела быть… этим. Я не хотела, чтобы через меня кто‑то правил твои же ошибки. Или ошибки Хора. Или Писцов.
Она почувствовала, как внутри поднимается злость.
– Почему ты мне ничего не сказала? – спросила она уже громче. – Почему ты тогда, когда ещё «говорила», – не рассказала, что под тобой Темница, что под ней Формы, что есть Фермы, где людей выращивают как… как каких-то личинок?
Последнее слово вырвалось само, с привкусом увиденного в чужой голове Аллая, хотя она его не видела ещё глазами.
– Я… дочь, – выдохнула она. – Я должна была знать. Или хоть… иметь право выбора.
Рука Мары лежала на покрывале – открытая, пальцы чуть согнуты.
В детстве эта рука казалась ей неуязвимой: тёплой, сильной, способной одним движением унять любой страх. Сейчас ладонь была лёгкой, как у больной.
Мирия протянула свою.
Дотронулась.
Кожа была тёплой. Не горячей, не холодной – «ровной». Как у человека, которого держат в одном состоянии, не давая ни умереть, ни проснуться.
В тот миг, когда её пальцы легли на пальцы Мары, что‑то дрогнуло.
Не рука.
Песнь.
Едва заметный «отклик» по нитям, тянущимся из Мары к Сердцу. Как если бы, где‑то далеко внизу на миг перестала срабатывать одна из заслонок, и в систему попало постороннее дрожание.
Мирии показалось – или ей дали почувствовать – крошечную, почти невесомую мысль:
«Вижу».
Она прижала ладони сильнее.
– Я боюсь, – сказала она тихо. – Боюсь, что буду просто смотреть, как наш мир ломается. Боюсь, что стану такой же, как Терон: знающим и… бессильным.
На слово «бессильным» Песнь вокруг чуть дрогнула. Возможно, совпадение. Возможно – само Сердце «обиделось».
– Я не хочу лежать тут, как ты, – добавила она. – И не хочу сидеть в Темнице, как он. Но я… хочу хотя бы попытаться что-то исправить.
Она отпустила руку.
– Так что… – выдохнула, – …если ты всё ещё слышишь, не держи меня здесь. Лучше пусть мир убьёт меня сразу, чем я буду умирать по капле, как ты. Прости меня за мои жестокие слова. Я люблю тебя, мама. Но я должна что-то сделать.
Это не была молитва.
Решение.
Она поднялась.
Перед тем как выйти, обернулась ещё раз.
Ничего не изменилось.
Мара лежала так же. Нити шли так же. Светильник в нише чуть дрожал. Но Мирии казалось, что где‑то глубоко, под слоями чужой Песни, «что‑то» всё‑таки сдвинулось.
Она не знала, что в этот момент по своду над Обителью прошла тончайшая трещина – ещё одна, к уже имеющимся. Писцы наверху сделали пометку: «Мост двинулся».
***
Совет Обители собирался в зале, который больше напоминал не священное место, а хорошую шахматную доску.
Квадратный, высокий, без витражей. Стены – голый мрамор. В центре – круглый стол из тёмного камня, вокруг – кресла. На стене напротив входа – старый, потускневший от времени символ: тот же круг с тремя линиями, что на знаке Обители, только без блеска. Без подсветки.
Мирии в этот зал входить не положено.
Но сегодня её вызвали.
– Леди Мирия, – сухо произнёс один из Певцов, встречая её у двери. – Совет желает поговорить с тобой о твоих… поступках.
Слово «поступках» прозвучало с явным привкусом «выходок».
Внутри за столом сидели семь человек.
Троих из них она знала по именам: Миран, настоятель Обители, пожилой мужчина с белыми, как снег, волосами и взглядом, в котором усталость давно победила большинство эмоций; Леди Синна, отвечающая за Зал Душ; и Терон – не рядом с ней, а «в кругу».
Это было непривычно – и немного неприятно.
Он всегда казался ей чем‑то вроде «связующего звена» между ней и Советом. Сейчас он был по ту сторону стола.
– Подойди, – сказал Настоятель.
Она подошла, остановилась на расстоянии пары шагов. Не кланялась – здесь так не требовалось, но и голову не задирала.
– Нам сообщили, – начал один из Певцов, чей голос она раньше слышала только за витражами, – что ты «самовольно» входила в Зал Новорождённых.
«Сообщили» – значит, тот человек в белой тунике не просто выглядывал. Он «наблюдал».