- -
- 100%
- +
– Как это?
– Они сказали, что просто входят в неё, как в дверь, и всё… А потом так же выходят, когда захотят.
– И что они там видят?
– Они сказали, что я сама увижу, когда зайду…
– И ты была там?
– Пока у меня не получается. Но девочки обещали помочь. Вот только не знаю, хочу я этого или нет…
Я повернулся и внимательно посмотрел на неё. Теперь она казалась мне старше, намного старше меня. Но это была не телесная старость, а какой-то большой опыт множества прожитых жизней, что прослеживался во взгляде и медленных движениях.
В один из похожих друг на друга дней девочки вновь пропали, и мы сразу поняли, что они больше не вернутся, никогда. К вечеру Глаша совсем сникла – она шептала что-то неразборчивое себе под нос и тихонечко плакала. А на следующее утро я не нашёл и её.
К чаше я больше не притрагивался, то ли боясь потревожить дорогих сердцу людей, то ли обидевшись, что они не взяли меня с собой. Я потерял всё. Больше не хотелось ни есть, ни двигаться, ни смотреть, ни даже дышать. Я просто лежал на боку, поджав колени к груди, и пел себе колыбельные, стараясь уснуть, но сон тоже покинул меня. Не зная, сколько прошло дней, а может быть недель, но вышло так, что дом впустил Лёлю Горбуна. Он без труда вошёл и, увидев меня лежащим на полу, стал что-то говорить, но я не понимал его. Слова казались бессмысленными звуками. После долгой тирады его лицо исказилось от гнева, и он с выкатившимися от злобы глазами стал пинать меня в живот. Боли я не чувствовал и, как тряпичная кукла, отлетал от его тяжёлых ног всё ближе к стене. И тут он заметил на подоконнике её – блестящую чашу с ослепительно-белой колотушкой. Лёля рванулся к ней, но, зацепившись за меня, растянулся на полу, разбив себе лицо. Его руки всё-таки схватили чашу, но не удержали, и она с колокольным звоном упала и покатилась прямо на меня…
Вокруг была белая пустота. Вернее, это была просто пустота, но мне почему-то казалась белой. В ней было всё и ничего одновременно, и моё понимание себя было таким же пустым. Чтобы хоть что-то появилось, я создал небо. Оно было похоже на дряблый живот старой женщины, родившей всех героев этого мира. Затем я опустил взгляд вниз и дал этой женщине родить песок, что стал твёрдым полом моего дома. Потом я увидел стены, скользившие ввысь, с множеством окон, из которых выглядывали лица – бесчисленные лица моих пациентов.
Водопады счастья Хатшепсут
Собака с остервенением грызла грязную тряпку в лучах заходящего солнца, чьё огромное багровое тело неумолимо скрывалось за высотками под шум автомобилей и мирный гул пешеходов.
Женщина, как обычно в это время, печально смотрела в окно, наблюдая происходящее за ним, и думала о чём-то своём.
– Светлана Игоревна! – прервал временное забытьё чей-то знакомый голос.
Она вздрогнула от неожиданности. Повисший в воздухе звук что-то в ней пробудил, и она вспомнила отца. Его мёртвое, расплывшееся в пьяной довольной гримасе лицо. Это произошло прямо у неё на глазах.
После очередного возлияния он сидел на перилах балкона и курил. Заметив Светку, стал ей приветственно махать и что-то восторженно кричать. Она махала в ответ и улыбалась. Затем – два нелепых взмаха руками, и отец перекинулся вниз. Как в замедленной съёмке, он падал так же, как сейчас садится солнце. Только у самого асфальта тело ускорилось и глухо ударилось о поверхность.
Светка подбежала, ещё не веря в случившееся, и увидела то самое лицо. Оно улыбалось, оно было счастливо. Под ним во все стороны растеклась бордовая лужа, такая же, как и солнце сейчас.
Девочка любила отца. Он – её, по-своему, как собака любит своего хозяина: фанатично, безусловно, ничего не требуя взамен. Но это продлилось недолго. Светке тогда было всего тринадцать лет. Ей очень шло её имя – Света. Светлая девочка с непропорционально большими, всегда влажными глазами, готовыми расплакаться. После смерти отца её мать замкнулась в себе и общалась с дочерью болезненно, напряжённо, как будто боялась, что и она так же внезапно исчезнет. И даже спустя много лет, когда Светка преобразилась в Светлану Игоревну, натужность в их отношениях всё равно осталась.
– Светлана Игоревна, вы закроете? – осторожно продолжил воплотившийся голос коллеги.
– Да, Ниночка. Идите.
– А вы почему не собираетесь?
– Скоро пойду, не беспокойтесь.
Нина, цокая каблуками, быстро выскользнула из кабинета и скрылась в темноте коридора. Светлана посидела ещё немного и, тихонько охнув, стала одеваться. В кармане брюк зазвенел телефон. Не с первого раза поймав его на гладкой подкладке, она ткнула пальцем в экран и приняла вызов.
– Да, мам?..
В ответ мать грудным голосом пожаловалась на погоду и стала перечислять всё то, что нужно купить в магазине.
– Хорошо, до встречи. Я уже вышла. Скоро буду на остановке.
Автобус, выплюнув из себя десяток человек, поглотил новых и, крякнув, тронулся дальше. Светлане удалось устроиться у окна. Со спины кто-то больно напирал, по ногам била чья-то сумка. Всё было как всегда: душно, неудобно. Одиноко.
Светлана любила тепло, поэтому в эту зиму, накопив за три года денег, побывала в Египте. Две долгожданные недели пронеслись быстро, точно сон. И теперь, когда появилось время, она смаковала свои воспоминания, полузакрыв глаза. Сейчас ей опять вспомнился экскурсовод Маиф – высокий красивый араб. В группе было три молодые пары, все остальные – женщины бальзаковского возраста. За совместно проведённое с ними время Светлана так ни с кем и не сдружилась. Она держалась особняком, не очень внимательно слушая долгие рассказы Маифа. Было видно, что экскурсовод избалован вниманием женщин, а потому ведёт себя высокомерно. Отвечая на вопросы, он всегда выжидал, когда слушатели замолчат, и только после начинал вещать на смешном русском, коверкая слова и, где не надо, смягчая согласные. Несмотря на это, кажется, все женщины в группе были тайно в него влюблены. Точёный профиль Маифа полностью походил на описание Мефистофеля. Светлана тоже любовалась им. Он даже несколько раз приснился ей.
Уже на исходе второй недели Маиф подошёл к Светлане и, отпустив какой-то нелепый комплимент, пригласил немного пройтись.
– Сета, вы хороший, красивий женщина, но почему-то сильно зажатый и одинокий. Тебе надо раскрыться, надо вылупиться из себя. Что тебе мешает?
– Я не знаю, – со смущением ответила Света и поправила волосы.
– Сета, ты очень похожа на Хатшепсут. Только не смейся, но я часто вижу её во снах. Встретив тебя впервые, я подумал, что это она пришла ко мне. Может, это правда?..
– Нет, я не Хатшепсут.
– Но можно я буду тебя сейчас называть так? Мне очень надо.
– Хорошо.
– Пойдём, я тебе кое-что покажу. Это поможет тебе стать настоящей Хатшепсут.
Маиф нежно взял её за руку и повёл за отель. Через несколько домов они зашли в открытые двери двухэтажного здания, которое оказалось тренажёрным залом. Было пусто, только где-то в глубине горела жирным жёлтым светом одинокая дежурная лампа.
– Смотри, Хатшепсут, внимательно смотри за мной! Я покажу тебе одно упражнение, которое ты будешь повторять каждый день. Оно поможет устранить все твои проблемы, и ты воспаришь над собой. Даже не сомневайся. У тебя всё получится.
Маиф отошёл в сторону и, опустившись на колени, замер. Несколько мгновений спустя его корпус плавно поднялся, а руки и ноги начали медленно производить завораживающие движения, больше похожие на танец волн.
– Смотри внимательно, Хатшепсут. Теперь это всё твоё! Всё-всё! – почти пропел Маиф.
Однообразно он всё повторял и повторял свои па. Светлане стало казаться, что она слышит музыку. Маиф начал ускоряться, от этого у неё закружилась голова. Ойкнув, Светлана упала в обморок. Увидев это, Маиф остановился, взял Светлану на руки и отнёс в номер.
Затем – долгий перелёт домой в белом самолёте с красными крыльями и бесконечное разглядывание фотографий, раздаривание знакомым магнитиков и прочих маленьких сувениров.
Затарившись в магазине, Светлана вышла на мороз и поплелась домой. Снег поскрипывал под ногами. Нос неприятно щипало, а глаза слезились. Добравшись до подъезда, она долго возилась, отыскивая в карманах ключ от домофона. Неожиданно дверь открылась, и перед уставшим лицом Светланы предстал, дымя вонючей сигаретой, кривоногий сосед снизу. Не поздоровавшись в ответ, он смачно сплюнул себе под ноги и отправился куда-то налево. Светлана, бедром придерживая дверь, протиснулась внутрь. Лифт не работал, потому на шестой этаж пришлось добираться пешком, перекладывая сумку из одной руки в другую. Ручки больно впивались в мягкие ладони, вырисовывая на них причудливый орнамент. Возле квартиры она остановилась и, бросив сумку на коврик, расплакалась. В подъезде было тихо, так что всхлипы гулко разносились, отражаясь от стен. Внизу что-то скрипнуло. Света быстро утёрла глаза красной ладошкой и позвонила в дверь. Через минуту послышались шаркающие шаги матери.
– Ну наконец-то! Светочка пришла! Ты почему так долго, моя красавица? Уже ужин остыл. Заходи скорее! – радостно протараторила мать, жестом приглашая дочь на кухню.
Проговорив это приятным грудным голосом, от которого в детстве Светка так быстро засыпала, когда ей пели колыбельную, мать пошаркала в кухню. В этот момент Светлана вспомнила свой недавний сон. Он был необычен. Всю ночь женщина ничего не видела, но до пробуждения слышала красивую чарующую музыку. Ту самую, которая звучала в её голове, когда Маиф показывал упражнение.
Прошло уже больше недели после возвращения с отдыха, но она так и не решалась исполнить этот танец. Что-то в нём пугало Светлану, или она просто не верила, что танец может помочь. Теперь музыка вновь зазвучала в ней, и женщина, откликнувшись на неё, быстро разделась и ушла в свою комнату. Между кроватью и стеной было достаточно места для танца, и Светлана, сама от себя не ожидая, стала двигаться. У неё получалось всё в точности, как у Маифа. Откуда-то взялись эти плавность и пластичность. Даже после нескольких рюмок водки на корпоративах она неуклюже двигалась, когда все танцевали, а теперь – плыла в воздухе. Мать застыла в дверях и наблюдала за происходящим. Увидев её, Светлана смущённо остановилась, запуталась в ногах и упала.
– Светочка, доченька, не ушиблась?
– Нет, мам, всё нормально.
– Какая же ты у меня красивая! Пойдём, накормлю тебя.
Света встала и, обняв мать, пошла на кухню. После первого шага она почувствовала, что что-то поменялось в её походке. Ушло всё натужное, появилась лёгкость и естественность. Теперь ей нравилось ходить. Она испытывала какое-то неведомое ранее наслаждение.
Вся следующая неделя была удивительно удачной: её повысили до начальника отдела; нашлась возможность уходить с работы на час раньше; небольшие проблемы с женским здоровьем, что её постоянно мучили, прошли совершенно бесследно, будто их и не было. В теле появилась необычная доселе лёгкость. Светлана грациозно ходила, высоко подняв голову, отчего большинство встречных стали робеть в её присутствии. Что-то царственное и величественное поселилось в ней благодаря ежедневным упражнениям. Даже в носу теперь она ковырялась так, что можно было засмотреться.
Ещё через месяц, уже на излёте зимы, произошло невообразимое. Светлана перевела с рабочего счёта крупную сумму в одно сомнительное предприятие, и в мае у неё стало столько денег, что можно было не работать около пяти лет при её потребностях. Махинацию никто не заметил, и она, отработав положенные две недели, благополучно уволилась.
По совету знакомого Светлана связалась с успешным брокером, который за несколько месяцев удесятерил её состояние. Всё складывалось как нельзя лучше. В своём счастье женщина, конечно, винила Маифа и его волшебное упражнение.
Однажды, когда летнее солнце нехотя стало садиться, Света поленилась и не стала исполнять танец. Она, досмотрев фильм, укуталась в плед, пожелала матери спокойной ночи и беззаботно уснула. Сон был беспокойным и нервным. Уже к утру Светлане приснился кошмар, от которого она внезапно пробудилась и ещё долго сидела в кровати с широко открытыми глазами, не смея пошевелиться. Казалось бы, ничего необычного и страшного в нём не было. Сначала снился город, где люди, ничего вокруг не замечая, спешили по своим делам. Но отчего-то они стали превращаться в белых толстых гусениц, которые быстро перебирали маленькими лапками, разрушая асфальт. И этот город, населённый гусеницами, стал ужасать её. Перед женщиной высились уже не просто дома, а монстрообразные живые постройки, медленно передвигающиеся вдоль улиц или крутящиеся вокруг своей оси. Их двери поглощали гусениц и испускали вслед за этим шумное чавканье и гулкий хруст. Кошмар сопровождала музыка, чудовищная музыка, разрушающая любые самостоятельные мысли. Она буквально что-то взрывала в голове Светланы, заставляя её делать то, чего она не хотела.
Весь день что-то пыталось подчинить её тело себе, сломать. Эта борьба вызвала простуду, и целую неделю Светлана пролежала в постели с высокой температурой. Мама не отходила от дочери и выполняла все её просьбы, которые сыпались как из рога изобилия. Светлана не узнавала себя. Обычно она была почтительна и вежлива с матерью, а теперь откуда-то взялись злость и желание больше её не видеть.
Поправившись, Светлана ушла из дома и не возвращалась несколько дней. На пятый день после исчезновения, в субботу, она появилась на пороге дома пьяная, невменяемая, в разорванном платье. Как только дверь открылась, женщина рухнула на пол и больше в тот день не вставала. Мать с трудом дотащила её до дивана и, укрыв пледом, отправилась к подруге, до пенсии работавшей врачом-реаниматологом. На следующее утро та осмотрела Свету: два сломанных ребра, обезвоживание, высокое давление. Скорая приехала только через три часа.
В палате Светлана оказалась вдвоём с немощной старушкой, которая безмолвно и неподвижно лежала в углу, словно неживая. Женщина беспробудно проспала двое суток. На третий день она встала и, растолкав кровати по сторонам, насколько это было возможно, судорожно принялась вспоминать движения. Сначала всё выходило очень скверно. Последовательность была не та, да и сами па получались корявыми и нервными. Но вскоре всё пришло в норму, и она вновь стала грациозно танцевать. Воздух вокруг стал будто разряженным и засиял призрачно-голубым светом. Когда усталость взяла своё, Светлана опустилась на пол и вздохнула с облегчением. Что-то чужеродное, поселившееся в ней, насытилось и больше не беспокоило. Она чувствовала, как мышцы и кости были пронизаны волокнами, живущими своей жизнью. Кто-то несравненно сильнее теперь управлял её телом, не забирая сознание. Она встала и ушла домой, никому ни о чём не сказав, как была – босиком и в больничной пижаме.
Затем наступил месяц покоя. Светлана запоем читала книги, ходила на концерты, несколько раз выезжала за город с матерью и непременно в конце каждого дня удалялась и находила время, чтобы проделать свои упражнения. Тогда же у неё в голове родилась идея вновь отправиться в Египет, встретиться с Маифом и попросить объяснений. Вскоре идея переросла в устойчивое убеждение, что, мол, именно так и нужно поступить. Этому стал вторить возникший в подсознании голос, неустанно описывающий все прелести Египта.
С тех пор как Света вернулась из больницы, мама ни в чём ей не перечила и безропотно восприняла новость о том, что они улетают из страны. Как только был получен мамин загранпаспорт, Света наскоро, по дешёвке распродала всё ценное, что у них было, подготовила вещи к длительной поездке, и они вылетели первым же рейсом.
Это был всё тот же белый самолёт с красными крыльями. Сидеть у иллюминатора мама наотрез отказалась, сославшись на страх высоты. Светлана заняла это место и отвернулась к окну, за которым уже через десять минут исчез её родной город и поплыли бесчисленные облака. Мирное гудение полупустого салона усыпляло и успокаивало её. Женщина заснула и спала до тех пор, пока её резко не встряхнуло. Открыв глаза, Светлана очутилась в темноте. Недалеко кто-то возился и, видимо, тихо ругался по-арабски. Пахло навозом и лимонным мылом. Вдруг в конце салона распахнулась дверь, и внутрь ворвался сухой, жаркий воздух. Резко заголосили восторженные трубы. Кто-то громко стал говорить на незнакомом языке. Снаружи молили снизойти богоподобную Хатшепсут, чтобы всецело принять на себя бремя правления государством. Все рабы, недостойные и подошв её сандалий, сейчас преклонили колени и с нетерпением ждали, когда царица спустится к ним. Светлана взяла маму за руку и направилась к выходу.
– Что, дочка? Уже приехали?
– Приехали. Пойдёмте, мама. Видимо, это нас встречают.
За дверью находился огромный шатёр. Трапа не было, но в нём и не было необходимости – у порога на жёлто-белом песке был расстелен зелёный ковёр. Светлана вышла, и восторженные возгласы взорвали воздух. Женщина прошла несколько шагов и обернулась. Теперь на месте самолёта в пустыне лежала гигантская белая гусеница с кожистыми ярко-красными крыльями. Она вяло ими помахивала, отчего горячий воздух поднимал песчаную пыль. Пройдя в середину шатра, Светлана увидела склонившегося мужчину в жёлтой накидке – это был Маиф.
– Госпожа моя, наконец-то вы дома. Я так долго вас ждал.
Он протянул ей чашу и почтительно опустил голову. Светлана отпила несколько глотков, тут же в голове помутнело, в висках застучало и сильно заныло. Глаза застилала пелена, отчего женщина долго не могла проморгаться. Теперь что-то сдавливало её со всех сторон, стало тесно и неимоверно душно. Рядом кто-то ругался матом и сморкался. Наконец Светлане удалось увидеть, что её окружало: салон автобуса, до отказа набитый людьми, быстро нёсся по ухабистой дороге. Когда он подпрыгнул на очередной кочке, где-то сзади заплакал ребёнок. Его резкий, пронзительный голос заполонил собой всё вокруг. Светлана больше ничего не могла воспринимать. Плач материализовался и стал подобен чёрной воронке смерча, который, отрывая части людей, вбирал их в себя и медленно продвигался к женщине.
Витюша
Ночь – это хрупкое время, когда тело безвольно лежит, не подверженное разуму. Когда ты свободен от будничных забот и в голове всплывают мысли, которых обычно не бывает днём.
Иногда что-то невыразительное и незначительное может так сильно повлиять на тебя, что от этого закружится голова и жизнь пойдёт в совершенно другую сторону. И после обязательно задумаешься, а стоило ли вообще в это вникать.
Витюша проснулся в начале четвёртого. Подслеповатые глаза медленно блуждали по потолку и остановились на тёмном пятне. Потом он снова закрыл их и так, оставаясь в блаженной прострации, почему-то стал вспоминать вчерашний день.
Проходя через соседний двор, Витя взглянул на траву, бурно проросшую через песчаник, и понял, что будет скучать по ней. Будет скучать по теплу и долгому солнцу, которое за лето сделало его кожу смуглой и выбелило волосы.
Исход августа был необычайно жарким. В голове неприятно гудело, а в носу больно саднило и хлюпало. Он только что подрался с Женькой Большаковым и Димкой Хлыстиным, которые были на год старше. Повод был пустячным: не поделили, кто первым будет кататься на чёрте, что был одной из четырёх фигур на карусели, недавно установленной дядей Петей на пустыре.
Дядя Петя, а точнее Пётр Фёдорович Долгин, был очень деятельным человеком. Несмотря на то что он работал сантехником в местном ЖЭКе, его интересы простирались далеко за сферу деятельности. На памятном пустыре за это лето он успел поставить три лавки, песочницу, которую администрация долго не хотела заполнять песком, и эту злосчастную карусель. А карусель, надо заметить, была замысловатая. Необычные звери стояли на большой круглой плоскости, приглашая на свои спины детвору, которая с радостью пользовалась такой возможностью.
Первым животным был пингвин с большими, смешно растопыренными крыльями. Со стороны могло показаться, что он хочет взлететь, но не может этого сделать из-за грузного тела, перевешивающего его страстный порыв. Вторым зверем был лев с веснушчатым смеющимся лицом мальчишки. Третьим животным, стоящим между человеком-львом и взлетающим пингвином, был лось. Но он был таким маленьким, что больше походил на пони, у которого выросли гигантские ветвистые рога, опасно склонившие его голову. Четвёртым был тот самый чёрт.
И хотя всем троим было куда усесться, всё равно вспыхнула драка. И Женька, и Витька хотели сесть на страшную, безобразную живность с высунутым красным языком. Димка всегда был в услужниках у Большакова, поэтому они напали вдвоём. Виктор потрогал языком изнутри щёку. Оказалось, что прилетело ещё и туда. От прикосновения боль вспыхнула и стала медленно угасать.
С солнечной полянки, что была на торце одного из домов, неслись радостные крики и возгласы. Пятеро малышей живо крутились вокруг себя и через некоторое время с гиканьем падали на траву, потом вновь вставали и начинали своё вращение. Витя подошёл ближе и остановился. Его чем-то заворожила эта игра, и даже захотелось тоже встать меж ними и закружиться. И тут до него донёсся звон колоколов. Звуки легко неслись, наслаиваясь и перекрикивая друг друга. И вот тогда Витюша не выдержал и, подойдя поближе к детворе, закружился сам. В глазах моментально всё поплыло и смешалось в одно круговое разноцветное пятно. Голову напекало солнце, голоса малышей не смолкали, а он видел только прочную цилиндрическую стену вокруг себя. Но скоро, как ему показалось, загудевшие от усталости ноги подкосились, и он плавно улёгся на траву. Остановившись, Витя увидел, что вокруг никого уже нет и день катится к закату. В голове было легко, и боль совсем пропала, словно её и не было. Витюша встал, отряхнулся и пошёл домой.
В квартире всё было как всегда. Мама с бабушкой сидели на кухне и что-то обсуждали. Наскоро поужинав, он чмокнул обеих в щёки и отправился спать.
Следующий день Витя тоже провёл в кружении, но только на этот раз ушёл подальше, чтобы его никто не видел. Поляну он нашёл идеальную. Ровная земля, поросшая тёмным клевером, была окружена густо разросшимся шиповником, а вслед за ним хаотично росли высокие берёзы. Сегодня Витюша, как и вчера, тоже прокружился до самого вечера. И так стало повторяться каждый день. Он уже видел в этом какую-то жизненную, чуть ли не физиологическую потребность, сравнимую разве что с питанием.
Скоро началась школа. Скучные дни сменяли друг друга, и только после занятий Витюша начинал по-настоящему жить, продолжая свои кружения. Вскоре он заметил, что для того, чтобы заниматься этим, ему нет необходимости куда-то идти или совершать эти движения телом. Витюше стало достаточно начать представлять, как он кружится, и он тут же впадал в это блаженное состояние. Теперь он кружился всегда: и во сне, и просыпаясь для того, чтобы вновь пойти в школу. И в школе на всех уроках он беспрерывно кружился. Теперь сами собой находились ответы на все вопросы – и на те, что задавали другие, и на те, что возникали у него самого.
В конце года, когда все готовились к Рождеству, в ночь с пятницы на субботу, ему открылось невероятное. Не прекращая своего кружения, он понял, что весь мир существует только потому, что он вращается. Он, Виктор Вадимович Хлебцев, ещё совсем такой юнец, двигает мир. Это было сногсшибательно, невероятно и попахивало манией величия. Потом он понял, что занимался этим всегда, только полностью не осознавал этого. Отчасти во снах ему приоткрывалась правда, но как что-то нереальное и не очень внятное. А теперь Витюша, дыша полной грудью, понимал, что на нём такая ответственность и что впредь ему предстоит с этим знанием жить. Он даже заплакал от всего нахлынувшего.
Витюша не понимал, хорошо ему от этого или плохо. Куча мыслей наваливалась разом, и он в растерянности не мог разобраться в своих чувствах, продолжая двигать жизнь.
Прошло ещё полгода, всё оставалось по-прежнему. Витя учился в школе, но так и не смог ни с кем сблизиться. Одноклассники сторонились его, замолкая на переменах, когда он проходил мимо. Но это его не беспокоило. Вечерами он запоем читал книги – они переносили его в дальние страны и давно прошедшие времена.
Однажды в городской библиотеке он случайно наткнулся на книгу в красной обложке без надписи и прихватил её. Вместе с этим он взял «Тартарен из Тараскона» Доде и томик Стругацких, где были «Гадкие лебеди» и «Улитка на склоне», которые он давно хотел прочесть, и с нетерпением ждал, когда книжка освободится. Дома же оказалось, что за красной обложкой скрывается роман некоего Самшита Винициале под названием «Если открыть глаза». Там говорилось о дервише Джалалуддине Руми, который нашёл дорогу к Богу. И, к своему удивлению, Виктор обнаружил, что Руми и его последователи тоже занимались теловращением с непрерывным повторением молитв.
Тут за стенкой в кухне послышались голоса бабушки и мамы: