Новый рассвет. Дом в небесах

Глава 1. Ореол наследия

Зал управления Nexus напоминал одновременно мостик корабля и диспетчерскую большого города. В центре стоял круглый стол с наклонными экранами по краю: каждый сектор — своя консоль, свои графики, свои голоса в наушниках. В геометрическом центре стола, в прозрачном кольце проекторов, находился голографический стол — компактный блок, из которого вверх поднималась голографическая картинка орбиты.

Нура Али Махфуз, старший инженер Nexus и связная ОРБИТЫ по орбитальным щитам и линиям телепорта, привычно устроилась у края приборной панели. Через тонкий металл ощущался знакомый, едва уловимый фон — не от полей, от систем жизнеобеспечения и вентиляции. Поля на новом орбитальном узле ВНС Nexus работали тихо, почти беззвучно: все показатели в пределах, контуры в дежурном режиме. Если всё хорошо, поле ты не слышишь. Ты его видишь.

Ей это молчание нравилось. После старой международной станции IOP, где каждый странный звук мог оказаться началом неприятностей, тишина полей стала почти физическим видом защиты.

— Объясни, — тихо сказала Нура, не отрывая взгляда от сферы. — Что значит — «MNE держит MR в нуле, X‑контуры в дежурке»? Только без аббревиатур. Представь, что это не я, а мама тебя спрашивает.

Стажёр, худой, чуть сутулый, с глазами «я до сих пор не верю, что это не картинка из детской книжки», нервно усмехнулся, выпрямился и посмотрел на голограмму. У него было опасное сочетание — восторг от «космоса» и смутное понимание того, насколько здесь не любят сюрпризы. Нура отметила эту смесь и специально не смягчила голос: лучше, если он запомнит этот разговор мышцами.

— Это значит, — начал он и запнулся, подбирая слова, — что… станция сейчас на нас не злится.

Нура едва заметно улыбнулась краем губ.

— Уже теплее. Дальше.

— MNE, — стажёр кивнул на один из индикаторов, — это, ну… сторож. Такая штука, которая постоянно слушает поле. Если поля начинают вести себя как система с памятью… — он поискал взглядом поддержку, — как струна, которая не затихает, а сама себя раскачивает, — это плохо. А MNE гасит эти колебания. Это как если бы станция помнила все прошлые удары и сейчас отвечала бы сразу за все. MR — это вот эта плохая память.

Он замялся:

— То есть это не «ноль показаний», а «ноль обид». Если грубо.

— Нормально, — кивнула Нура. — Только в отчёте так не пиши.

Он выдохнул и продолжил, уже уверенней:

— А X‑контуры… — он показал на тонкие линии XR‑мостов и контуры вокруг некоторых модулей, — это наши… тоннели и оболочки. Всё, что умеет связывать два места или мягко обнимать кусок станции. В дежурном режиме это как коридоры ночью: двери есть, свет дежурный горит, но мы по ним никого не гоняем. Поле сейчас тонкое, почти прозрачное — просто стоит «наготове» и помогает гасить мелочь, если что‑то прилетит совсем уж близко.

— Коридоры пустые, охрана не спит, стены не дрожат, — уточнила Нура. — Это, — она кивнула на зелёные индикаторы MR и XR, — называется «нормальный рабочий день». Всё, что больше — протокол.

Она коротко кивнула стажёру:

— Запомни именно это состояние. Потом, когда начнётся что‑нибудь интересное, будешь от него мерить.

Именно за право на такой скучный день они все здесь и держались.

— Подниму EnvScan‑слой, — сказал Хуан, не отрываясь от своей консоли.

Голографическая сфера над центром чуть поблекла, линии орбит и XR‑мостов на мгновение ушли в фон. Поверх них вспух цветной шум. Вокруг уменьшенной Земли растянулся пёстрый ореол: зелёные, жёлтые, красноватые пятна, тонкие нити, редкие вспышки.

Возле Нуры и Хуана сегодня стоял тот же стажёр. Его дыхания слышно не было, но по тому, как он перестал моргать, Нура безошибочно определила: вот он, первый настоящий «вау‑момент» орбиты. Ей самой когда‑то показывали совсем другие картинки — и гораздо менее эффектные.

— Это только выглядит как красивая картинка, — сказал Хуан уже не столько Нуре, сколько ему. — На самом деле это свалка сырых датчиков. Каждый по‑своему слепой.

Он чуть подался вперёд и сделал жест увеличения. Сфера наклонилась к их сектору.

— Смотри. У нас есть радары и лидары — они видят обломки и крупные куски. Есть счётчики частиц по корпусам — ловят ударчики помельче. Есть оптика — крупные объекты, вспышки. Где можем — вешаем датчики. Сам по себе каждый аппаратё что - то видит, что - то пропускает.

— И всё это, — вмешался стажёр, чтобы показать, что он всё ещё в разговоре, — шлёт «сырые события»: время, объём, скорость, кусочек траектории.

— А EnvScan, — продолжил Хуан, кивнув, — из этого мусора шьёт карту: где плотнее, где быстрее, где в последнее время было особенно неприятно. Вот это туман вокруг — не газ, а статистика.

Он провёл пальцем по воздуху над сферой, подсвечивая отдельные участки.

— Цвета — это не хорошо/плохо, — добавил он. — Это плотность и энергия. Зелёный — редкие мелочи; жёлтый — плотнее или быстрее; красный — там, где за последние часы или сутки прошла особенно злой объект. Чем краснее, тем меньше нам хочется, чтобы там в этот момент был кто‑то без хорошей брони и большой удачи.

Стажёр кивнул. Глаза ещё расширились: привычный в учебниках «пояс искусственных спутников» здесь выглядел как очень грязная каша.

— Грязь как она есть, — тихо сказала Нура.

Каждый раз, когда она видела этот ореол честно, внутри что‑то облегчённо вздыхало: по крайней мере теперь они больше не притворяются, что небо чистое.

На личном «Слое» — лёгких AR‑очках на переносице — в углу поля зрения у Нуры висела мини‑версия той же орбитальной «погоды»: не «сквозь стены», а сжатый отчёт по данным орбитальных сенсоров. Как прогноз: ты его глазами не видишь, но знаешь — за стеной сейчас дождь. Каждая строка этого прогноза напоминала ей, кто его для неё собрал. И сейчас они находились на связи.

Имена «внизу» были для неё не строками в протоколах. Самир — тот, кто когда‑то продавил Слой и MNE. Накамура и Джас — люди, с которыми она часами спорила о профилях полей и толщине PR‑подушек вокруг уязвимых мест. Дмитрий — тот, кто превращал их графики и формулы в решения ВНС. То, что они рисовали в Лине и Канто, здесь становилось линиями на экране и тем, по каким коридорам ходит её экипаж.

Её работа была в том, чтобы связывать их «верхний» язык рамок с тем, что ощущается ладонью на поручне и кожей на станции. И каждый раз, когда всё это сходилось в ровную зелёную строчку «MR=0, слой в норме», ей казалось, что они на миг действительно контролируют этот мир, а не просто бегут за ним.

— Помнишь, — сказала она спустя паузу, — как на IOP мы жили «по старинке»? Один радар, пара каталогов и «ну, если дырка маленькая — заклеим».

— Помню, — Хуан криво усмехнулся. — а если большая — надеемся, что не в нас.

Слово «романтика» повисло между ними с неизбежной горечью. Оба знали, сколько панелей и нервов эта «романтика орбиты» стоила.

Он вытянул тонкую линию, и голографический маркер подсветил траекторию Nexus. Вокруг станции слой выглядел иначе, не идеально чистый, но заметно отличающийся от рваных пятен вокруг старых высот.

— Смотри, — он увеличил масштаб вокруг станции. — Видишь, как PR‑контуры уже «въелись» в картинку? Вокруг главных модулей сила мелких попаданий в корпус упала. Слой рисует такие мягкие ореолы — как туман вокруг фонарей.

— Напомни вслух, что они делают, — повернулась к стажёру Нура. — Для проверки.

Тот чуть дёрнулся, но взгляд от сферы не отвёл:

— Они… — начал он и на секунду поискал слова. — Они берут на себя часть ударов. Раньше если по обшивке прилетал мусор, всё шло напрямую в железо: микротрещины, усталость, вибрации. Теперь сначала получает поле. Оно прогибается, размазывает толчок по площади и по времени, и до металла уже доходит не «тычок иглой», а, ну… толчок ладонью.

Он сам себя поправил:

— Удары не исчезают, — добавил он поспешно, — они просто становятся… не критическими. Для станции — меньше скрытых поломок, для людей — меньше шансов, что в самый спокойный день что‑то вдруг хрустнет над головой.

Нура коротко кивнула.

— Достаточно, — сказала она. — Помни: контуры не делают чудес. Они дают нам время.

В EnvScan в этом месте тонкими светлыми кольцами были обведены зоны вокруг стыков, XR‑ядер, энергомодулей. В старой картинке, без подушек, всё было одним сплошным нервным шумом.

Тогда каждый выход на смену был как прогулка по старому минному полю: «может, пронесёт». Теперь над головой висела карта этих мин — и несколько десятков аккуратных «подушек». Не идеал, но уже не русская рулетка.

— Если бы у нас такой слой был десять лет назад, — тихо сказала она, — некоторые панели и люди до сих пор были бы целы.

Хуан пожал плечами.

— Тогда ещё и память поля спокойно росла сама по себе, без сторожа, — сказал он. — И никто толком не смотрел на то самое «эхо» в отклике, пока оно не ударило нам по голове. Теперь у нас колонка «память поля» скучная. И это лучшая похвала, которую я могу придумать.

— «Сначала ноль — потом смысл», — усмехнулась Нура, повторяя Дмитриевскую фразу, которая давно уже стала полушуткой.

Сейчас смысл был в том, чтобы ничего драматического не происходило. И впервые за долгие годы Нура ловила себя на том, что её больше радуют именно такие смены — когда главная новость: «ничего не рухнуло, никто не полез в красную зону, слой показывал стабильность структуры».

На одном из крупных боковых дисплеев, зала управления Nexus, тонкой лесенкой шёл график Solar‑X — той самой полевой энергосети, что гнала солнечную мощность с орбиты вниз, к ESH — наземным хабам, новым подстанциям в городах. Лесенка показывала мощность в линиях. Линии были ровными, без резких всплесков.

— Смотри, — Хуан кивнул на маленький значок у экватора в голограмме. — Ещё один узел энергии подключили. Похоже, где‑то рядом с Га.

— Угу, — Нура прищурилась. — У нас каждую неделю что‑то новое загорается. И всё это всё равно приходит через нас.

— Вот что странно, — сказала она, — мы научились делать энергию почти чистой, а орбиту — нет.

— Мы просто впервые перестали делать вид, что она чистая, — отозвался Хуан. — Не слой засорил орбиту. Он только показал, насколько мы были слепыми. Раньше у нас было две картинки: «официальные каталоги» и «ой, что‑то прилетело».

Её слегка повело изнутри — память подсунула звук удара в корпус, запах палёного пластика.

— Сейчас у каждого более‑менее живого объекта на орбите — свой маленький набор глаз, — продолжал Хуан. — Радары, счётчики частиц по корпусу, пара боковых сенсоров. Где можем — добавляем оптику. Даже старых пенсионеров по одному дооснащаем. Нам часто достаточно короткого сообщения: такой‑то объект пролетел там‑то с такой‑то скоростью.

— У каждого свой пузырь, — вмешался стажёр, явно цепляясь за возможность сказать правильную фразу. — Десятки километров вокруг. Они все шлют сырые события, EnvScan шьёт из этого карту.

— Именно, — кивнул Хуан. — Дальше никакого волшебства. Просто математика. Если несколько носителей видят один и тот же объект с разных углов, система понимает, что это. Если через час его уже никто не видит в тех же координатах, — значит, сгорел или ушёл. Так вместо романтического космического вакуума у нас получился очень конкретная орбитальная карта мусора.

Он замолчал, давая стажёру просто смотреть. Тот и правда смотрел, почти приоткрыв рот; Нура отметила, как у него побелели пальцы, вцепившиеся в край стола.

— И всё равно, — заметила она, — у нас остаются дыры. Там, где летают старые мёртвые железки без сенсоров, мы про них узнаём только, когда они чешут бок кому‑то живому.

— Да, — согласился Хуан. — Но по сравнению с эпохой «один радар и молитва» это уже почти честная карта.

Он вызвал поверх визуализации дополнительное окно: по высотам — плотность частиц за месяц, полгода, год. Кривая за год шла вверх. Не вертикальной стеной, но достаточно заметно.

— Пара крупных рассыпаний, — прокомментировал он. — Пара старых аппаратов, которые мы наконец честно пометили мусором, а не резервом. Плюс мелочь, к которой раньше относились как к само рассосётся. Всё вместе даёт вот это.

Он ткнул пальцем в один из пиков, и в сфере вспыхнул соответствующий пояс.

— Официально это называлось: контролируемое действие по выводу из эксплуатации, — усмехнулся он. — а в реальности получаем новое облако обломков.

— Подушки помогают только там, где они есть, — подытожила Нура. — Пробелы в защите — как были, так и осталась. Просто теперь мы можем прогнозировать что и куда прилетит.

Она провела ладонью по воздуху над сферой, словно гладя этот неровный ореол.

— Иногда, — сказала она тихо, всё ещё глядя на пёстрый ореол, — мне кажется, что мы просто подняли часть наших земных свалок в небо.

— И, — не удержался Хуан, — вполне возможно, потащим ещё дальше.

Она взглянула на него:

— Слухи?

— Слухи, — подтвердил он. — Но слышал, что в Женеве опять говорят: «Каналы стабильны, энергетика работает, хвостов замечено не было, пора думать о расширении пространства». Как будто то, что здесь стало фоном, как электричество, автоматически означает, что фон готов к экспорту.

— Если они видят нашу картинку орбиты — Нура кивнула на пёстрый ореол. — Тогда я думаю, может, для начала стоит дожить до дня, когда она станет чище.

— Ольга бы сказала, что проекты не ждут идеального мира, — напомнил Хуан. — Дмитрий напомнил бы про свои смыслы и нули. Бакари про выключатели. А в это время летающий мусор не дает нам расслабиться.

На одном из боковых экранов негромко пискнуло уведомление. Хуан бросил быстрый взгляд.

— Не переживай, — сказал он. — Нам и без чужих проектов хватает. Очередной фрагмент старого актива пересёк орбиту на пару километров выше нас. Слой его красиво нарисовал, а мы, — он кивнул на зеленый венец индикаторов по периметру Nexus, — надеемся на удачу, защитные контуры и то, что он решит пролететь мимо.

— Надеяться на удачу, — повторила Нура. — Отличный инженерный план.

Сказать это с шуткой получилось, но внутри подтянуло знакомым холодком. Слишком много раз план на удачу заканчивался сменой оборудования и бессонными ночами.

Голографическая сфера над столом медленно вращалась. Орбиты, телепорты, узлы, мелкие иконки модулей, тонкие линии к энергохабам.

Карта орбиты выглядела как кардиограмма цивилизации. Слой наконец позволял увидеть, где у этой кардиограммы начинаются аритмии. Раньше эти срывы ритма называли словами форс‑мажор и непредвиденное попадание. Теперь у них были координаты, время, масса.

Nexus жил в режиме обычной дежурной смены. Свет, воздух, стабильные графики, зелёные полосы отчётов. Но картинка над столом уже тихо подводила к мысли, что просто смотреть на шум скоро станет недостаточно.

Нуре было ясно: дальше это уже не будет разговором только с Хуаном и дежурной сменой. Нужно поднимать приоритет проблемы в общем канале — там, где сидят те, кто привык смотреть на такие слои не как на фон, а как на задачи. Придумывать, какой ещё слой второй кожи повесить между людьми и этим пёстрым туманом.

Она вдохнула поглубже. Привычная усталость от предстоящих совещаний странно смешивалась с облегчением: лучше спорить с людьми за столом, чем потом просить замену оборудования и делать вид, что так и планировали.

Глава 2: Контуры риска

В центре мостика дежурной смены всё так же поднималась над столом голограмма орбитальной сферы: Земля, туманный ореол, тонкие линии телепортов, значки станций и узлов. Но вместо привычной пары голосов — Нуры и Хуана — вокруг сидел почти полный круг: операторы, инженеры по полям, энергетики, ГЕЛИОС.

Нура хорошо знала, что такой состав собирается не каждый день. Обычно шум орбиты обсуждали между сменами. Сегодня он попал на большой стол.

По внешнему кольцу экрана висели три окна связи: Лин, Канто и женевский кабинет ВНС.

В Лине — знакомый штаб: карты, кружки, кабели. Джас в худи, плечи чуть вперёд, планшет в руках; рядом Самир с аккуратно выстроенными графиками на отдельном мониторе; Оскар уже оккупировал стул у ближайшей розетки. Чуть поодаль — Дан с маркером. В тени у стены — Дмитрий, с кружкой, взгляд — не в камеру, а на схему Nexus. Его присутствие всегда добавляло вес.

В Канто в кадре был Накамура — в привычной тёмной лабораторной куртке, на фоне аккуратного, почти стерильного зала. В Женеве — стекло, флаги и ровные ряды папок: Ли явно присутствовал как наблюдатель, но пока молчал. Нура поймала себя на том, что каждый раз при виде этого окна в животе чуть сжимается: сколько бы железа они ни настроили наверху, последняя запятая всё равно ставится там.

— Nexus, мы готовы, — сказал Дмитрий, когда шорохи в залах связи немного стихли. — Можете начинать.

Нура бросила короткий взгляд на Хуана. Тот кивнул: «говорим честно». Она вдохнула чуть глубже, чем требовала обычная фраза.

— Хорошо, — сказала она. — Начну с того же, чем мы закончили неделю назад.

Она жестом подняла слой орбиты. Голографическая сфера над столом поблекла, линии орбит ушли в фон, поверх вздулся знакомый шум: зелёные, жёлтые, красноватые пятна. Орбитальный мусор.

— Вот так выглядел ореол вокруг нас три месяца назад, — сказала Нура. — До того, как мы повесили первые PR‑контуры вокруг самых уязвимых мест.

Она провела пальцем по воздуху, наклоняя сферу ближе к их сектору. Над сектором Nexus вспыхнули несколько полупрозрачных колец: зоны мягкого режима вокруг модулей, где стояли компактные Aegis.

— Картинка изменилась не драматически, — продолжила она, — но заметно. Вокруг некоторых узлов станции появились ровные светлые ореолы. Там слой показывает то же количество пролетающего мусора, что и раньше, но в логах ударов по конструкциям выше порога нет — только мягкие отклики.

Она сама удивлялась, как быстро привыкла считать эти бледные кольца чем‑то само собой разумеющимся. Ещё год назад у каждого такого ореола был бы отдельный нервный отчёт. Теперь — фоновая защита. И всё равно каждый раз, видя их, она мысленно отмечала: «здесь мы сегодня не получили критических повреждений».

Хуан провёл пальцем по сфере, подсветив одну из зон.

В Лине Джас прищурился.

— Снизу это похоже на то, что мы видели в ваших логах, — сказал он. — Контур перераспределяет напряжения, часть энергии уходит в поле, меньше достаётся жёстким стыкам.

— Да, — кивнула Нура. — Но если масштабировать…

Она сделала жест уменьшения. Сфера снова показала не только Nexus, но и всю околоземную орбиту до высот старых поясов. Там по‑прежнему кипел плотный, почти непрозрачный красновато‑жёлтый туман.

— Вокруг нас всё ещё море обломков, — сухо сказала она. — Мы понавесили спасательных кругов там, где нам важнее всего. Но море от этого чище не стало.

Фраза прозвучала спокойно, но внутри у неё кольнуло: слишком остро она помнила время, когда у них не было ни спасательных кругов, ни карты течений.

— И за последние месяцы это не изменилось, — добавил Хуан. — Статистика по высотам растёт. Где‑то продолжает ломаться старый хлам, кое‑где — нормальный трафик, микрометеориты никто не отменял.

Самир чуть откинулся назад, глядя на график поверх сферы.

— То есть локально контуры дают выигрыш, — резюмировал он. — Глобально — делают только отдельные точки менее хрупкими. Среду как таковую они не чинят.

— Да, — ответила Нура. — Но я всё равно считаю, что это не пустая трата энергии. Потому что я живу не в учебнике про станцию на орбите, а конкретно на ней.

Она на мгновение замолчала, подбирая слова. Для политиков слово «орбита» звучало как что‑то целое и далёкое. Для неё — это не абстракция, а очень простые вещи: этот модуль, эти люди и трещина, которая не должна разойтись к утру.

— Проблема в том, — продолжила она, — что с каждым месяцем у нас в логах всё больше неприятных событий. Там обломок прошёл в полметре от фермы, здесь панелька от старого спутника нас только по нервам задела. Каждый раз мы рады, что вокруг важного висит подушка. Но…

Она не успела договорить — её перебили.

— Но любая подушка — это ещё один потребитель энергии и ещё один короткий отчёт для меня, — сказал Лорен, старший энергетик Nexus, из отсека ESH. На его комбезе были отметины «ESH / Solar‑X». — И ещё один агрегат, который надо обслуживать.

Он говорил без возражения, просто считал.

— В дежурном режиме, — вставил Самир, — один такой контур ест как приличный модуль связи. В рабочем — как практическая лаборатория. По общему балансу — проценты, а не половина станции.

Он пожал плечами:

— На бумаге это красиво. Но когда речь о людях, проценты быстро вылетают из головы. Главное — сколько эта штука может нам ночей без нервов обеспечить.

В окне Женевы Ли чуть приподнял бровь:

— Уточните, — попросил он. — О чём вы просите ВНС? О дополнительных мегаваттах или о согласии на то, что Nexus становится объектом с постоянным активным ремонтом по периметру?

— Не про мегаватты, — ответила Нура. — Энергетически мы у вас не новый реактор просим. Мы хотим не ждать, пока в отчёте появится фраза «по счастливой случайности никто не пострадал», а заранее повесить подушки там, где наиболее важно.

— Я подтверждаю, что железо это выдержит. — подключился Джас, — Мы умеем развести по периметру ещё десяток компактных модулей, развести им питание, завести их в MNE, привязать к слою и логам. Технически — это не нарушение.

— Ещё десяток — это уже не одна коробка под залом, — заметил Лорен. — И это уже количество, на которое будут смотреть не только инженеры.

— Тогда формализуем, — подвел итог Ли, кивнув. — Nexus как узел ОРБИТЫ имеет право разворачивать по периметру PR‑контуры в мягком профиле без утверждения ВНС, при условии полного логирования и разбора любых странностей, которые вы сами же зафиксируете. Не повесили и забыли, а повесили и смотрим результат.

— Вот это уже разговор, — довольно протянул Самир

— Лин? — спросил Ли. — Канто? Замечания?

Из окна Лина глядел Дан:

— Одно, — сказал он. — С точки зрения физики, любой новый контур — это вмешательство в распределение ударов. Где‑то поле возьмёт их на себя, где‑то отпружинит. Мы готовы к тому, что появятся такие случаи, как ваш недавний микрохвост под станцией. Я на этом настаиваю: любые неожиданные «комарики» MR или странные смещения мусора фиксируем и не считаем «за шум».

— Иначе мы сами себе построим ловушку, — добавил Самир. — С виду — мягкая защита, по факту — неучтённые вторичные эффекты. Мы уже как‑то это проходили .

Дмитрий, до этого молча слушавший, поднял взгляд:

— Сейчас мы не говорим о том, чтобы чистить орбиту, — сказал он. — Это отдельный разговор. Мы говорим только о третьем шаге: много маленьких мягких зон, которые сглаживают последствия мелких ударов до того, как они доходят до несущих. Это по‑прежнему инфраструктура, не оружие.

— Меня устраивает, — сказал Самир. — Формально — даём Nexus право одеть ожерелье из подушек. Неформально — вы нам даёте ещё одну лабораторию по поведению полей вокруг станции.

— Вот, — хмыкнул Джас. — Всё, что нужно человеку для счастья, — немного поля и новая лаборатория.

— Не завидуй, — отозвался Самир. — Тебе дали ещё десяток игрушек по периметру, мне хотя бы графики оставьте.

— Я так и знал, — вздохнул Джас. — Все мечтают о спокойной орбите, а Самир — о ещё одной аномальной кривой.

По каналам прокатился короткий смешок.

За внешними иллюминаторами было мирно. Небо — чёрное, с редкими холодными звёздами; внизу ползла Земля — полосы облаков, шрамы рек, россыпь ночных городов.

Нура, пристёгнутая к поручню у бокового окна, смотрела, как вдоль длинной фермы периметра ползёт монтажная платформа. На ней — три компактных модуля: аккуратные цилиндры с матовой обшивкой, рядами разъёмов и тонкими полосками маркировки.

— Выглядит так, будто мы наряжаем станцию к празднику, — усмехнулся Хуан, подплывая рядом.

Взгляд его тут же вернулся к панели EnvScan: над моделью станции вспыхивали новые точки — места, куда вешали модули и сенсоры.

Снаружи монтажники в скафандрах работали медленно и упрямо. Один подлетал к точке крепления, фиксировал модуль на направляющих. Второй проверял кабели. Третий цеплял сенсоры, которые связывали новый Aegis с орбитальным слоем. Всё это выглядело не как киношный монтаж, а как аккуратная сборка мебели, только в вакууме.

— Если смотреть издалека, — заметила Нура, — это просто ещё одна стальная бочка на ферме. А если вспомнить, сколько вокруг нас летает всего, — хочется повесить таких по кругу до горизонта.

— Мы сейчас делаем «частичное ожерелье», — сказал Джас из Лина по каналу связи. — Модули ставим на стыках ферм, у креплений телепорт‑узлов, вокруг главных переходников. Не в каждый шов, но так, чтобы экипаж не ругался. Статисты должны быть рады.