Линейка Штангеля

Четвертая. Праздник.

Котлета оправдала себя. Храмыга был счастлив. Настолько счастлив, что, схватив в охапку телохранителей, куда-то умотал, оставив остальных предоставленными самим себе. Событие само собой примечательное. Морква получила задание приготовить праздничный ужин и, право, собрать команду поварят из малявок. Полбутыл, парень, заработавший вчера плетей и запертый в подвал, получил амнистию.

Дети все еще гнули спины, стаскивая коробы на склад, но делали это воодушевленно. Такого богатого сбора действительно давно не было. Я не смог игнорировать их и тоже впрягся. Таскали мы много. Откуда их там столько взялось? Неужели набежали на одного толстяка? Это не первая котлета на моей памяти, но, точно, самая богатая.

Часа через три я отмокал в душе в одиночестве. Остальные уже радостно убежали готовиться к трапезе, кто-то крикнул, будет яичница.

Размышлял о том, куда делась амедуза, и рука сама тянулась за спину. На прииск я попал около года назад. Но до сегодняшнего дня по-настоящему не задумывался о том, кто такие амедузы и откуда берутся. Собственно, никто не задумывается. Мы тащим их наверх ежедневно, и меньше их не становится. Почти. Хаварь, старик, по слухам обитающий на этом прииске всю свою жизнь, талдычит, что в прежние годы их было много больше. Впрочем, он же утверждает, будто помнит времена, когда их не было вовсе. Полная чушь. Откуда тогда взялись краснодеревщики?

Я слышал, как однажды Храмыга заявил: на амедузах держится весь наш мир. Мол, «если б не было бы дуз, то не видали б нафтовых дюз». Может, так и есть. Взлетающие из далекого Капашага ракеты увозят к звездам в первую очередь их – со всех уголков государства. А Храмыга наверняка знает, что говорит. Ведь он единственный добытчик в верхнем городе.

Горячую воду, конечно, отключили в самый разгар мытья. Стиснув зубы, я стоически продержался под душем еще секунд пять и завернул кран. Прошлепал по холодному кафелю к раковинам. Из запотевшего зеркала на меня уставился некто взъерошенный. Стригся я исключительно сам – вот вам и результат. На конкурс цирюльников лучше не заявляться. В остальном вполне приличная рожа.

Только вот нос чересчур длинный, губы чересчур тонкие и глаза чересчур широко воткнуты. Уши чересчур растопыренные. И еще взгляд затравленный. Да, все еще затравленный.

Я дал себе слово не делать этого. Я стоически этого не сделал. Опять не сделал. Но кто-то внутри меня оказался предателем. Этот кто-то дождался, когда я повернусь, чтобы отойти к вешалке с одеждой, и ловко подставил зеркалу мою спину. Я держался еще секунду. Моя выдержка не знает границ.

Затем я с громким вздохом прыгнул обратно к раковине и впился взглядом в отражение. Самая что ни на есть заурядная спина. С прыщиком между лопатками. Я таращился, пока не заболела вывернутая шея.

Неужели та амедуза и правда сбежала? Ну нет. Можете считать меня параноиком – я знаю, она никуда не ушла. Она засела у меня на загривке и отрастила этот долбанный прыщ. Так это она избавила меня от проклятья?

В душевую влетел один из малышей. Чуть не сбил меня с ног. Я отвесил ему пинка. Снова колючая волна по позвоночнику. Он смешно повалился на мокрый пол и растерянно посмотрел на меня. Мне стало неуютно и стыдно. Вчера точно так смотрел я. Следом пришло понимание, в свое время, когда-то давно, подобным взглядом смотрел на кого-то и Мордун.

– Извини, я тебя не заметил, – ляпнул я. Ничего умнее не придумал.

– Там это, ужин.

Я кивнул и засобирался.

Всего на нашем Складе обитает около шести десятков персонажей. Это если не считать собак, кошек, стаи голубей и совсем уж бесполезных человекообразных. Большая часть жителей состоит из детей не старше двадцати, работающих на прииске.

Помимо нас тут живут охранники, функция которых, по моему разумению, сводится не столько к предотвращению попыток побега, сколько к защите территории. Побеги, конечно, случаются, но не очень часто. Нелегкая заносит сюда под разными предлогами. И очень скоро каждый понимает, что место это не из лучших.

Каждый скормленный работнику кусочек хлеба надо отработать. А цены не бросовые. Так и получается, что единственный способ освободиться – это успешный побег. Но, во-первых, успешный – ключевое слово. Ловить беглецов Храмыговы халуи умеют, да и нюхачи у них есть. А во-вторых, бежать большинство и не пытается. Почти все мы за пределами прииска лучшей жизни не видели. Потому мы скорее испугаемся, если пригрозят нас выгнать. Такие, как Мордун, которые выбились в надсмотрщики или охранники. Такие, как Бырча, изгои. Такие, как я.

Когда-то, помню, я впервые входил в Верхний город, меня переполняли радужные мечты. Думал, вот теперь свободно заживу. Они переполняли меня еще целый день. Мечтая о славном будущем, я не брал в расчет проклятье и ничтожность.

Осталось одно – просить милостыню. Алта – не тот город, где нищенство считается прибыльным делом. Подавать у нас не принято, и за хлебное место приходится сражаться. Вонючие старушенции и плешивые инвалиды оказались мне не по зубам.

Не думаю, что смог бы выжить без помощи одного из таких обрубков. Смердящий доброхот Параня взял надо мной шефство. Забирал всю мою выручку и взамен давал бесценные уроки жизни. Тогда я узнал, что может быть намного паршивей, чем то, от чего я бежал.

На прииске же я оказался после смерти Парани, пару лет назад. Пришел к воротам Склада, умирая от голода, и упал под ноги Моркве. Думаю, это не худшая участь. И не худшее место.

За эти годы я ни разу не раскаялся, что когда-то решил изменить свою судьбу. Ну, знаешь, почти не раскаялся.

Накрыли нам в актовом зале. Что такое актовый, я не знаю, но так написано на двери. Зал на верхнем этаже, обычно пустой и пыльный. Сегодня его подмели, вытащили в центр столы. Открыли огромные окна. Свежо. Вечерний город это то еще зрелище. Закатное солнце огромным оранжевым пузырем зависло над линией гор. Башни нижнего города в такие часы еще красивее. Мне опять показалось, что я вижу точки, крылатых, на горизонте. Конечно, показалось. Я не мог видеть их так далеко.

На столе настоящий праздник. Хлеб, куски вареного мяса. Свежие яблоки и яичница. Огромные блюда яичницы, как следует обжаренной, с овощами, бобами и, кажется, даже с кусками колбасы. На этой ароматной горе выложены и настоящие неочищенные яйца. Представляешь, не страуса – куриные!

Кто-то пошутил:

– Смотрите, а они, оказывается, белые!

– А ты какие думал?

– Я думал, синие!

Хохот. Все заливаются, тычут пальцами в Пэйджера. Пэйджер покраснел, но, как и остальные, довольно лыбится, поглядывая на блюда. Он у нас синекур. Говорят, синекур есть у каждого знатного в нижнем городе. Сомневаюсь. Я благородных подкрылков встречал не то чтобы часто, но, сидя на паперти, насмотрелся. Бывает, что с синекурами гуляют они, но не так, чтобы прям все. Хотя, может, и не всегда синекура положено с собой таскать. Параня говорил, синекуров по-правильному пажами надо называть, но так, кроме Парани, никто и не называл на моей памяти. Храмыга решил, что ему по статусу синекур положен, и назначен был Пэйджер. Работенка не пыльная. Бегает, распоряжения передает. Иногда одевается в чистое и куда-то с хозяином уезжает. Получает он тумаков даже чаще остальных, как будто. Не от нас, не думай, вот от хозяина-то и получает. Было, и плетей ему выписывали – это когда он с распоряжениями напутает. Он у нас не очень умный. В синекуры выбран за статность и кудрявость.

Расселись по возрасту. Все одеты в свое лучшее, такое, что ревниво берегут для особых случаев. Малявки с одного края, кто постарше, к другому. Пырь махнул мне. Теперь сижу тут. Непривычное ощущение. Праздники такие у нас дело нечастое, раньше я с малявками садился. Торчал среди них, как флагшток. Напротив меня Морква и Сопатка. Одна кивнула, другая зубы показывает.

Храмыга еще не вернулся, и от этого всем радости даже больше. В самой главе стола взрослые. Охрана. Пока нет хозяина, застолье открыл старейший – Хаварь. Прошамкал нам, как здорово, что все мы тут сегодня собрались. Сам он, выступая, не сводил плотоядного взгляда с тарелок, потому речь его была недолгой.

Старикан, говорят, крен. А что за крен, крен его знает. По виду человек как человек, обычный, беспородный. В баню взрослые отдельно ходят, а у нас это уже такая игра получается – разгадать Хаваря. Разглядеть, не выскочит ли из штанины какой хвост или что еще. Иногда думаю: просто кто-то пошутил однажды. Но вот прилипло, и теперь такой у нас миф складской. А так-то крены на прииске есть. Нюхачи, например, но их за общий стол не зовут – вот еще. У них сегодня своя пирушка. В подвале, наверное, где еще. Потому и загадка: Хаварь-то вон он, еще и главный получается. Выходит, не крен? Махнул рукой – кушайте.

Сопатка тут же цапнула яйцо, зубами вскрыла скорлупу и шумно присосалась. Сырые? Так значит, совсем свежие! Мы накинулись, и я не отставал. Только мясо я не стал. Обычно очень люблю и нечасто его пробую, но потеки крови сейчас вызывали тошноту. Сдержал, запил яйцом и загрыз яблоком. А потом что-то такое толкнуло, и все-таки схватил кусок, да покраснее, аж затрясло – вкусно.

Чавкали, ахали, смеялись.

– Ты чего, хлебом не макаешь?

– А будешь скорлупу облизывать?

– За своей тарелкой следи, тоже мне!

Потом пели хором, плясали. Есть у нас некоторые таланты. Дудки дудят, даже есть гитарист. Как девчонки пляшут – это посмотреть все любят. А сегодня Морква еще показала. Вокруг нее малявки гурьбой. Обожают Моркву малявки. Да и все мы ее обожаем, и посмотреть есть на что. Большая, рыжая. Это вам не Сопатка тощая. Но и эта не отстает. Сменила свою хламиду на платьице желтое. Крутится.

Вдруг оказалось, что Храмыга уже среди нас. Сидит в окружении халуев, довольная улыбка пытается по ширине соперничать со шляпой. А шляпа-то у него что надо, попробуй перещеголяй. Постукивает тростью в такт. Не помню, чтобы видел, как Храмыга ест. Он же у нас лом каких мало, говорят. Амедуз-то завались. Может, рот его и не предназначен уже для пищи, а спрятана под одеждой еще одна пасть прожорливая. Или вообще воздух ест. Или дым. Сигареты из зубов не выпускает. Точно, ими, наверное, и питается. Да и сейчас по табачному дыму его заметили. А как прокрался – и не поняли.

Веселье теперь закончилось. Храмыга поблагодарил за труд, объявил, что завтра будем готовиться к ярмарке. Значит, распродавать богатый улов. Ярмарка – это тоже событие. Загалдели. Придется поработать, но зато потом день или даже два – никаких шахт. Да и поглядеть будет на что.

Малявки начали растаскивать столы, прятать яблоки по карманам, прибираться. Морква ими командует. Бырча обхватил меня всеми четырьмя граблями. Он у нас парень крупный и простой. Уже как будто и горе свое подзабыл, и как в пещере меня шарахался. Объелся и счастлив. Видать, у изломов пожрать наиважнейше. Громко прошептал:

– Пошли, совет у нас.

Совет – это, конечно, было сильно сказано. У меня точно никто советов не спрашивал. Собрались все там же, в душевой. Заглядывают сюда прочие нечасто, без необходимости. Да и коридор сюда длинный, гулкий, кто топает, слышно. Поэтому место для таких собраний подходящее.

Компания все та же, считай. Только теперь и амнистированный Полбутыл с нами. Мне всегда было удивительно, как он похож и в то же время не похож на Пыря. Тощий, но не высокий. Грубый, но смешливый. Пырь у нас больше угрожает да бьет не сильно. А Полбутыл бешеный, что не так, сразу по-настоящему в драку. Потому и в подвале часто пропадает. Хотя боятся, конечно, именно Пыря. Сильнее только добрый, пока не психанул, Бырча. А страшнее только Мордун.

Сопатка, смотри-ка, бывает заботливой, меняла Пырю повязку. Бырча грыз яблоки. Поочередно, сразу три, свободной четвертой рукой утирая сусла. Мордун расселся на скамье, долго обводил нас взглядом. На мне задержался. Потом крякнул и с хрипотцой посоветовал:

– Готовьтесь. Завтра Храмыга отправляет гонцами, приглашать на ярмарку. И вы пойдете.

Поковырял в зубах, рыгнул.

– А жирный напел, наш груз они в красном где-то скинули. Обязательно, ясно, надо перехватить. Нам помогут. Пырь, берешь Стрему, все по следам его пройдете, покумекаете. Вас отправлю гонцами как раз по той стороне, вот вам и по пути будет, ясно? Пырь, сможешь?

Пырь вспомнил про рану, сделал скорбное лицо и героически выдохнул:

– Смогу, это-то ясен крен.

– А что за крен не ясен?

– Ну на чо зыркать, где дыбать-то, он напел?

– Да. Искать будете шалаву с тремя титьками.

Полбутыл заржал и покатился по полу:

– Зачетно!

***

Пятая. Веснушка.

Бырча растопырил свое многограбие и с наслаждением вдохнул полной грудью.

– Ах, природа!

Природа текла по бетонному руслу. Журчала, переливалась, хлюпала и всплескивала. Город у нас наклонный, местами сильно наклонный, поэтому вся река как ступени, порог за порогом. На порогах застревал всякий хлам, торчали ветки, похожие на кривые костлявые руки. Я даже залюбовался. Излом Бырча тянет свои к ним, а река тянет свои к излому Бырче. Кто кого схватит и утащит к себе? Ставлю на Веснушку. Она у нас чаще бурная.

Как же это здорово гулять днем! Пройти, не скрываясь, мимо охраны. Махнуть рукой старому Хаварю, высматривая, не мелькнет ли какой отросток из широкого рукава когда он машет в ответ. И потом топать вот так вдоль реки, щурясь на восходящее солнце.

Подняли нас рано. Позавтракали остатками пиршества. Как и сказал Мордун, назначили гонцов. Выдали конверты с приглашениями. Не на всех приглашенных конечно. Тратить бумагу Храмыга станет только на особых, уважаемых. Поэтому сумка с письмами досталась Пэйджеру. Мы, остальные, будем приглашать гостей попроще.

С такими поручениями отправляли кого постарше. Кому можно доверять, и кто наверное не испытает соблазна сбежать. А может просто так надежнее, малявку вдруг город сожрет и не подавится. Хотя как то эти малявки выживали до прииска. Наш город и взрослого сожрать не побрезгует.

Более короткий путь пролегал через Сломск, но Пырь скомандовал идти по набережной. Ему полезно подышать свежим воздухом. Я же думаю, после недавнего не хотел встречаться со сломами. Топал он довольно бодро, но иногда опирался на Сопатку.

Постепенно стали попадаться гуляющие. Выгуливающие своих детей и зверей. Это на том берегу. У них там парк, скамейки и красота. Бриз, так называют они свой район. Простор между домами, видимый даже за парком, они так подчеркивают, мол ветерок тут гуляет и дышится свободно. Мы чаще называем его Приз, они же там победители. На нашем берегу унылые домишки и местами заброшенные развалины. Но нам и так пойдет, поэтому называем свою часть города Ништяк. Думаю специально так обустроили парк, чтобы они нас наблюдали прогуливаясь. Людям, хорошо устроившими свой быт, приятно смотреть на нашу помойку. От этого их жизнь еще лучше становится. И детям полезно показать такой контраст. Вот они уже и показывают, тычут в нашу сторону. Учитесь хорошо, а то вон к чему приводит. Полбутыл решил помочь родителям в воспитании, и, смачно демонстрировал неприличные жесты. Порядочные жители обрадовались, и жестикулировали в ответ, не отствали.

Все равно здорово тут прогуляться. Особенно в такую, не часто ясную погоду. Будто не было шахт, не было котлеты, будто Тырча идет вместе с нами.

Совсем не хотелось думать о плохом. Я даже стал представлять красивые дома на месте заброшек, какими они были в моем воображении до войны. Набережную с фонтанами и парками, гораздо более замечательную чем у тех придурков из Бриза.

Война закончилась давно, я ее не застал, но город еще не оправился как следует. Да и не особо спешат исправить. Кое где конечно расчистили, и перестроили. Даже в верхнем Яблинске много новых, послевоенных домов. Но и скелетов хватает. Точнее остовов, так правильно называется скелет дома. Один только Сломск вон чего стоит. Судя по количеству разрушенных зданий, воевали как следует. Хаварь говорит полыхало все и везде. Даже нафты по уши влезли в эту кашу.

Михуринцы тогда зашли в город. Я представил как, вот они, бегут по этой самой набережной, страшно корча свои скотские рожи, озверело упиваясь кровью, разрушая дома и гадя в эти самые фонтаны. Наши доблестные рыцари гордо стоят, по колено в воде, и сомкнув ряды не дают сволочам испоганить парк. Сохраняя Бриз не тронутым, для этих вон счастливых толстых детишек.

Да, картина пожалуй не самая достоверная. Хаварь и не такого еще расскажет. Но все сходится к одному, война шла прямо тут, в самом сердце города. Каждого коснулась. Всё тогда, говорят, почти пропало. Но у нас были крылатые праведники, и благородные подкрылки, и, главное, Пастырь был за нас. Поэтому скотам вмазали, отбросили, догнали, разорвали и выпотрошили. Живем теперь счастливо. Последнее время, правда, все чаще ходят слухи, что снова будет война. Но кто слухам верит?

А вот и статуя Рыцаря Линии. Огромная фигура возвышалась у моста через Веснушку. Как бы охраняя Бриз от не званных жителей прочих окраин. Рыцарь хмуро смотрел в сторону гор, видимо высматривая, не сходит ли, снова, по ущельям, лавина вражеской армии. Глаза его пристально зыркают из под забрала. Шлем загажен птицами, но рога блестят в свете солнца. Если настоящие рыцари тех времен были такие жуткие, как вообще у михуров этих духу хватило на нас нападать? Наверное просто не много было у нас таких рыцарей.

Я встречал настоящих ветеранов той войны. Никто из них не был похож на этот памятник. Хаварь вот точно не похож, и, он говорит – победу ковали не рыцари, а ломы и крены. Но ломам памятников не ставят. Кренам, ясное дело, тем более.

Тут у моста мы разделились. Я завистливо посмотрел вслед Пэйджеру и Бамбергу. Да уж, туда крена не отправишь – они двинули в Приз, на Университетную улицу. Будут раздавать приглашения резчикам и краснодеревщикам, которые за гонца крена могли и оскорбиться. Ну а кого же еще звать на ярмарку амедуз?

– Хорош волынить, дрыгнули.

Пырь явно терял благостный настрой. Видать рана начинала портить настроение. Мы потопали дальше вдоль Веснушки. Все меньше остовов. Все больше прохожих. Стали появляться уличные торговцы. Торгуют всяким, но самое ходовое сейчас это рулеты-паштеты. Любимое блюдо нафтов. Если где нафта в Верхнем встретишь, то точно в паштетной.

Мы не встретили. Зато Пырь взял всем по рулету, видать Мордун насыпал ему монет. Бырче даже два взял, один сырный, второй с яблочный. Излом поразмышлял, с которого начать, потом развернул сразу оба, зачавкал, показал большой палец, радостно приобнял Сопатку, призывно махнул Полбутылу и отправился вниз по улице. Все это одним жестом. Потому мы изломов и презираем, что завидуем. Были бы эти парни поумнее, давно сами нас уже презирать могли.

– Многие руки! – Восхищенно выдал Полбутыл и засеменил за здоровяком. Позже, в Красном они нас найдут.

Пырь снова облокотился на Сопатку. Река совершила изгиб, и мы втроем продолжили путь по набережной, в сторону цирка.

Шестая. Цирк.

Цирк – огромное круглое здание, стоящее на ступенчатом пьедестале. Больше всего он похож на гигантский заметный издалека гриб. Дома впереди расступаются, освобождая пространство для редкой травы и тощих деревьев. Людей все больше. Пырь, чувствуя скорый отдых, приободрился, зашагал.

Только мы миновали торговцев, как раздался протяжный крик:

– Кууурра-дууурра!

Нас обдало потоком воздуха. Крен. Костлявый, толстые длинные ноги, узкая грудь, сухие руки поджаты. Голова на длинной, на зависть Пырю шее, дернулась в попытке оглянуться. Круглые массивные очки отразили