Министерство сновидений

Комната образцового сна

Центральное управление занимало здание бывшей гостиницы, и потому лучше районных бюро знало, как распределять людей по комнатам.

У входа Льва попросили назвать цель визита. Он показал приглашение.

— Ознакомление, — прочла дежурная. — С чем?

— С комнатой образцового сна.

— Тогда цель — сон.

— Я ещё не сплю.

— Цель указывается конечная.

Она вписала «сон», выдала ему матерчатые тапочки и велела оставить портфель в камере хранения. Лев отказался: внутри лежали рекомендация, прейскурант и вызов. Дежурная вызвала старшего, старший сверил печать Тамары Крайней и разрешил пронести портфель опечатанным. В ручки продели бумажную ленту. Теперь документы были при Льве, но недоступны ему — обычное состояние личной правды в учреждении.

Лифт не работал. На дверях висело объяснение: «В связи с внедрением образа вертикального перемещения сотрудникам рекомендовано пользоваться лестницей». Лев поднялся на шестой этаж. На каждой площадке стояло зеркало и табличка: «Запомните выражение лица до достижения цели». На четвёртом он перестал смотреть.

Его встретил инспектор Лобанов.

— Вы быстро, — сказал он. — В районном Бюро вас уже считают отсутствующим?

— Временно отстранённым.

— Это разновидность присутствия. Центральное ценит промежуточные состояния.

Лобанов провёл его по коридору бывших гостиничных номеров. Вместо дверных цифр висели названия: «Транспорт», «Урожай», «Семейная преемственность», «Преодоление», «Умеренная утрата». Из-за одной двери доносился голос преподавателя:

— Вы не спасли мост. Вы участвовали в сохранении сообщения. Спасение — личная заслуга, сообщение — общественная.

Хор повторил исправленную фразу.

— Курсы регистраторов? — спросил Лев.

— Граждан, — ответил Лобанов. — Регистраторы проходят дальше.

В комнате «Урожай» стояли двенадцать кроватей, но никто не спал. Люди в дневной одежде сидели поверх одеял и описывали воображаемое поле. Инструктор ходил между ними с указкой.

— Колосья одинаковой высоты? — спрашивал он.

— Нет, — отвечала женщина у окна.

— Почему?

— Потому что сон индивидуальный.

— Неверно. Разная высота означает неравномерность результата. Ещё раз.

Женщина закрыла глаза.

— Колосья одинаковые, но один наклонился.

— Причина?

— Ветер.

— Ветер не зарегистрирован. Вы его видели?

— Нет.

— Тогда колос наклонён без причины. Такая подробность вызовет возврат.

Лобанов прикрыл дверь.

— Раньше людей учили вспоминать, — сказал он. — Результаты были нестабильны. Теперь учим рассказывать.

— До сна?

— До показания. Не путайте последовательность с назначением.

— Они придут в бюро с одинаковыми полями.

— Нет. Один добавит трактор, другая — дождь, третий вообще увидит склад. Мы обучаем грамматике общественной пользы, а не содержанию.

— Грамматика определяет, что можно сказать.

— Именно поэтому её преподают.

Комната образцового сна находилась в конце коридора за двойной дверью. Перед первой Лев надел белый халат, перед второй — войлочные бахилы поверх тапочек. Лобанов проверил карманы и снял с лацкана Льва нитку.

Внутри было три спальни, разделённые стеклом. Первая изображала рабочее общежитие: железная кровать, тумбочка, кружка, шкаф с одним костюмом. Вторая — семейную комнату с двумя детскими кроватями. Третья была почти роскошной: отдельный письменный стол, ковёр, радиоприёмник и окно с настоящими шторами.

За стёклами люди репетировали пробуждение.

В общежитии мужчина лежал под серым одеялом. Над ним стоял свидетель с секундомером. По звонку мужчина сел и сказал:

— Я видел, как ремонтировал общую крышу.

Из громкоговорителя ответили:

— Слишком быстро. Первые слова не должны выглядеть подготовленными. Повторить с естественным замешательством.

Мужчина лёг. Звонок прозвучал снова. Он сел, потёр лицо, посмотрел на свидетеля и произнёс:

— Там была крыша. Кажется, общая. Я её чинил.

— Лучше. Уточнение «кажется» повышает достоверность, но не должно касаться действия.

В семейной комнате мать учила девочку свидетельствовать за младшего брата. Девочка должна была назвать первые слова, положение стрелок и цвет пломбы. Она путала синий с зелёным, и инструктор менял будильники местами.

— Это дети? — спросил Лев.

— Учебная семья.

— Настоящая?

— Для занятий достаточно родства по ведомости.

В третьей спальне никто не лежал. У окна стояла женщина в тёмном костюме и читала утреннее объяснение Льва. Тамара Крайняя была невысокой, с гладко зачёсанными седыми волосами. Она дочитала лист, не торопясь, и постучала ногтем по стеклу. Лобанов остался снаружи.

— Войдите, Нечаев.

Внутри ковёр глушил шаги. Лев впервые видел помещение, специально устроенное так, чтобы человек не слышал собственного приближения.

— Садитесь на кровать, — сказала Тамара.

— Я не участник занятия.

— Стул предназначен свидетелю. Кровать — заявителю. Другой мебели нет.

Лев сел на край. Матрас принял его вес мягче, чем домашний.

— Хорошая комната, — сказал он.

— Полезная. Хорошие комнаты распределяет жилищное управление.

Она положила объяснение на стол.

— Вы вставили отсутствующего свидетеля в проверяемую цепочку.

— Я разграничил установление бодрствования и физическое присутствие.

— Не повторяйте текст. Я умею читать.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Проверяю, верите ли вы ему без бумаги.

За стеклом мужчина в общежитии снова просыпался. На этот раз он слишком долго изображал замешательство. Громкоговоритель велел сократить паузу: задержка свыше семи секунд могла означать конструирование.

— Показание моей сестры принято, — сказал Лев.

— Условно. Свидетель Берест обслуживал в то утро четверых граждан в трёх районах. Двое проснулись одновременно.

— Значит, проблема шире одного дела.

— Поэтому вы здесь.

Тамара открыла штору. За окном вместо города оказалась нарисованная панорама: заводские трубы, школа, водонапорная башня, крыши. Настоящее окно было заложено кирпичом.

— Участникам легче видеть общественное, если оно уже находится перед глазами, — сказала она. — Но окно не должно зависеть от погоды.

— Они знают, что вид нарисован?

— После первого занятия. До него мы спрашиваем, заметили ли.

— И если не заметили?

— Рекомендуем наблюдательность.

Она села за стол, то есть заняла место свидетеля.

— Министерство создавали после зимы массовых отказов. Тогда распределение держалось на справках о стаже, здоровье и составе семьи. Справки противоречили друг другу. Сны предложили как мягкий добавочный показатель: добровольный рассказ, который показывал направленность человека.

— Теперь без него нельзя получить комнату.

— Потому что мягкие показатели удобны. Они не требуют запрещать человека. Достаточно поставить впереди другого.

— Содержание нельзя проверить.

— Вы повторяете это так, будто сообщили тайну.

Тамара нажала кнопку. Стёкла перед спальнями потемнели.

— Мы никогда не проверяли содержание. Мы проверяем способность человека дать рассказ, пригодный для общего решения. Система работает не потому, что сны истинны. Она работает потому, что миллионы людей согласны утром говорить в одной форме.

— А комнаты?

— Снижают число возвратов.

— Они учат лгать.

— Они учат не проигрывать тем, кто уже научился дома.

Лев вспомнил фиолетовую памятку, заводскую лестницу, Веру с тетрадью. Центральное не считало утечку пороком. Оно строило для неё этаж.

— Почему курсы не объявлены открыто?

— Потому что тогда граждане с высоким индексом потребуют признать свой навык заслугой, а с низким — компенсацией. Нам придётся назвать форму обучаемой. После этого индекс перестанет выглядеть личным качеством.

— Он им и не является.

— Разумеется. Но распределение должно объяснять результат человеку его собственными свойствами. Иначе дефицит становится политическим.

Она произнесла это без торжества, как стоимость угля.

— Вы хотите, чтобы я преподавал?

— Нет. Преподаватели соблюдают методики. Вы их создаёте раньше циркуляров.

Тамара подвинула объяснение к нему.

— В вашем утреннем деле меня интересует не родственная услуга. Это мелко. Вы соединили разорванную заготовку, посыльного, предварительно выбранное время и позднюю подпись так, что решение можно отменить только вместе с несколькими действующими правилами. Вы создали защищаемую причинность.

— Евдокия Павловна назвала это подделкой.

— Хороший районный руководитель обязан так назвать. Хороший центральный специалист обязан понять, можно ли сделать из неё инструкцию.

— Нельзя. Посыльный сказал настоящее время.

— Деталь исполнения. В следующей версии средство связи будет регистрироваться заранее.

Лев встал.

— Вы хотите узаконить платных свидетелей?

— Они уже существуют. Запрет лишь делает цену непрозрачной. Мы обсуждаем резерв свидетелей пробуждения при домоуправлениях. Оплата — через марку. Одному свидетелю можно будет подтверждать несколько квартир по маршруту.

— Одновременные пробуждения?

— С допуском по времени.

— Тогда свидетель не будет видеть момент.

— Он и сейчас редко видит. Мужья кипятят чай, матери будят детей, соседи стучат через стену. Мы стандартизируем реальность.

За затемнённым стеклом продолжалось беззвучное обучение. Лев видел только собственное отражение: белый халат, опечатанный портфель, кровать за спиной.

— Берест войдёт в резерв?

— Если переживёт проверку. Частная торговля станет нарушением не потому, что свидетельство ложно, а потому, что доход не учтён.

— А моё дело?

— Зависит от вас.

Тамара достала два листа. Первый был проектом перевода Льва в Отдел методической причинности. Кабинет на пятом этаже, служебный индекс плюс восемь, место в квартирной очереди после сорокового. Второй — заключением о вмешательстве в показание родственницы с рекомендацией отстранить его от регистрации.

— Оба подготовлены заранее, — сказал Лев.

— Будущее время полезно записывать до события. Вы ведь согласны?

— Берест за это взял двенадцать.

— Министерство платит оклад.

Она оставила листы рядом. Подписи не было ни на одном.

— Что требуется?

— Пройти демонстрационное испытание.

— Рассказать сон?

— Сначала научить рассказу другого. Затем показать собственную пригодность.

Тамара включила свет за стеклом семейной комнаты. Девочка по-прежнему путала пломбы. Мать устала и отвечала вместо неё.

— Семья Полуэктовых, — сказала Тамара. — Отец погиб на складе, матери нужна ведомственная комната. Индекс девочки учитывается как семейная устойчивость. Она видит один и тот же сон: пустое окно в школьном коридоре.

— Окно без вида?

— Она говорит, что за ним ничего нет.

— Это замкнутый образ.

— Поэтому вы найдёте действие, не меняя содержание.

Лев вошёл к ним. Мать поднялась, уступая кровать, но он сел на пол — там не было предписанного места и, следовательно, роли.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Лида.

— Что ты делала у окна?

— Смотрела.

— Долго?

— Пока не проснулась.

— Стекло было?

— Было окно.

— Рама?

— Была.

— Что значит пустое?

— За ним ничего.

Инструктор за стеклом поднял карточку: «Избегать отрицательных уточнений». Лев отвернулся от неё.

— Ты хотела увидеть что-нибудь?

— Нет.

— Почему смотрела?

— Проверяла.

— Что?

Девочка нахмурилась.

— Что ничего нет.

Мать шепнула:

— Скажи, ждала класс.

— Не подсказывайте, — сказал Лев.

— Нас для этого привезли.

— Вас привезли научиться отвечать.

— Какая разница?

Лида провела пальцем по одеялу.

— Там было тихо, — сказала она. — Все окна должны что-то показывать. А это не показывало. Я смотрела, чтобы никто не поставил туда неправду.

Лев почувствовал раздражение профессионала, услышавшего слишком хорошую фразу. Её можно было превратить в общественную бдительность, защиту школьного пространства от ложного изображения, контроль достоверности. Любой код дал бы семье нужные баллы. Но фраза перестала бы принадлежать девочке.

— Запишите дословно, — сказал он инструктору.

— Без классификации?

— Код «наблюдение за незаполненным общественным проёмом». Плюс два за контроль, без штрафа за отсутствие образа.

— Такого кода нет.

— Будет разовый комментарий.

Тамара вошла в комнату.

— Почему не «охрана информационной чистоты»?

— Она не охраняла. Она смотрела.

— Почему общественный проём?

— Школьный коридор.

— Вы сохранили содержание и изменили значение.

— Это работа регистратора.

— Нет. Регистратор выбирает существующий код. Вы создали новый, чтобы не заставлять ребёнка добавлять действие.

— Вы этого хотели.

— Я хотела увидеть, где вы остановитесь.

Тамара отпустила семью. Мать благодарила Льва, девочка не смотрела на него. Код ещё не существовал, но благодарность уже возникла, и теперь отменить одно без другого было трудно.

— Вот почему вы нам нужны, — сказала Тамара. — Вы умеете превращать исключение в основание.

— А если я откажусь?

— Вернётесь в район до решения надзора. Возможно, сохраните должность. Ваша сестра — условный индекс до конца проверки. Берест даст показания о платеже.

— Это угроза.

— Это распределение последствий.

Она повела его дальше, в помещение без названия. Там стояли столы с карточками снов. Сотрудники вырезали из рассказов фразы и раскладывали по ящикам: «движение», «забота», «производство», «предупреждение», «утрата с выводом». Отдельный ящик был подписан «яркое, но бесполезное».

— Здесь рождаются циркуляры, — сказала Тамара. — Мы ищем повторяющиеся образы и назначаем им общественную функцию прежде, чем рынок частных толкователей успеет назначить свою.

— Лестницы нашли здесь?

— Наоборот. Проект циркуляра попал на насосный завод через методиста, чей брат руководит сменой. Завод обеспечил повторяемость. Повторяемость подтвердила необходимость циркуляра.

— Вы создали доказательство собственного решения.

— Мы провели ограниченное внедрение.

— На людях, которые потеряли работу.

— На людях, которые хотели её получить.

Лев вспомнил мастера, занявшего во сне место Глеба. Пустое место возникло раньше увольнения, а затем сон подтвердил, что туда следовало назначить человека.

— Кто решил, какой образ будет следующим?

Тамара указала на стенд. На нём висело объявление о городском конкурсе полезного сна. Победителю обещали десять пунктов индекса, отдельную комнату на год и публикацию рассказа в «Ведомостях пробуждения». Тема оставалась открытой.

— Граждане решат, — сказала она. — Мы только выберем.

— По каким критериям?

— Их разработаете вы.

— До получения рассказов?

— Разумеется.

— Тогда выиграет тот, кто узнает критерии.

— Поэтому критерии будут секретными.

Лобанов принёс папку конкурсных заявок и положил первую карточку перед Львом. Там было написано: «Мне снилось пустое окно. За ним город ждал, когда я его придумаю».

— Уже окно, — сказал Лев.

— После сегодняшнего занятия их станет больше, — ответил Лобанов.

Тамара посмотрела на него.

— Вам нужно представить собственный сон. Сотрудник методического отдела не может иметь индекс ниже семидесяти. У вас шестьдесят четыре.

— Служебная надбавка восемь.

— Она начисляется после перевода. Перевод — после испытания. Испытание — при достаточном индексе.

— Замкнутый порядок.

— Защищённая причинность.

— Я не могу заказать себе сон.

— Никто не может. Можно подготовить рассказ.

Она сняла с полки чистую карточку.

— Завтра утром явитесь сюда с показанием. Свидетеля предоставим. Прибор тоже.

— А если мне ничего не приснится?

— Пустое окно уже зарегистрировано как допустимый образ наблюдения. Вы сами только что создали трактовку.

— Для ребёнка.

— Коды не родственники. Ими можно делиться.

Лев взял карточку. Она была плотнее районной и пахла типографской краской. Графа содержания занимала половину листа, графа происхождения — две строки.

— Я должен повторить сон девочки?

— Нет. Повтор снизит уникальность. Создайте свой.

— Сон или рассказ?

Тамара улыбнулась впервые.

— На эту должность нужен человек, который знает разницу и умеет работать так, будто её нет.

У камеры хранения дежурная проверила целость ленты на портфеле. Лента не была порвана. Всё утро Лев носил свои документы рядом, не прикасаясь к ним, и теперь получил их обратно как проверенное имущество.

На улице он открыл портфель. Заключение об утреннем вмешательстве лежало внутри. Лев не видел, как Тамара его положила. На обороте она написала: «При успешном показании — в архив». Ниже стояло место для её подписи.

Он дошёл до трамвайной остановки и посмотрел на окна Центрального. Снаружи они отражали город. За одним из них была кирпичная кладка и нарисованный вид, перед которым граждан учили естественно просыпаться.

Ночью ему предстояло увидеть что-нибудь полезное.

Впервые за много лет Лев боялся не дурного сна, а того, что сон окажется настоящим.

Сон о пустом окне

К девяти вечера Лев подготовил четыре сна, ни разу не сомкнув глаз.

Первый начинался на насосном заводе. Лев шёл вдоль цеха, и рабочие передавали ему по цепочке пустые вёдра. В последнем ведре лежала лестница, сложенная гармошкой. Её следовало развернуть, приставить к трубе и подняться к красному вентилю. Наверху он замечал течь, предупреждал аварию и просыпался до того, как вода заливала смену. Сон был ясный, полезный и своевременный. Его испортило ведро. Лев не мог решить, зачем взрослые люди передавали пустую тару, если лестница всё равно предназначалась одному человеку.

Во втором сне он спасал школьный коридор от неправды. На месте каждого окна была белая карточка, и дети по очереди рисовали на ней вид, который хотели увидеть. Лев проверял рисунки, снимал ложные и оставлял достоверные. В конце коридора сидела Лида и держала чистый лист. Этот вариант он перечеркнул сразу. Заимствование было слишком явным, хотя девочка наверняка никогда не узнала бы о нём.

Третий сон был короче: город просыпался без будильников, потому что Лев вовремя открывал главное окно Центрального. За окном вращалось огромное латунное колесо, соединённое со всеми домашними звонками. Он толкал колесо плечом, Позёмск вставал, трамваи выходили из депо, булочные поднимали ставни. Общественная польза получалась безупречной и потому подозрительной. Так могли рассказывать только люди, которым заранее сообщили критерии.

В четвёртом не было ни завода, ни школы, ни города. Лев стоял в комнате перед пустым окном и ждал, пока за ним появится необходимое изображение. Он знал, что появится именно необходимое, потому что внизу, под подоконником, находилась табличка с его фамилией. Этот сон не требовал подробностей. Он годился лучше остальных.

Лев разложил четыре листа на кухонном столе. Бумага заняла место ужина. Часы показывали девять двенадцать; до обычного времени сна оставалось меньше двух часов. Он прочёл каждый вариант вслух, проверяя не красоту, а запоминаемость. Красивый рассказ мог утром оказаться набором чужих слов. Полезный следовало повторить без запинки, как адрес при пожаре.

Он выбрал четвёртый и стал добавлять к нему признаки достоверности. Окно было деревянным, окрашенным в серый цвет. На раме сохранились три слоя краски: нижний зелёный, средний коричневый, верхний серый. Лев касался облупленного угла указательным пальцем. За стеклом ничего не было, но стекло отражало его руку. Потом на пустоте проступал городской план. Не весь Позёмск — только линии водопровода, отопления и трамвайных путей. Лев замечал разрыв возле Третьего кольца, сообщал дежурному, и город успевал перекрыть подачу до аварии.