Моя жизнь – ложь: Часть 1

Акико Накамура. С ней было страннее всего. Ее черные волосы и карие глаза были отражением моих, но ее спокойствие было не щитом, как мое, а скорее… безразличием. Она не была ни застенчивой, ни веселой. Она была стабильной, как скала, и оттого такой же невосприимчивой.

Они приняли меня. С распростертыми объятиями, без лишних вопросов. И в этом была главная ловушка. Их доброта не требовала ничего взамен, и от этого мой долг перед ними висел на мне невидимым, но тяжелым грузом. Я пообещал помогать. И теперь, когда в клуб приходили посторонние – потерянные, с мутными от слез глазами – искавшие совета, я становился частью спектакля. Я подыгрывал их утопии, притворяясь, что верю в их искренность, в то, что можно взять чужую боль и просто… упаковать ее в несколько утешительных фраз.

Я помогал им с книгами, но в душе копался в их характерах, ища трещины в этом фасаде идеальной дружбы. И где-то в глубине, самый неприятный вопрос грыз меня изнутри: а что, если их доброта настоящая? И тогда я – со своим цинизмом и недоверием – становлюсь здесь настоящим дьяволом?

…

Утро наступило с неумолимой последовательностью: пробуждение, умывание, дорога в школу. Но сегодня в этот отлаженный механизм моей жизни попал крошечный, но чужеродный винтик – мысль о необходимости поставить подпись в клубе после уроков. Эта простая формальность ощущалась как клеймо, окончательно закрепляющее мой новый статус.

Переступив порог школы, я попытался раствориться в привычном фоне, стать невидимкой. Но что-то изменилось. В пестром потоке учеников стали мелькать знакомые лица. Сакура, поймав мой взгляд, смущенно и коротко помахала, словно боясь побеспокоить. Мидори, наоборот, широко улыбнулся и взмахнул рукой так энергично, что привлек внимание стоящих рядом. Даже Акико, проходя мимо, встретилась со мной глазами и едва заметно кивнула – ее сдержанное, но безошибочное признание.

И я понял. Моя старая, размеренная жизнь, построенная на принципах невидимости и отстраненности, дала трещину. Эти люди не просто знали о моем существовании – они включали меня в орбиту своего внимания. Их приветствия были безобидны, даже добры, но каждое из них было кирпичиком в стене, которая медленно возводилась вокруг моего уединения. Я больше не был призраком, бесшумно блуждающим по коридорам. У меня появилось имя, которое кто-то называл, и лицо, которое кто-то узнавал. И от этого осознания по спине пробежал холодок – смесь страха и странного, непривычного тепла.

…

После второго урока, в тишине, которую я обычно ценил на переменах, я обедал в одиночестве, откусывая безвкусный сандвич и запивая его апельсиновым соком. Покой длился недолго.

– Йоу, Такуми, как ты? – Мидори подбежал ко мне с такой неистощимой энергией, что воздух вокруг словно загудел. Его улыбка была ослепительной, почти неестественной, будто он был существом с другой планеты, где не существует понятий грусти или разочарования.

– Со мной всё хорошо, – ответил я, чувствуя, как на меня устремляются десятки глаз.

Не дожидаясь приглашения, Мидори придвинул соседний стул и устроился напротив, положив подбородок на сложенные на парте руки. В классе прошел шепоток. Я видел, как брови ползут вверх. Самый центр социального внимания внезапно сместился в мой тихий, заброшенный угол. Среди прочих я заметил и Аяко Сато. Она не издевалась надо мной открыто – ее ненависть была тоньше, холоднее. Она просто не могла терпеть моего существования в ее поле зрения, а теперь ее взгляд пылал чистым, немым возмущением.

Мидори, не замечая бури вокруг, болтал о планах клуба сходить в караоке после занятий. Я слушал вполуха, кивая, внутренне сопротивляясь самой идеи этого коллективного веселья. Время на раздумья еще было, но я уже чувствовал невидимую петлю общественного долга.

Когда звонок прервал нашу беседу и Мидори скрылся за дверью, ко мне немедленно подошла Аяко.

– Эй, какого чёрта ты дружишь с Мидори? – ее голос был шипящим и тихим, предназначенным только для меня.

– Ты ошибаешься, – ответил я, глядя мимо нее. – Он мне не друг. Мы просто состоим в одном клубе.

– А? – ее глаза сузились от злости. – Да как ты смеешь дерзить мне?

Прежде чем я успел что-то сказать, с порога раздался спокойный, но четкий голос:

– Может, ты усохнешь?

Мы оба обернулись. В дверях стояла Акико, ее поза была расслабленной, но взгляд – острым, как лезвие.

– Чё сказала? – прошипела Аяко.

– Я расскажу всё Мидори, и тогда он тебя возненавидит, – Акико не повышала голоса, но каждое слово падало с весом свинцовой гири. – Он не любит, когда обижают его друзей. Или даже просто знакомых.

Аяко, фыркнув с презрением, но не найдя что ответить, развернулась и ушла на свое место. Я встретился взглядом с Акико. Она смотрела на меня несколько секунд – не с сочувствием, а с неким холодным любопытством, будто наблюдала за интересным социальным экспериментом. Затем, не сказав ни слова, она развернулась и исчезла в коридоре.

Я остался сидеть с недоеденным сандвичем. Тишина в классе снова сгустилась, но теперь она была иной – наэлектризованной, полной недосказанностей. Странности, как я понимал, только начинались.

…

После уроков, в тот час, когда школа затихает, превращаясь в лабиринт из пустых коридоров и отзвуков прошедшего дня, я бродил без цели. Поднявшись на второй этаж, я увидел Акико. Она сидела на скамье у окна, неподвижная, как часть пейзажа, и смотрела в пустоту.

Я подошел и сел рядом, не спрашивая разрешения. Расстояние между нами было точно выверено – достаточно близко для разговора, достаточно далеко, чтобы не нарушать границы.

– Почему ты помогла мне? – спросил я, глядя прямо перед собой.

– О чем ты? – ее голос был ровным, без единой нотки удивления.

– Утром. С Аяко. Ты вступилась. Зачем?

– Просто так. – Она слегка повернула голову. – Члены клуба должны прикрывать друг друга. Это неписаное правило.

– Вот оно как… – я почувствовал, как ее ответ, такой логичный и обезличенный, вызывает во мне раздражение. Ей было все равно на меня лично. Она защищала концепцию, а не человека.

Пауза повисла между нами, густая и тяжелая. Ее нарушила Акико.

– Ты не обычный, Такуми. Почему ты никогда не заступаешься за себя сам?

– Не обычный? – я наконец посмотрел на нее.

– Твой взгляд… Он не пустой, как у других. Он острый. Как у хищника, который выследил добычу и лишь ждет момента, чтобы наброситься. Но ты никогда не набрасываешься.

Холодная волна пробежала по моей спине. Она видела слишком много.

– Не думал, что мой взгляд можно описать как взгляд убийцы, – я попытался парировать шуткой, но голос выдал напряжение.

Еще одна пауза, на этот раз более продолжительная. Я собирался с мыслями, взвешивая риск.

– Акико, – наконец сказал я, и мой тон сменился с оборонительного на деловой, почти заговорщицкий. – Помоги мне еще раз. Не приходи сегодня в клуб.

Она медленно повернулась ко мне, ее темные глаза впились в меня с безмолвным вопросом. Но ей не нужны были слова – она все поняла. Я видел, как в ее взгляде промелькнуло осознание, затем – тень сомнения, и наконец – холодное, расчетливое согласие.

Я рассказал ей. Не все, но достаточно. И она кивнула.

– Хорошо, – было все, что она сказала.

Наша сделка была заключена без рукопожатий. Я встал и ушел, чувствуя ее взгляд на своей спине. Я только что впутал в свою игру самого спокойного и, возможно, самого опасного человека в клубе.

…

Я направился в клуб с холодной решимостью сапера, идущего обезвреживать бомбу. Мой план был приведен в действие. На перемене я случайно подслушал, как Аяко шепталась с подругой о своих намерениях признаться Мидори сегодня после занятий. Успех всего предприятия зависел от одного – чтобы Мидори ей отказал. Я рассчитывал на его непредсказуемость.

В клубной комнате царило спокойствие. Были только Юки и Мидори, они переставляли книги на полках. Отсутствие Акико было знаком, что наш сговор в силе. Мы молча работали полчаса, пока все книги не заняли свои места, а затем уселись пить чай. В кармане вибрировал телефон: сообщение от Акико. «Она вышла. Направляется к вам».

Я быстро допил свой чай, ощущая его обжигающую горечь, и отошел вглубь комнаты под предлогом проверки каталога. В тот миг, когда я скрылся за высоким стеллажом, дверь открылась.

– Всем привет. Мидори, можно тебя на секунду? – голос Аяко дрожал от нервного напряжения.

– Да, конечно, – ответил Мидори с своей обычной легкостью, – сейчас только допишу.

Через несколько секунд они вышли в коридор. Я прильнул к стене, стараясь не дышать. Каждое слово доносилось сквозь тонкую перегородку с пугающей четкостью.

– Мидори, я хочу сказать тебе, что ты мне нравишься. Давай встречаться?

Последовала пауза, показавшаяся мне вечностью.

– Ты очень красивая девушка, Аяко, но… я люблю другую.

– Скажи, чем она лучше меня? – в ее голосе прозвучала не боль, а оскорбленная гордость.

– Тем, чего у тебя нет, – его ответ был мягким, но неумолимым, как приговор.

– Ясно. Прости, что отвлекла.

– Не расстраивайся, Аяко, мы можем быть друзьями.

На это предложение ответа не последовало. Лишь быстрые, удаляющиеся шаги. Это был мой сигнал. Я бесшумно вышел через запасную дверь, ведущую в соседний коридор, и ускорил шаг.

…

По ее маршруту было ясно – она шла на крышу. Я отправил Акико короткое сообщение: «Иду на крышу. Страхуй». Ее роль была в том, чтобы быть стражем у двери, гарантом нашей неприкосновенности.

Войдя, я увидел ее. Аяко стояла спиной, ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, а взгляд был устремлен в безразличное небо. Я прикрыл дверь, намеренно создав шум. Она обернулась, ее лицо было искажено болью и злостью.

– Чего тебе надо?

– Тебя приглашают пить чай в литературный клуб, – сказал я ровным, почти механическим тоном.

– Я не пойду.

– Что-то случилось?

– Какое тебе дело? – ее голос сорвался на крик. – Уйди! Оставь меня одну!

Я сделал шаг вперед. Холодный расчет вытеснил все остальные чувства.

– Вообще-то, у меня есть дело. Я вижу, как тебе невыносимо, когда тебе отказывают. Я прав?

– Что? – она смотрела на меня с недоумением, смешанным с ненавистью.

– Оглянись вокруг. За тобой послали именно меня. Ты кричишь в пустоту, но она отвечает тебе лишь тишиной. Может, дело не в ней, а в том, что тебя уже некому услышать? – я делал паузу, давая каждому слову вонзиться, как лезвию. – Из этого можно сделать простой вывод: никому ты не нужна. Так что хватит ныть. Иди в клуб. Слезами горю не поможешь.

Я видел, как с ее лица сходит краска, сменяясь серой, безжизненной маской. Она опустила голову и, не сказав ни слова, побрела к выходу.

Я остался один. Ветер с моря рвал волосы и хлестал по лицу, но не мог смыть странной, тяжелой пустоты внутри. Я добился своего. Я сломал ее, чтобы доказать… что? Свою силу? Свое превосходство? Тогда почему эта победа оставляет во рту вкус пепла? Неужели вся моя жизнь – лишь цепь таких жестоких, но пустых побед, и в ней нет ни капли настоящей, чистой правды?

– Как долго ты стоишь там, Акико? – я спросил, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула.

– Достаточно, чтобы понять, что я в тебе не ошиблась, – ее голос был лишен осуждения, он был констатацией факта. – Ты действительно дьявол.

Я медленно повернулся к ней.

– Возможно, твоя правда. Так что запомни: если тебе понадобится помощь, я помогу. Но то, что здесь произошло, остается между нами.

Спускаясь с крыши, мы с Акико не говорили о случившемся. Вместо этого мы обсуждали абсурдность школьной программы и достоинства разных сортов чая – безопасные, нейтральные темы, которые были ширмой, скрывающей наш негласный договор. Мы шли в тишине пустых коридоров, и это молчание было красноречивее любых слов. Мы не заметили, как оказались у знакомой двери.