Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая

– У них сейчас всеобщая молитва в Айя-Софии. Как только молитва закончится, они и приедут, – объяснила Нериман-султан. Но только состояние дочери не давало ей покоя. Даже Гюзель-султан посмотрела в их сторону в течение этого разговора.

– Ты совсем бледная, доченька, – очерчивая взглядом лицо девушки, заключила Валиде-султан.

– У меня плохое предчувствие, – объяснила Шафак-султан.

Мать вопрошающе уставилась на дочь, абсолютно не догадываясь, что именно она имеет в виду. Да и сама Шафак-султан не могла ответить себе на вопрос; какова природа этих предчувствий и что под ними скрывается.

– Госпожа, – подоспела хазнедар, держа в руке фарфоровую чашечку, – лукум такой нежный, сочный, сладкий, давно такой из Эдирне не привозили. Обязательно попробуйте.

– Конечно, Муфида, – кивнула Нериман-султан. Открыла чашку, а потом взяла оттуда кусочек ароматного лукума она вовсе не глядя туда. Все потому, что Нериман-султан продолжала посматривать на дочь, обеспокоенная ее странным состоянием.

Внимание с друг на друга переключилось в сторону сада. И султанши забыли, о чем только что говорили, когда услышали детский плач. Все пятеро – Валиде-султан, Гюзель, Бейхан, Шафак, и хазнедар Муфида-хатун метнули взгляд в сторону доносившегося звука. Что-то случилось, а что, пока непонятно.

Как только танцующие наложницы расступились одни по правую, а другие по левую сторону, Гюзель-султан первой обратила внимание, как четырехлетний сын Бейхан-султан сидит на траве и горько плачет, расчесывая ручкой область под глазом. Шехзаде Хасан плакал, и никто пока не понимал, в связи с чем. – и Алтынджак-калфа находились в другой части дворца, занимая те же позиции, что и ранее, а сын Гюзель-султан шехзаде Коркут имитировал движения танцев наложниц. Заняты были все своим делом, за шехзаде никто не следил.

Гюзель-султан надменно посмотрела в спину Бейхан-султан, хотела подождать, пока вопрос решится сам, но не смогла удержаться и высказала следующее:

– Как досадно. Ребенок захлебывается от плача, а его мать словно прилипла к подушке.

Бейхан-султан немедля развернулась в сторону восседавшей под ней Гюзель-султан, чувствуя себя сейчас оскорбленной.

Гюзель-султан хотелось, пока есть такая возможность, еще как-нибудь поддеть и без того несчастную женщину, но взгляд Бейхан напрочь отбил это желание: слишком он был властным, что ли.

– Иди, посмотри, что с шехзаде, – скорее в тоне просьбы, нежели в тоне приказа, сказала Нериман-султан.

Бейхан-султан поднялась с подушек, поклонилась всем трем султаншам и поспешила в сторону сына. Шехзаде Хасан был единственной отдушиной в этом дворце у госпожи. Она, так или иначе, неважно была бы абсолютно здорова, или умирала бы, поспешила на вопль своего ребенка. Она лишь не сразу заметила, что именно случилось. А Гюзель-султан с высоты этой роскошной тахты было видимо абсолютно все.

– Хасан, что такое? – к мальчику присоединился его старший брат Коркут, только сейчас увидев, что с ним не все ладно. Тому послужила странная поза ребенка и, безусловно, надрывный плач.

– Пчела-а-а, – протянул шехзаде Хасан, захлебываясь очередной порцией слез, – очень болит.

– М-м, – отозвался шехзаде Коркут, и на этом посчитал уместным оставить младшего брата, передав заботу о несчастном прислуге.

– Алтынджак-калфа, помоги, – махнув рукой, и отлично помня девиз «я – шехзаде, мне все должны» семилетний ребенок обратился за подмогой. Девиз этот был навязан шехзаде его матерью – Гюзель-султан. Шехзаде Коркут оставил брата, присоединившись к танцам наложниц.

Спустя несколько секунд к шехзаде Хасану подбежала Алтынджак-калфа, а еще через мгновение – растерянная Бейхан-султан. Взгляды госпожи и калфы встретились, и при таких странных деталях: Алтынджак словно не смотрела, а осуждала Бейхан-султан, а Бейхан-султан же, привыкшая в этом дворце уже ко всему, взяла сына за ручку, быстро переведя взгляд на шехзаде. Под глазом ребенка нарастала неприятная багровая припухлость, что осложнялось непрекращающимся плачем. От этого глаз казался еще более заплывшим.

Бейхан-султан была готова расспросить своего мальчика во всех деталях и подробностях о том, что произошло, как, когда, но известная беда в очередной раз перекрыла женщине воздух. Ее желание было успешно замещено Алтынджак-калфой.

– Мой шехзаде, – тонким голосом обратилась она к ребенку, – что такое случилось?

– Укус… ила… пчела, – повторял, задыхаясь уже от слез, шехзаде Хасан.

– О-ой, – имитируя сожаление, пропела Алтынджак, – давай я отведу тебя скорее к лекарю. Только сильно не расчесывай, а то вдруг хуже сделаешь.

Алтынджак подняла ребенка с травы, отряхнула его кафтан с одной стороны, а Бейхан-султан – с другой. Калфа взяла ребенка за правую, а Бейхан-султан – за левую руку, и насилу перетянула весом ребенка к себе. Почувствовав это, Алтынджак предложила помощь:

– Госпожа, вы сами слышали, шехзаде укусила пчела. Я должна отвести его во дворец, пусть осмотрит лекарь.

Бейхан выпучила глаза, а далее воспользовалась единственным средством общения, которое у нее осталось – жестами. Сначала девушка указала рукой на себя, а потом – в сторону беседки с султаншами. Так она имела в виду, что пойдет вместе с Алтынджак, что она всегда будет рядом со своим сыном.

– Да, разумеется, – спокойно и уже чуть более дружелюбно ответила калфа, поняв намерения молодой женщины.

– Ну что с шехзаде, что с моим внуком? – даже встав с тахты, Нериман-султан осыпала вопросами едва прибывших в беседку Алтынджак-калфу, плачущего шехзаде и его мать.

– Шехзаде укусила пчела, Валиде-султан, – объяснила Алтынджак, – покажи глазик.

Молодая женщина освободила ручку шехзаде от лица, чтобы не быть голословной, и чтобы госпожи увидели лично, каково состояние мальчика.

– Ой, ой, – заводила головой Нериман-султан, – как же так…

Больше отвечать за своего собственного ребенка Бейхан-султан не позволила никому. По крайней мере, она так решила. Она принялась активно жестикулировать перед Валиде-султан, как бы прося у нее позволения на то, чтобы отвести шехзаде во дворец, в свои покои, и помочь шехзаде.

Об этом Валиде-султан могла догадаться и сама, а посему она не пожелала обращать внимание на «верчение пальцами» второй фаворитки султана, и наскоро перевела взгляд на Алтынджак:

– Алтынджак-калфа, идите с Бейхан-султан во дворец, пусть придет лекарь и помажет чем-нибудь… отек этот. А то опухло-то вон как.

– Да, пусть Алтынджак-калфа обязательно пойдет вместе с ней, а то от безгласной матери больше беды, чем пользы, – заявила Гюзель-султан, также поднявшись с тахты, аналогично матери султана. Свое поднятие она сопроводила тем, что откинула лиловый платок, закрепленный на диадеме, в сторону, посчитав, что это должно было выглядеть эффектно. Это должно было подчеркнуть ее статус. Платок и без того метался со стороны в сторону, подхватываемый порывами ветрами. Но по реакции Бейхан-султан на сие движение нельзя было ничего сказать утвердительно: вероятно, ей было ни холодно, ни жарко от этого. Она практически и не смотрела в сторону Гюзель.

На этот раз очередное напоминание про самую больную точку, да еще и от своей соперницы, окончательно подорвало дух Бейхан-султан: женщина взяла на руки шехзаде Хасана, поклонилась, и поспешила в сторону дворца. Она устала, что за нее решают, что делать и как. Причем, речь шла о ее собственном ребенке. На лице госпожи читалась боль, боль и только боль… Понимая, что прислуга сейчас помчится за ней, выполняя каждую мелочную прихоть своих основных господ, Бейхан вытянула руку в их сторону, прося стоять на месте, а не бежать за ней вдогонку. Со своего места соскочила и Нише-хатун – личная семнадцатилетняя служанка немой султанши, но вскоре замерла на месте. Ей и жеста никакого не надо было, поскольку она прекрасно чувствовал все перипетии души своей госпожи. Знала, когда нужно быть рядом, а когда следует держаться в стороне.

– Алтынджак-калфа, что ты стоишь? – возмутилась Гюзель-султан.

– Ладно, оставь, – Валиде-султан прикоснулась к руке невестки.

– Как это?

Пока султанши решали данный вопрос между собой, Муфида-хатун сочла нужным освободить Алтынджак-калфу: пусть возвращается на свое место, к своим обязанностям, ни к чему ей здесь находиться. Хазнедар гарема кивнула головой, как бы указывая в сторону, и Алтынджак-калфа, сопроводив уход поклоном, покинула членов султанской семьи.

– А почему вы так распереживались за шехзаде Хасана? – не унималась Гюзель-султан.

Нериман-султан посмотрела в сторону любимой невестки. Но отнюдь не осуждение, а спокойствие и доверие выражалось в ее глазах. С тем же спокойствием султанша объяснила свой поступок:

– Гюзель, Хасан – мой внук. Так или иначе, он шехзаде. Меня совершенно не интересует его мать. Пусть хоть в ад катится. Я беспокоюсь только о внуке.

Гюзель-султан приняла эти слова как данность. Тем более, что ничего нового она не услышала. Она прекрасно понимала, что Валиде-султан никогда не откажется от шехзаде Хасана, как и не откажется от ее шехзаде. Она только боялась, что однажды Нериман-султан любить будет больше именно Хасана, а не ее шехзаде Коркута.

Пройдя пустые гаремные коридоры, проветренные за полдня дворцовые галереи, Бейхан-султан вошла в свои покои, усадила на мягкий диван шехзаде Хасана, а после закрыла двери. Закрыла их так, чтобы никто не вошел, чтобы никто ее сейчас не беспокоил. Сначала она в исступлении приблизилась к окну, увешанному шелковистыми шторами, а после машинально пододвинулась к напольному зеркалу, с края которого свисала оставленная служанкой жемчужная подвеска. Шаг за шагом она охватывала взглядом сначала свое платье, руки, а затем подобралась к лицу. Глубокое сожаление и горечь растворились одно в другом, и султанша тотчас развернулась прочь от своего отражения, рухнув в слезах на кровать. Плакал шехзаде Хасан, и еще сильнее плакала его мать, оскорбленная Гюзель-султан. Оскорбленная тысячным напоминанием о ее самом уязвимом месте.

– Красиво получилось, доченька, – окинув взглядом нежный мягкий наощупь платочек, на которым был вышит букет с оранжевыми головками тюльпанов, сказала Нериман-султан. Ее дочь – Шафак-султан – откусила пряный кусочек лимонного рахат-лукума и моргнула матери в ответ на похвалу.

Тут внимание госпожей привлекла шаль, которую бушующий ветер волочил по траве. Грязь и пыль насаждалась одним темным сплошным покровом на приятный васильковый цвет ткани.

– Госпожа, погода изрядно испортилась, – подметила Муфида-хатун, то и дело удерживая руками платок, чтобы не слетел, – не пора ли вернуться во дворец?

– Кажется, собирается дождь, – добавила Гюзель-султан, привстав и посмотрев ввысь.

– Жалко, что сын так и не вернулся, – отметила Валиде Нериман-султан, а после отдала позолоченные тюльпаны на ткани обратно дочери, – возвращаемся. Муфида, скажи Муслиму-аге и Алтынджак-калфе, чтобы заканчивали. Пусть наложницы порядок в саду наведут. Действительно, мне даже зябко стало как-то.

В беседку, тоже заприметив изменения в погоде, вернулась личная служанка Гюзель-султан, приведя шехзаде Коркута.

– Все хорошо, сынок? – наклонившись к голове сына, заботливо поинтересовалась Гюзель-султан.

– Да. Хасана укусила пчела. Я приказал Алтынджак-калфе помочь ему, – рассказал ребенок.

Гюзель обняла сына, а после накинула на плечи и изголовье платок, чтобы шехзаде не простудился.

Сборы был вынужден прервать визирь Махмуд-паша. Весьма неожиданно и странно было видеть пашу одного, без султана, без мужа Шафак-султан Гюрбюза-паши, без Али-бея. Где-то вдалеке слышался глухой, притупленный звук грохотания, который свидетельствовал о надвигавшемся вскоре дожде. Султанши, а вместе с ними и Муфида-хатун, укутались платками и замерли в ожидании Махмуда-паши, поскольку было отчетливо видно, что паша движется в сторону беседки. Да к тому же так решительно, словно боится опоздать и не успеть.

Подобравшись к членам султанской семьи, Махмуд-паша низко склонил голову, выразив тем самым свое почтение каждому.

– Валиде-султан Хазретлери, госпожи, – обратился к господам тридцатидвухлетний мужчина.

– А где мой сын, Махмуд-паша? Закончилась молитва в Айя-Софии? – поспешила задать враз все накопившиеся вопросы Нериман-султан, пока ждала прихода паши издали.

– С Падишахом все хорошо. Точнее, сейчас все хорошо, а могло быть иначе.

– Что ты такое говоришь, Махмуд-паша? – Валиде-султан сделала шаг в сторону визиря. Она настолько испугалась, что даже изменилась в лице и в голосе. За ней полшага сделали Гюзель и Шафак-султан.

– На повелителя пытались покушаться, – доложил Махмуд-паша, а после добавил:

– Прямо в мечети.

– О, Аллах, – в изумлении отозвалась Валиде-султан.