Секретарь райкома

В середине 60-х годов в Москве проходил съезд геологов. Я на него не избирался, но в то время находился в Москве, там в ЦК повстречался с А.М. Портновой, и она меня пригласила на этот съезд, организовала для меня приглашение. Я тогда в первый раз оказался среди высокой общественности геологической отрасли СССР, там тогда собрался весь цвет советской геологии.

Съезд проходил в Колонном зале Дома Союзов. На съезде с большим докладом выступил министр геологии Антропов. Ему было что сказать – достижения геологии были огромны, только что открыты Западно-Сибирская нефтяная провинция, норильский Талнах, якутские алмазы и многое другое. Но меня заинтересовали выступления двух геологов – прежде всего, отца нефтяной геологии того периода академика Наливкина. Причем выступление пожилого человека было весьма простецким. Он свое выступление начал с того, как он еще молодым геологом в начале века пришел на бакинские нефтяные промыслы, и слышал тогда от промысловиков, что запасов нефти на Первом Баку хватит России на сотню лет. Но жизнь, научно-техническая революция так бурно прошли по миру, что вот прошло немногим больше пятидесяти лет, а уже на Каспии отработано месторождение Баку-1 и половина месторождения Баку-2. Поэтому нужно думать не только об открытии новых месторождений, а как разумно и экономно использовать разведанные запасы и ресурсы, всегда помнить, что минеральные ресурсы невосполнимы.

На съезде был представлен доклад ЦНИГРИ золота. С ним выступил доктор г.-м. наук Воларович. И он в нем от института вынес вердикт Енисейскому золоторудному району как региону ограниченных перспектив. Это его заключение потом в течение десятилетия служило обоснованием Мингео СССР о выделении ограниченных средств на проведение геолого-разведочных работ на золото нашему Красноярскому геологоуправлению. Я еще к этой проблеме вернусь. А этот съезд для геологов Советского Союза был первым и последним.

В КПСС, несмотря на то что менялись программы и уставы партии, повседневная жизнь и устоявшиеся каноны не пересматривались и были законсервированы. Сохранялся тот же принцип индивидуального приема в партию граждан Советского Союза, признающих программу и устав партии и желающих быть активными участниками коммунистического строительства в СССР. Обычно прием шел через комсомол. Но по возрасту было и исключение. Нужно было обязательно иметь рекомендации двух членов партии, знающих рекомендуемого не менее одного года, и одну от комсомольской организации. А если выбыл из комсомола или вообще в нем не состоял, то нужно было иметь три рекомендации от членов партии.

Поскольку все-таки считали, что наше общество является классовым, то и предпочтение для приема в партию было представителям рабочего класса и крестьянства. И сверху было дано негласное указание, чтобы более пятидесяти процентов принимаемых в партию были из этих сословий, и преимущество опять для ведущих рабочих профессий. Для представителей интеллигенции, которые обычно рвались в партию, действительно, были ограничения, особенно для служащих учреждений, хозяйственных и советских органов. Осуждался и метод форсирования приема в партию в некоторых партийных органах. Говорили, что не надо засорять свои ряды случайными людьми, авантюристами, которые лезли в партию ради своих корыстных интересов. И как сейчас видим, этот принцип отбора не соблюдался, и чем это кончилось для КПСС, все сегодня знают. Каждый коммунист, состоя в партии, должен был работать в своей первичной организации, а не только числиться, платить членские взносы и посещать собрания.

Вся эта процедура приема в партию считалась очень ответственным моментом в жизни коммуниста. Ведь он брал на себя высокую ответственность, тем более партия была руководящей в обществе, практически государственной. Таким образом, человек давал государственную клятву на верность Отечеству. И некоторые вступающие в своих заявлениях в партию писали, что они будут верно служить марксистско-ленинскому учению, что если нарушат это правило, то будут нести ответственность по всем требованиям партии. И сегодня хотелось бы спросить всех этих отщепенцев Горбачевых, Ельциных, Яковлевых и тысячи им подобных, как они себя чувствуют в моральном плане, ведь они нарушили клятву, как солдаты вооруженных сил, клялись верно служить своему Отечеству, и если нарушат присягу, понесут наказание по всей строгости советских законов. Надо опубликовать заявления этих «перевертышей», когда они вступали в КПСС, и спросить, когда они были честными – тогда или сейчас.

Да, существовали ограничения для приема в партию по социальному положению, для тех, кто привлекался к уголовной ответственности, сидел в тюрьмах и лагерях, на них запрашивались разного рода справки, и только после тщательного рассмотрения дел могли рассматривать их прием в партию. Во времена Сталина еще существовали негласные ограничения приема в партию людей, родители которых были репрессированы по политическим мотивам в тридцатые-сороковые годы по линии НКВД, находились на оккупированных территориях, в плену у немцев и т.д. Но при Брежневе, хотя проверка этих людей была, ограничения как такового для приема в партию не было.

Сейчас можно услышать, что в партию не принимали евреев. Это просто чушь, по нескольким мотивам. Первое – ну разве можно евреев куда-то не допустить, ограничить доступ? Ведь если есть любая щель, еврей туда пролезет и протащит за собой еще нескольких. Когда при Сталине их стали немного притеснять и прижимать, то они сразу «перекрасились» в русских. Разве не известно, что половина евреев носят русские фамилии Ивановых, Орловых и т.п. А сколько евреев-полукровок выдают себя за русских? Я могу ответственно заявить, что, находясь двенадцать лет на посту первого секретаря райкома, никогда не слышал, чтобы нам руководители парткомов давали сверху какие-то директивы об ограничении приема в партию лиц еврейской национальности. Но мы сами знали, что многие из них шли в партию по личным интересам, знали их положительные и отрицательные качества. Практически они жили в суровых природно-климатических условиях и в трудных экономических районах. Знали об их семейственности и групповщине. Они же не русские, которые желают друг другу «красного петуха», а при трудностях всегда помогут своему. Мы знали, что при выдвижении на руководящие партийные должности в районах, городах и выше евреев ограничивали. Но в то же время хорошо знали, что их в этой среде не больше, чем русских, они носили русские фамилии, но хоронили своих родственников на еврейском кладбище. И пусть сегодня они не бросают грязью в сторону КПСС и не жалуются на свою жизнь при советской власти. Достаточно напомнить – еврейские общины в самом Красноярске доминировали в учреждениях материально-технического снабжения, строительства, медицины, культуры, торговли и других.

В партийных органах края существовала широкая сеть идеологических учреждений – учебных заведений. В каждой парторганизации проводились занятия по марксистско-ленинскому воспитанию, работали экономические школы, проводились регулярно политдни, в районах существовали вечерние университеты марксизма-ленинизма. Все это держало людей, наверное, в какой-то нравственной политической узде. Ведь не было разгула аморальных проявлений, безудержного пьянства, воровства и преступности, разложения молодежи. Партийные руководители старались, может, хоть и внешне, вести себя прилично, более скромно, чем остальные. Ведь в то время партийный руководитель олицетворял собой в какой-то степени духовное лицо, ему подчинялась вся пропаганда и ее средства воздействия на население. И вот сейчас задаешь себе вопрос: как же так случилось, что вся пропаганда, проводившаяся более семидесяти лет, пошла прахом, ее развенчали сами же коммунисты, а не рядовые граждане? На этот вопрос я не нахожу ответа. Ведь вроде бы всех призывали хранить и нести в массы христианские законы и добиваться совместно лучшей жизни для своего народа, равенства, но полученные неограниченные свободы «новых» демократов, дарованных народу, взяли верх над здравым смыслом.

Партия всегда заботилась о своем будущем – комсомоле, считала его самым верным резервом и, нужно сказать, плотно в этом плане работала. Эта работа начиналась практически с пеленок – детские ясли, детский сад, школа, октябрята, пионеры, и потом комсомол. Везде прививался дух коллективизма, единства государства, дух национального братства, культура. Единственным отвратительным явлением в воспитании людей была ненависть к религии. Лишали людей основного права человека – выбора духовной жизни, своей религии. Ее большевики заменили своей коммунистической идеологией, но по сути это были те же христианские заповеди. Государство тратило огромные средства на содержание домов пионеров, детских домов культуры, пионерских лагерей, на развитие художественной самодеятельности. Оно пыталось привить молодому поколению чувство равенства всех на земле, хотя сегодня прививается совсем другой культ – равенство человека только в двух случаях: в период рождения и в период смерти, два явления, которые подводят черту под всеми нашими свободами.

Коммунистическая партия все делала для того, чтобы воспитать молодого человека здоровым, сильным, патриотом и тружеником, и вдруг все отказались от молодежного движения, заменив его дискотеками, барами, ресторанами и т.п.

Но для обсуждения этих процессов вернемся позже.

Труд партийного работника на весах материально оценить сложно, больше эта работа носила политический, воспитательный характер, который, в конечном счете, отражался на социально-бытовом уровне населения, на общем хозяйственном развитии производительных сил района. Зарплата первого секретаря райкома за 12 лет выросла с 210 до 250 рублей. Второй секретарь получал 190, потом 230 рублей, третий секретарь – 170 и 210 рублей. Никаких конвертов, как говорят некоторые, не выдавали. В то время хозяйственный руководитель имел оклад 350 рублей, кроме того, им выдавали премии за выполнение и перевыполнение плана. В последние годы партийным работникам стали выдавать раз в год премии, если район выполнит годовой план. Единственным материальным стимулом, пожалуй, была возможность ежегодно поехать в санаторий, был бесплатный проезд и выдавался месячный оклад как лечебное пособие, чтобы на курорте не вести нищенское существование.

Высшее руководство страны получало в 70-х годах зарплату: первый секретарь крайкома – 500 руб., министр СССР – 700-800 руб., генсек – 1200 руб. Вот сопоставьте с сегодняшними временами.

Мы не устраивали за счет партийных или государственных средств приема гостей и проведения районных праздников, за все платили из своего кармана, правда, на самих гостей находили средства. В общем, жили весьма скромно, но не жадничали. С гостей никогда не брали плату, даже когда они настойчиво хотели рассчитаться. Например, председатель крайисполкома Николай Федорович Татарчук через своего помощника настойчиво хотел рассчитаться, и мы, конечно, были вынуждены принять этот символический расчет как уведомление, что он нам ничего не должен.

В летнее время у нас всегда можно было принять гостей на лоне природы, в частности, на Ангаре. Провезти гостей на полуглиссере по реке, показать живописные сибирские места и, конечно, сварить настоящую ангарскую уху с «березовым колом». Это было любимое кушанье лесников. Она варится как обычная уха, но с полным набором рыб: стерляди, окуня, сига и других рыб вроде ерша, налима. Когда уха уже практически готова, вырубается тут же березовый кол, кладут его на костер, чтобы с него сгорела береста, а потом, когда он обуглится, его горячим опускают в готовую уху для того, чтобы он остыл. Суть этой процедуры в том, чтобы придать ухе специфический запах березового дерева. Под водку такую уху всегда хвалили.

Вторым ангарским блюдом были шашлыки на углях из жирного ангарского окуня, осетровых и других рыб. В общем, в сельской местности тоже могут хорошо угостить желанных гостей.

Работая в Приангарье, я впервые близко познакомился с Владимиром Ивановичем Долгих, когда он избирался по красноярскому северу депутатом Верховного Совета СССР. Он к нам прилетел весной на арендованном Норильским комбинатом самолете Ли-2 с группой журналистов. Мы с ним провели две встречи с избирателями в Мотыгино и Раздолинске. Условия проживания у нас в гостинице были не совсем удобные, поэтому я его разместил в здании райкома партии. У нас с ним завязались теплые взаимоотношения. Я ему тогда показал все, что делается в районе, и как живут люди, без прикрас, мы много проехали по району. В целом его везде принимали с заинтересованностью, знали при этом, что он был просто хозяйственником, директором Норильского комбината. Ему тогда было много высказано наказов и пожеланий. И он, и я знали, что все наказы выполнить было не под силу, но ряд из них можно было довести до логического конца, используя его депутатские возможности. Поэтому мы с ним договорились, что он некоторые свои депутатские запросы передавал мне, чтобы я организовывал их выполнение, контролировал и регулярно его информировал. При встречах в Красноярске, когда бывали там на пленумах и сессиях краевого совета, обсуждали выполнение его депутатских наказов по нашему району.

В конечном итоге через депутатство В. Долгих нам удалось решить вопросы строительства школьного комплекса в Раздольном, ряда объектов промышленного назначения и приобрести строительные материалы за счет Норильского комбината, в частности, завезти кирпич для строительства спортзала в Мотыгино. А вот добиться снятия запрета на строительство из кирпича жилья и объектов соцкультбыта так и не смогли, поскольку по Госплану СССР наш район находился в зоне затопления будущих ГЭС.

Вообще, мне кажется, что испокон веков существует дурь, что в России из дерева строить выгодно, и пренебрегали каменным строительством, хотя статистики подсчитали, что от пожаров деревянных строений наносится непоправимый ущерб. Получается, что один раз в тридцать лет сгорает вся Россия. Даже взять по Мотыгинскому району: за десять лет сгорели Дом культуры в Раздольном, прекрасное было здание, недавно построенный районный Дом культуры в Мотыгино, объекты хозяйственного назначения, комбинат бытового обслуживания, детский сад, да мало ли объектов сгорело, от них не осталось даже фундамента. А мы опять строим из дерева.

Я в свое время проехал поездом и автобусом от Красноярска до Рима через Крым, Польшу, Германию, Австрию и всюду смотрел в окно. И вот как только кончается территория Белоруссии (Брест), я не увидел ни одного деревянного жилого дома, надворных построек и так называемых заплотов и штакетников из деревянных плашек. Наверное, поэтому каменные и кирпичные дома стоят столетиями и не рушатся, а здесь построят дом, и через три-четыре десятка лет ему нужно делать капитальный ремонт, и требует он почти таких же затрат, как построить новый. В деревянном доме невозможно в надлежащем виде содержать сантехнику. И вот так всю жизнь россияне жили во временных домах, и никто не научит их, как и из чего нужно строить объекты на века.

В.И. Долгих в нашем избирательном округе избирался и повторно, уже будучи первым секретарем Красноярского крайкома партии. Приезжал к нам с целой свитой, но второй раз уже не поехал по району, а побывал только в райцентре. Было лето, кругом зелень, было чисто в поселке, прибрались, величавая Ангара – ему у нас очень понравилось. После встречи с избирателями он намеревался сразу улететь в Красноярск, но от наших уговоров не устоял, пошел с нами пообедать, где было все, чем располагали, в том числе был зажарен поросенок. С нами он общался свободно, о политике не говорили. Его угощали женщины, и он не удержался и высказал в их адрес приятный комплимент, сказал, что много раз бывал за границей, но красивее наших женщин нигде не встречал. Ему наша летняя природа так понравилась, что обещал когда-нибудь на пару дней приехать к нам отдохнуть, но больше он Мотыгино не посетил. Правда, я ему написал письмо в Москву, где он был уже секретарем ЦК КПСС, напомнил ему об обещании приехать к нам, но это был уже другой человек. С Долгих у меня потом будет много встреч.

Приезжал к нам в район и председатель Красноярского крайисполкома Николай Федорович Татарчук. Мы с ним объехали все доступные населенные пункты. Везде его встречали с интересом и доброжелательностью. В конце поездки он попросил меня собрать людей для беседы. Зал Дома культуры был заполнен, как говорится, под завязку. Было много вопросов, а одна женщина напомнила гостю, что население района плохо обеспечивается мясом. Тогда Николай Федорович спросил:

– Кто сегодня не ел мясо, поднимите руки.

Никто рук не поднял. Вот так у нас в районе и стране свободной продажи мяса в магазинах не было, но каждый житель его где-то доставал – кто сам производил, кто по блату доставал у торгашей, в столовых, куда обязательно поступало мясо, торговали и на рынках.

Живя на Ангаре, я все-таки уговорил приехать к нам в гости своих родителей, маму и отца. Мама никогда не ездила далеко от дома, если не считать тридцатые невольные годы. Тем более к нам надо лететь было самолетом, но мы ее все-таки уговорили набраться храбрости – сесть в него, и ей понравилось. Перелет она перенесла хорошо. Родители у нас прожили пару недель, и им очень понравилось на Ангаре, природа здесь лучше, чем в Абакане, но на Саянские горы не сменяли бы, там была малая родина. Отец был удивлен, как у нас выращивают помидоры и огурцы в открытом грунте на островах в пойме Ангары. Несколько раз проводил у нас отпуск и мой брат Василий, врач, работающий в Донбассе. Такой рыбалки, как у нас, он не видел. Там рек хороших нет, а все закрытые озера, ставки, да и из рыбы у них в основном карп. Но рыбак он заядлый. В общем, всем моим знакомым, друзьям и родным ангарские места очень понравились, но жить постоянно никто не соглашался.

Народно-хозяйственные дела в районе шли неплохо, с государственными планами мы ежегодно справлялись, строились, развивались. Жизнь людей, как нам тогда казалось, с каждым годом улучшалась и у нас, и по стране, и мы привыкли к этому. За границу не ездили и сопоставить свою жизнь с заморской не могли. А туристические поездки, которые совершались, шли выборочно, путевки выделяли так называемым проверенным людям и по характеристикам общественных организаций и руководства предприятия (треугольники). И о чем они могли говорить народу? Что там лучше? В чем их достижения? Да, мы знали, с чего начали жить и работать после той страшной войны и тяжелых людских потерь в ней. Но ведь постепенно выкарабкались из нужды, стали лучше питаться и одеваться, получать новые квартиры. Это было без агитации видно, и люди ценили это. И в то же время мы, районные руководители, видели, что нас в глубинке обдирают, ущемляют в материальных благах, все больше доходов производства идут в центр, а нам остаются лишь «ошметки».

Мы в районе жили почти натуральным хозяйством. К нам в основном завозили муку, сахар и соль, большое количество водки, немного вина и шампанского. И вот так получилось, что в торговом обороте водка составляла 26 процентов. А себестоимость водки при монополии государства была копейки. Это же была прямая обдираловка народа и спаивание людей. А мы взамен государству заготавливали и отправляли более миллиона кубометров ангарской древесины, которая в основном шла на экспорт, и перерабатывали на сплаве несколько миллионов кубометров еще чужого леса из соседних районов по рекам Ангаре и Тасеевой. Мы давали золото и сурьму, периклаз и живицу, и если все подсчитать, то государство всегда было у нас в долгу. Но кто мог это сказать открыто, когда каждому из нас внушали: «если не хотите кормить и вооружать свою армию, то будете кормить чужую». Отечественной войной уже была научена каждая семья. И второе. За счет нас, горемык, жили и национальные республики СССР и страны так называемой народной демократии и развивающиеся страны, севшие после войны нам на шею. И мы все это понимали и знали, но раз руководство страны так делает, значит так надо!

Но и внутри нашего края тоже была диспропорция в сторону предпочтения краевого центра. Все руководители краев и областей в первую очередь хотели сделать краше свой центр, и вот так постепенно шло разорение и опустение сел и деревень, народ шел в город, особенно молодежь. Да и разве можно было ее закрепить, например, в нашем районе? Ведь вся промышленность была строго ориентирована на сырьевые отрасли, кроме геологии и сельского хозяйства, но и те требовали уже готовых специалистов. У нас совершенно не развивалось машиностроение, глубокая переработка леса, его везли от нас кругляком. А сколько можно иметь инженеров на лесозаготовках или на дражном флоте? Не стало в последние годы металлургии. В нашем районе, по сравнению с окружавшими нас сельскими районами, обстановка с закреплением молодых кадров была более терпимой. Но все равно убыль населения шла за счет оттока из района молодых людей, а потом они приезжали только в гости. Вот таким образом город Красноярск разрастался, а села, поселки из глубинки постепенно погибали. И это считалось естественным процессом, никто публично не жаловался на наших общих краевых мероприятиях, потому что это был бесполезно.

Районные руководители часто встречались со своими соседями, коллегами, перенимали опыт, знания, дружили и помогали друг другу. Образовались своеобразные содружества по районам. Мы, например, долгое время дружили со своими соседями, кроме Северо-Енисейского, еще с Богучанским и Енисейским районами, соревновались, подписывали коллективные договоры, ездили друг к другу с делегациями. Первый был нам близок по роду деятельности, связанной с горной промышленностью, второй был центром лесозаготовительной промышленности в Приангарье. В нем, в Богучанском районе, росло число новых леспромхозов, и он по лесозаготовкам занимал первое место в крае и, наверное, во всем Советском Союзе.

Наши коллективы постоянно поддерживали связь, и мы, первые секретари, поддерживали личные связи и дружбу. Особенно с Михайловым Александром Алексеевичем – наша дружба продолжалась до его кончины. Он после Богучан стал работать первым секретарем Игарского горкома, а потом перешел на хозяйственную работу начальником управления лесного хозяйства Красноярского края.

Владимир Михайлович Соколов, первый секретарь Енисейского райкома, в кежемских районных партийных органах стал работать гораздо раньше нас. Он участник обороны Москвы, но по образованию гуманитарий, и его карьерный рост сдерживался до 1965 года. Потом он был переведен первым секретарем Курагинского райкома, вышел на пенсию.

Тесные дружеские отношения у меня складывались и с Александром Григорьевичем Клименовым, ставшим потом первым секретарем Северо-Енисейкого райкома партии.

Наши встречи обычно проходили в Красноярске, лишь с Михайловым мы иногда договаривались встретиться на границе районов у речки Верхняя Ослянка, притока Ангары, где можно было не только поговорить, но и половить хариуса. В Красноярске мы обязательно встречались один раз в три-четыре месяца на пленумах крайкома, потом я туда стал приезжать чаще, когда был избран депутатом Красноярского совета народных депутатов по Бельскому избирательному округу. Раньше в этом избирательном округе были депутаты в основном из Красноярска – Граков и Пономаренко, и наконец стали избирать местного.

Каждая такая командировка в Красноярск по сроку была рассчитана на четыре дня. Первый день заезд, ознакомление с обстановкой в крае, работа в постоянных комиссиях крайисполкома. Второй день уходил на работу пленума или сессии, встречу с нужными людьми, в обычные дни с которыми встретиться бывает трудно, ведь на эти мероприятия приезжали руководители всех рангов. Обычно этот рабочий день заканчивался поздно. После пленума или сессии крайсовета первым секретарем или председателем крайисполкома собиралось рабочее совещание для накачки и инструктажа, что надо делать после принятых решений на пленуме или сессии, то есть практическая сторона, потом идешь в гостиницу усталый, только чтобы поесть и крепко уснуть. На третий день встречи с краевыми организациями по решению массы вопросов, необходимых для района, – это и организационные, и хозяйственные, и снабженческие. В этот день уже краевые организации работали на нас, и не дай бог кто-то из краевых чиновников не примет кого-то – ему дальше не сидеть на своем месте. На четвертый день – отъезд домой.

И все эти годы как-то получалось, что мы не могли сходить в театр или посетить другое культурное мероприятие. Вечером, уставшие от беготни по городу и заседаний, втроем – А.А. Михайлов, В.М. Соколов и я – собирались в ресторане и неторопливо вели беседы. И каждый раз при встрече намечали, что в следующий приезд обязательно сходим в театр или на концерт. Так все время только собирались, но дальше этого не шло.

Сельское хозяйство в стране всегда оставалось сложным производством, и крайком много раз проводил заседания расширенного состава партийно-хозяйственного актива, приглашая на них специалистов сельского хозяйства. Однажды первый секретарь теперь уже Курагинского района В.М. Соколов привез на заседание актива сразу трех женщин – доярку, свинарку и зоотехника. После заседания они попросили его сходить с ними в ресторан. Соколов посчитал, что будет удобнее, если в компании будут и другие мужчины, и пригласил меня с А. Михайловым. Так как от районов не было других представителей, мы решили поддержать Соколова и пошли с ним. Хорошо отдохнули, женщины были молодые, красивые, веселые, в общем, вечер провели хорошо. На другой день, как нам потом рассказал Соколов, у этих женщин их знакомые поинтересовались, как они провели вечер с партийными секретарями. Одна из них откровенно высказалась: много пили, ели, танцевали, думали, что их позовут в постель – у каждого были одноместные номера в гостинице, – а они поблагодарили за компанию, пожали руки и расстались. Но что с них возьмешь, с коммунистов! Вот так оценили нас крестьянки.