Женские страшилки и заморочки

– Как вас звать‑величать? – спрашивал он, приглаживая непослушный чубчик. – И с каких краев родом?

– Издалека, – уже свободно отвечала девушка. – Из Сибири.

– Ты смотри! Так я и предполагал! – восторгался Васька. – А имя… сейчас, сейчас… Любовь. Точно?

– Тоня. Антонина то есть.

– Очень приятно. Я Василий… Чего молчишь? – обратился он к Мишке. – Назовись.

Мишка, сбычившись, повернул голову, но ничего не сказал.

– Михаил он. Ласкательно – Миша… Стало быть, теперь мы официально знакомы. И можем войти в дипломатические отношения, – соловьем разливался Васька. – Давно в этих краях?

– Недавно. Три недели только.

– То‑то смотрю, еще не встречались! Я здесь всех знаю. А такая, как вы, сразу бы в глаза бросилась! Надолго предполагаете осесть?

– По договору на год. А там как сказать? Видно будет.

– Понятно. Значит, на комбинате работаете, – с удовлетворением заметил Васька. – Даже стихийно будем встречаться… Кстати, стоящее дело. Путина обещает быть богатой. Есть такие признаки…

Он умолк, пытаясь припомнить «признаки», свидетельствующие о его осведомленности. Но ничего не придумал, ограничившись туманным намеком на известную ему новейшую научную аппаратуру, благодаря которой можно точно определить ход косяков и пересчитать рыб в них абсолютно до одной. Мишка косо глянул на него. Спасая престиж, Чеботнягин похвастался:

– Между прочим, я начальник трюмной команды. На передовом сейнере, удостоенном звания комтруда…

Мишка, не терпевший лжи, раздраженно откашлялся. Потому Чеботнягин, отлично изучивший его нрав, повествование о собственных заслугах решил отложить до следующего раза.

Наступившую паузу прервала девушка.

– Первый раз в жизни на собаках еду! Раньше только в кино видела… Здорово! И ничуть не страшно.

Васька заметил, что, произнося эти слова, она почему‑то посмотрела в сторону Мишки. Задетый невниманием к себе, да еще пресеченный в попытке предстать перед девушкой в несуществующей, к слову, роли «начальника трюмной команды», он немедленно охладил ее восторги.

– Собаки на сегодняшний день – отсталость! Хотите, я вас на аэросанях прокачу? Вот это класс!

– Спасибо. Я приехала, – сказала девушка. – Счастливо, ребята.

И ушла по улице, которая упиралась в серые стены рыбоконсервного завода… Они неотрывно смотрели ей вслед. Потом Гребенщиков со злобой сказал:

– Слезай к чертовой матери! Если собаки – отсталость… Трепло!

– Тихо, тихо! – хмуро ответил Васька. – Не ори. Лопухи мы… Где ее теперь отыскать? На заводе, рыббазах? А может, на кухне – в столовой какой?.. Из‑за тебя все! Молчит, как пень.

Мишка не ответил. Лишь непонятно посмотрел на него.

Встретилась она неожиданно в разгар путины, возле одного из длинных столов, на которых разделывали выгруженную рыбу. С Васькиного сейнера, только что причалившего к бетонной стене пирса, бьющуюся кету наваливали на транспортер. Впервые за много часов выбравшись из моторного отделения, жмурясь от прозрачного утреннего солнца, он прогуливался рядом с Мишкой, на горячее время путины призванным для помощи рыбзаводу.

Копну золотистых волос царевны чуть приминала красная, в белый горошек, косынка Горячий румянец лежал на ее щеках, а темно‑синие глаза были как у фарфоровой куклы, умеющей говорить одно слово – «мама». И вообще она удивительно напоминала большую куклу, обутую в резиновые сапоги, которая ловко орудовала широким ножом, красным от рыбьей крови…

Васька уставился на пружинную гибкость ее спины и линии сильных бедер. Растерянно улыбающийся Гребенщиков видел просвеченную солнцем прядь волос, тень усталости под синими глазами.

– Здравствуй, Антонина! – первым поздоровался Васька, когда друзья подошли к ней.

Девушка резко выпрямилась.

– Здравствуйте, – отчужденно ответила она.

И вдруг ее лицо радостно просветлело.

– Я вас сразу и не признала!.. Лезут тут всякие… Работать не дают. Откуда в наших краях?

«В наших краях»! Освоилась, видать…

– Сейчас не разговор, – заторопился Васька. – Вечером, в честь воскресенья, танцы. Давайте засвиданимся. Потолкуем о том, о сем. И попрыгать не мешает. Михайло Кириллыч мастер по этому делу.

Последнее было сказано не без умысла: танцевать Мишка не умел, и Чеботнягин предполагал в этом смысле выгодно отличиться.

– Наша смена до восьми… может и дольше затянуться, – нерешительно сказала девушка. – Успею ли?

– Да хоть в десять! – поспешно возразил Васька. – Было бы желание… Придешь?

– Ладно. Только не обижайтесь, если что…

Через пять минут после этого друзья расстались. Васька ушел к сейнеру. Гребенщиков, до сих пор не определенный ни на какую работу, направился к начальству, чтобы узнать – сколько еще времени околачиваться без толку?

Незадолго до начала танцев они сидели в столовой. Васька принес бутылку спирта, добытую с ухищрениями: во время путины алкогольные напитки в магазине не продавались.

– За дальнейшую дружбу! – предложил он, набулькав жидкость в алюминиевую кружку – одну на двоих.

– Давай, – согласился Гребенщиков.

– Желаешь начистоту? – после короткой сосредоточенности спросил Васька. – Картина перед нами такая: девчонку пополам не разорвешь. Так? А нравится она нам обоим…

Гребенщиков не отвечал – но бесцветные глаза его были печальны.

– Снова молчанкой отделываешься? – вспыхнул раздражением Чеботнягин. – Хитрый ты, жук!.. Но все же давай напрямую. Начинаю с себя. Чтобы нынче ее увидеть, я чуть не на коленки встал, но упросил одного кента вместо меня к неводу сходить. А какие чувства у тебя?.. Короче. Предлагаю по‑честному – чья возьмет!

Подперев голову кулаком, Мишка не ответил.

– Ну? – нетерпеливо переспорил Чеботнягин. – Друг против друга ничего быть у нас не должно. Кто понравится – тот в дамках… Причем, насколько я понимаю, на данном этапе шансы даже в твою пользу… Да ты вякнешь что‑нибудь или нет?

Мишка склонил голову – кивнул. Тогда Чеботнягин налил себе, стукнул кружкой о бутылку и, выпив, негромко замурлыкал: «Когда я на почте служил ямщиком…»

Танцы проходили в одноэтажном барачном здании. К тому же было оно еще и темным: вся мощь движка работала на нужды производства. Освещение создавала огромная плошка – коптилка с солярой, из которой торчал толстый фитиль.

Звучный скрип аккордеона рассек галдеж. Стихийная до этого толпа начала разбиваться по парам. Васька, только и ожидавший этого момента, изящно оттопырив локоть, пригласил Тоню, которая пришла даже раньше, чем обещала. Мишка, как сидел, так и остался на скамье, придвинутой к стенке.

Кажется, на всех он смотрел с одинаковым равнодушием. Но то была лишь видимость. Его исподлобья взгляд упорно выискивал в колышущейся толпе золотоволосую девушку в розовом платье и парня, который был его другом. Мишка и не ощутил, как размял в пальцах спичечный коробок…

Они подошли, довольные. Тоня, спеша занять место, быстро села рядом. Словно оправдываясь, тихонько призналась:

– Умаялась за день! Ноги не держат…

– С непривычки это, – почему‑то также шепотом успокоил Гребенщиков.

– Чего не танцуешь, Миша? – кокетливо поправив платочек, спросила Тоня. – Смотрю издали – сидит. Другой раз смотрю – опять сидит…

– А он со всякой встречной‑поперечной не желает! – вмешался Васька, который все время стоял рядом.

И, отведя взгляд от потупившегося дружка, обратился к Тоне:

– Хочешь, шейха закажу?

Не дожидаясь ответа, он полез через толпу в непроглядный угол, где сидел аккордеонист. Только Васька скрылся, как жердястый парень с маслянисто отсвечивающей гривой, ниспадающей на воротник коричневой поролоновой куртки, оказался рядом с Тоней.

– Прошу, девушка, на следующий!

– Это с какой стати? – отрезала она.

– Отойди, не стеклянный, – глухо добавил Мишка.

Парень собрался что‑то ответить, но тут враз с разухабистой музыкой шейка появился Васька.

– Пошли! – как своей, бросил он Тоне.

– Мы с Мишей танцуем, – заглядывая Гребенщикову в лицо, отклонилась она и взяла его за рукав.

– Этот танец он не уважает, – сказал Васька, незаметно моргнув другу.

Тот отвернулся. Тоня, в недоумении помедлив, ушла с Чеботнягиным, опять уважительно поддерживающим ее под локоток.

И снова Мишка взглядом ловил их в толчее. Тоня танцевала тяжеловато. Зато Васька извивался, точно угорь.

…Когда они вернулись к скамье, на которой оставили Гребенщикова, его там не было.

Он не спеша вышагивал в темноте, перепрыгивая через какие‑то колдобины, которых днем и не найдешь, вышел к освещенному пирсу, где не утихала работа – трудилась ночная смена.

Такое впервые в жизни навалилось на него. Были, конечно, встречи. Но как эта?! Вроде нежданно‑негаданно захватило оглушительно сладостной пургой… Вот она – любовь!!

Никто, знающий Мишку, не поверил бы глазам, увидев его сейчас – он притопнул ногой, раскинул руки, засмеялся неслыханным смехом. А потом замер, будто вслушиваясь в ночь, после чего пронзительно свистнул, да так, что далеко в море заметались нерпы, прядая крошечными нежными ушками…

В томительности проползло несколько дней. Мишку поставили на засолку. Вместе с напарником – угрюмым бровастым мужиком вдвое старше его возрастом – он откатывал и грузил на машины тяжелые бочки с рыбой, густо сдобренной крупной солью…

Тоня неподалеку, за тем же длинным столом, ловко потрошила кету, быстро и осторожно отделяя икру от внутренностей.

– Куда с танцев пропал? – поинтересовалась она, глядя на Мишку до густоты синими глазами.

Смущенный, он только пошевелил губами.

– Давно так хорошо не отдыхала! – в недоумении от его молчания, продолжала Тоня. – Зря ушел.

От объяснений спасло Мишку появление подручного икрянщика, который появился с цинковыми ведрами и забрал янтарно‑скользкую икру на обработку. Расстроенный от того, что врать не приучился, а признаться в неумении танцевать впервые в жизни было стыдно, Мишка ушел…

После обеда смену, в которой была Тоня, отправили на отдых – ночью ожидалось поступление большого улова. А чуть позже на пирсе появился Васька. Он шел, блуждающим взглядом шаря по столам. К Мишке приблизился пасмурный.

– Почему не в море? – удивился тот, протирая тряпкой изъеденные солью руки.

– Топливный насос полетел, – отведя взгляд, пояснил Чеботнягин. – Одна морока с ним.

– Ты же новый получил? – в глубоком раздумье возразил Гребенщиков, который час назад видел «Голубой Дунай», очередным заходом ушедший к ставным неводам.

– Разрегулировался, стало быть! Объяснять, что ли? Все равно не поймешь! – разозлился Васька.

– А вдруг пойму?

– Не желаю я с тобой в технические вопросы вдаваться!

И, пряча глаза, поинтересовался:

– Тоня где?

Гребенщиков мрачно глянул на него.

– В ночь выйдет.

– А я думал – на танцы сбегаем! – разочарованно пробормотал Васька.

Неожиданно взмахнув рукой, будто отшвыривая что‑то ненужное, решительно признался:

– Полюбил я, Мишаня! Что хочешь делай…

Мишка никак не реагировал на его слова. Тогда Чеботнягин, откашлявшись, попросил:

– Мне бы сегодня переночевать… У тебя места не найдется?

Гребенщикова поместили в непонятном строении, где вместе с командой вспомогательного кунгаса он спал на кое‑как сколоченных нарах, приткнутых к стене из фанерных щитов.

– Приходи, – сказал он.

И поволок к подъехавшей машине лаги, по которым увесистые бочки закатывались на борт…

Васька появился выпивший, насупившийся, непривычно молчаливый. Беспредметный разговор между ним и Мишкой не получался. Умолкнув и бессловесно пережевывая твердую солоноватую колбасу, Чеботнягин безнадежно сообщил:

– Нет ее в смене. Не вышла почему‑то…

И, злобно сверкнув на Гребенщикова сузившимися глазами, раскис совсем. Мишка помог ему улечься, вышел на улицу. Неподалеку грохотало море. От его ударов чуть покачивалась медлительно плывущая ночь. В небе струились плотные облака, мешая зорким звездам разглядеть – что там делается, на земле? Оттого, видно, недовольно щурились они в невообразимой вышине, изредка проглядывая между облаками…

Ноги сами несли его в направлении одного из общежитий, где разместились женщины. Несмотря на выпитое, мысль была ясной. Он шагал, забыв о Ваське, обо всем на свете – перед глазами стояло единственное милое лицо…

Откуда‑то донесся смех, но тотчас прекратился. Со стороны пирсов взвыла сирена подошедшего с уловом сейнера. И снова наступила тишина.

Возле двери общежития стояла курносая девчонка, по‑беличьи грызла малюсенькие кедровые орешки. На вопрос о Тоне охотно сообщила:

– Здесь она. Уголь колола, да тюкнула себя по пальцу.

Мишка потянул дверь. Она оказалось запертой. Обратиться за содействием к девушке не пришлось: из темноты подоспел парень в светлой шляпе и матросском бушлате внакидку, и вместе с ней снова ушел в темноту.

Потоптавшись у двери, Мишка постучал. Не услышав ответа, снова – сильнее. Прислушался… С той стороны послышались осторожно приглушаемые шаги. Гребенщиков легонько стукнул кулаком, вполголоса позвал:

– То‑ня…

– Ты, Миша? – удивленно спросила она.

Гребенщиков передохнул, будто выбрался, наконец, к чистому воздуху после долгого блуждания в душном лабиринте.

– Я!

– Поздно ведь, – помолчав, настороженно сказала она. – Что это надумал в такой час?

– Не могу без тебя… – еле вымолвил Мишка.

Прислушался – тихо… И, не в силах перенести этой тишины за дверью, выдохнул почти с отчаяньем:

– Неужто не веришь?!

– Верю, – чуть напуганным голосом отозвалась Тоня. – Знаешь… приходи завтра. Ладно?

– Почему? – хрипло, с недоумением, спросил Мишка.

– Странный ты какой‑то… Выпил, что ли?

– Малость совсем.

– То‑то! – почти радость послышалась в словах Тони, отыскавшей объяснение нежданному его визиту. – Раньше, небось, о любви не говорил!

Одолев вновь наступившее мучительное безмолвие, Гребенщиков тускло поинтересовался:

– Что с пальцем‑то у тебя?

– Ерунда. Заживет! – успокоила она. – Так приходи. Только трезвый. Договорились?

– До свиданья, – сказал Мишка и побрел прочь…

Это было удивительней говорящего осьминога: Васька, только что совершенно пьяный, сидел на порожке дома и смотрел на Мишку почти трезвыми бешеными глазами. Сразу вслед за Гребенщиковым он шагнул в комнату.

– Что хорошего, Михайло Кириллыч? – фертом встав перед Мишкой, выдохнул он.

Присев на табуретку, Гребенщиков начал стаскивать сапоги.

– Стой! – дико завопил Васька – Погоди на боковую! Я тебе… все тебе… выскажу!

Мишка продолжал тянуть сапог – в каждой оспинке его лица, казалось, таилась печаль. Чеботнягин заскрипел зубами.

– Змей! Понятно тебе, что я всю жизнь из‑за нее поломал?! Денег ни шиша не заработаю?! Потому что мне она сейчас – превыше всего!.. А ты? Какая у тебя может быть любовь? Ну?! Ответь, гад бессловесный! По какому праву жизнь мою калечишь?

Мишка напоминал глухого – настолько не реагировал на крики, слетавшие с искривленных бешенством Васькиных губ. Разувшись, он залез на нары и принялся расстегивать рубашку.

– Убью‑ю! – на одном дыхании завизжал Васька. – И тебя, и ее порешу! Разом!!

Подскочив к Мишке, он яростно выдернул из‑под него одеяло, развернувшись, ударил им друга по голове. Только тогда Гребенщиков поднял лицо, посмотрел на Ваську долгим томительным взглядом. Несколько раз без толку замахиваясь одеялом, тот стих.

– Отступись, Мишка! – жалобно сморщившись, попросил он. – Неужто врагами станем?

Снова опустив голову, Гребенщиков глухо, как в подушку, пообещал:

– Не беспокойся. На пути у тебя не буду…

Прошло некоторое время. Путина завершилась. Гребенщиков снова находился на своей потребкооперации. Васька, имея резерв времени, использовал его, как мог.

…Закат провис над морем легкой шалью – золотой, с фиолетовыми разводами.

Васька стоял на пассажирском пирсе – наблюдал, как грузятся в катер люди с чемоданами, ящиками, корзинами и даже бочонками. Близился конец навигационного периода и те, кому следовало попасть на материк, спешили это сделать.

Отбросив пузырящийся полукруг волны, катер развернулся к застывшему на рейде теплоходу. И тут появился высокий худой парень с рюкзаком за плечами и небольшим чемоданчиком, перетянутым брючным ремнем.

– Мишка! – не веря глазам, ахнул Чеботнягин. – Как живешь, Мишаня? – тише спросил он с немалой долей смущения.

Лицо Гребенщикова, молча смотревшего на него, казалось чужим. Может быть потому, что как бы постарело на несколько лет?

– Живу, – неопределенно ответил он.

Опустив чемодан к ноге, Мишка несколько секунд беззвучно шевелил губами, сумрачно добавил:

– Моряк с другими кобелями Цыгана загрызли. Из‑за Жучки… Самый умный и надежный он был…

– Ничего! – ободрил Васька, – Другого найдешь.

– Теперь другого не надо! – равнодушно возразил Мишка. – Разогнал я их всех.

– Как же ты… без собак?

– А к чему они? Если уезжаю.

Лишь сейчас до Чеботнягина дошло удивительное появление бывшего друга с рюкзаком и чемоданом.

– Куда?

– На материк. Строек там много…

– Да ты сроду в тех краях не бывал! – ошалело вымолвил Васька. – Сбесился, что ли? Кому ты на материке знаком?.. А Тоня несколько раз тебя вспоминала. Ей‑богу. Куда, дескать, пропал…

Мишка достал папиросу, раскрошил в пальцах и сел на свой чемоданчик.

…Сбросив скорость, вернувшийся катер, подошел к пирсу.

– Кончай, Миша! – попросил Чеботнягин, рассматривая черное от горести лицо Гребенщикова. – Останься, а? Ведь Тоня меня не любит. Честно говорю!

Мишка вроде не слышал его. Подхватив свой груз, он шел к сходням. Уже шагнув на них, оглянулся, махнул свободной рукой, сказал что‑то. А что – Васька не разобрал…

Поздним вечером у проходной рыбоконсервного завода, дождавшись Тоню, он сказал:

– Вот что… Встречаю тебя, значит, в последний раз.

– Почему? – удивилась она.

– Миша сегодня уехал.

– Далеко? – спросила Тоня и остановилась.

– На материк подался.

Тоня секунду подумала.

– Попрощаться даже не захотел! – сказала она, и в кукольных глазах мелькнула человеческая обида. – Что ж, если так… Видать, завлекла какая‑то чудика!

– Он не чудик, а человек! – оскорбленно вскипел Васька. – С большой буквы притом. Хотел бы я измерить, чья совесть сильней – мушкетеров там всяких или его… Эх, не поняла ты Михаила!.. Словом, получается, что разошлись мы с тобой, как в море корабли. С этим прощай!

– Прощай, – без огорчения согласилась Тоня.

И пошла дальше.

Васька, не оглядываясь, уходил в противоположную сторону. Он удалялся, высоко подняв маленькую головку с коротким черным чубчиком – словно изучал непостижимые звезды…

Вернувшись в холостяцкое общежитие рыбокомбината, где Васька имел железную койку и персональную двухстворчатую тумбочку, он со всего маху плюхнулся на кровать, уронил голову на скрещенные руки. И, хотя в общежитии все спали, ожесточенно заорал: «Когда я на почте служил ямщиком…» – в голосе его звучала искренняя тоска…