Записки сибирского бандита. Книга первая. Черный ферзь

– Да я туда и пулей обратно, – заверил Пеня, – Можете даже не глушить.

Через пару минут Паджеро въехал внутрь дворика и остановился у второго подъезда.

– Я пулей! – повторил Пеня и скрылся в недрах пятиэтажки.

В ожидании Чук снова предался воспоминаниям: – Помнишь, братан, Маринку с этого дома? В 98-й школе училась, Малька сестра.

– Ну помню и че?

Вдруг дверь подъезда, напротив которого стояла машина, с треском вылетела и упала на асфальт. Поверх двери лежал какой-то тип с козлиной бородкой в цветастом китайском спортивном костюме «радость лоха» и подавал слабые признаки жизни.

Братья переглянулись.

– Слушай, там Пеню не замесят до кучи?

– Да не, он в первый подъезд пошел, а мы у второго.

Между тем, вопреки всем ожиданиям, «козлобородый» воспрял, вскочил на ноги и ломанулся в зияющий дверной проем подъезда, из которого только что «вышел». Близнецы с интересом уставились ему вслед, нетерпеливо ожидая продолжения. Оно не заставило себя ждать. На сей раз вместе с первым фигурантом на улицу вывалились еще три персонажа. Один пинал беднягу, второй бил по голове кухонной скалкой, а третий просто шел сзади, сжимая в руке пустую бутыль огромных размеров из-под чего спиртного, видимо, выжидая момент. Все это сопровождалось отборным матом в обоих направлениях. Когда первые двое, немного утомившись, расступились в стороны, третий прицельно опустил свою бутыль на лысый череп козлобородого. После чего тот сразу потерял интерес к происходящему и стал медленно оседать на асфальт. Посчитав свою миссию законченной, троица синхронно развернувшись, в том же порядке направилась обратно. Но не тут-то было. Откуда-то из-за машины раздался крик: «Стоять!» и на импровизированную сцену, освященную подъездным фонарем, выскочили еще двое. Один был в семейных трусах и тельняшке, а второй голый по пояс и в сланцах на босу ногу. Видимо, компенсируя недостаток одежды, спину его украшал татуированный орел, отдаленно напоминающий ворону. Татуированный выскочил на середину пятака и заверещал, наслаждаясь своим голосом: «За Батона завалю с-сучара!!» В его руке блеснула самодельная заточка. После прозвучавшей непонятно к кому конкретно адресованной угрозы из недр подъезда вынырнула упомянутая ранее троица, но уже в сопровождении свежих участников. Перевес сил был явно не на стороне тельняшечно-татуированных друзей козлобородого. Зечара с гербом на спине видимо остро осознал это, несмотря на алкогольно-никотиновый дурман в глазах, но было уже поздно. Толпа ринулась на двоих обреченных. Выбили заточку из рук зека, вытряхнули его из сланцев, кто-то уже пинал обмякшее тело в тельняшке и трусах.

Чук и Гек заворожено наблюдали за стремительно развивающемся сценарием, предвкушая как они после будут гоготать, вспоминая сегодняшний вечер. Как вдруг кто-то из толпы, видимо войдя в раж, швырнул кровоточащего зека на капот их паджеры, не переставая при этом месить его костлявое туловище. Налет равнодушия и веселости мгновенно слетел с физиономий «близнецов».

Двери паджеры распахнулись и явили на свет двух чудо-богатырей – Пересвета и Ослябю (Чука и Гека). С этой секунды в сражении наступил переломный момент. Первым, и это справедливо, пострадал тип, опрокинувший татуированного зека на капот джипа. Чук резко развернул его и ударом своего каменного лба с хрустом сломал подонку переносицу. Тип померк и исчез с поля зрения. Второй и третий пострадавшие синхронно повалились от мощного бокового, причем справедливости ради стоит отметить, что изначально Чук метил в нагло выпиравшую челюсть третьего, а второй возник на линии огня совершенно случайно, крайне неудачно вынырнув откуда-то снизу. Краем глаза Чук видел, как слева от него мощный торс Гека врезался в толпу, и тут же под его ногами образовалась куча-мала из поверженных вражеских тел. В стане противника наметилось смятение, передние ряды дрогнули и стали пятиться к неожиданно ставшей неприлично узкой подъездной двери. Те, кто не успел эвакуироваться, остались лежать на асфальте с травмами различной степени тяжести. Остановившись, наконец, и оглядев поле боя, братовья обнаружили, что вокруг них нет никого ни то, что представляющего опасность, а хотя бы подающего признаки жизни. Один только зечара с орлом на спине слабо подергивался на капоте паджеры. Чук уже было направился к машине с явным намерением сковырнуть ублюдка, как вдруг двери балкона на третьем этаже распахнулись, и при оконном свете «близнецы» увидели двух чурок в обнимку с лохматой бабой и двух персонажей, из числа умудрившихся ускользнуть с поля брани. Один из «выживших» тыкал пальцем в сторону братьев и что-то шептал небритому чурбану на ухо. И тут только Гек разглядел, что уже где-то видел эту бабу и того чебурека с перебинтованной башкой, изначально в темноте, принятой за чалму. И видел вчера!

– Братан, да это же вчерашние чучмеки Алибековы или Растамбековы, хер их разберет, а эта шмара – вдова того терпилы.

– Да ну на!

Между тем один из Алибековых выхватил пистолет Макарова и пару раз шмальнул непонятно куда.

– Я ж говорил Макар, а не ТТ! – успел сказать один из здоровяков, но его перебил выкрик на ломаном русском.

– Лави шайтан граната!

И прямо под ноги Чуку с Геком упала лимонка и неспеша покатилась в сторону машины. Не сговариваясь, два Коли нырнули рыбкой в кусты и затихли, закрыв головы руками. Граната меж тем закатилась прямо под днище автомобиля, раздался взрыв – Паджерик подпрыгнул на четырех колесах, по земле и по стенам пятиэтажки забарабанили осколки. От мощного толчка татуированный зэчара сполз-таки с капота и распластался на земле что-то мыча. Возле его расплющенной морды упал оплавленный дымящийся сланец.

Медленно подняв головы, братки огляделись. Встали, ощупали себя – вроде целы. Где-то вдалеке надрывно завыла ментовская серена.

– Пора сваливать. – подытожил более смышленый Чук.

Гек пинком отшвырнул корчившегося перед машиной зека и запрыгнул за руль. Его побратим влез в другую дверь. Машина – О чудо! – завелась и медленно, на трех ободах и одном, каким-то образом уцелевшем колесе, со скрежетом покатилась с поля боя. Из первого подъезда вдруг выскочил Пеня и замахал руками.

– Стойте-стойте! – заскочив на заднее сидение, поблагодарил.

– Спасибо, пацаны, выручили! – братья переглянулись. – Не за что!

Коля Чук закончил свой рассказ. Мы с Федотом надорвали животы от смеха. Близнецам было не особо весело, и они просто немного обижено лупали на нас глазами. Наконец, вдоволь напотешавшись над братками, Серега отпустил своих подчиненных. Еще раз тепло обнявшись, я простился с Колянами и вернулся к бутылке с Абсолютом.

4.

– Ну что, может о деле поговорим? – трезвыми глазами посмотрел на меня Федот.

– Слушаю тебя, брат. – я, к сожалению, был не так трезв, как хотелось бы. Сказывалось долгое, в том числе и алкогольное, воздержание.

Сергей погремел ключами в большом, еще совдеповском сейфе и, вытащив небольшой, но тяжелый пакет, протянул мне. Я развернул его, уже понимая, что именно увижу, и не ошибся. В моих руках, приятно радуя своей восьмисотграммовой тяжестью, поблескивал пистолет Макарова с полной обоймой.

– Сохранил-таки! Спасибо, Серега! Никто не пользовался в мое отсутствие? – я бросил короткий взгляд на собеседника.

– Обижаешь! – Федот потянулся бутылкой к моей рюмахе, но я сделал знак, что мне пока достаточно.

– Давай лучше о деле.

– Да ты не все из пакета вытащил. – Серега потянулся и вытряхнул на стол все содержимое – три обоймы для Макара по восемь патронов каждая, десять стодолларовых бумажек, связка ключей, по-видимому, от квартиры и еще одна связка, на сей раз от какой-то модели жигулей, судя по болтавшемуся на них брелку. Видимо почитав в моих глазах немой вопрос, Федот-старший пояснил:

– Штука баксов тебе на первое время. Будет бабло и желание – отдашь когда-нибудь. Не будет того или другого – забей. Ключи от съемной хаты, ты же сегодня у матери ночевал. Кстати, как она?

– Нормально, постарела немного, а так все в порядке, спасибо.

– Ну вот. Оплачена на три месяца вперед, дальше сам платить будешь или поменяешь. Макар твой, если не забыл, как пользоваться, а это – Сергей потянулся за ключами от машины. – Оплата за предстоящую работу. Решишь вопрос – «Восьмерка» твоя.

Я понемногу начинал трезветь.

– Кого надо убить? – моя шутка не нашла отклика, и на лице моего собеседника не дернулся ни один мускул.

– Никого. Нужно просто решить вопрос с одним человеком. Ты же в близких с Тягачом?

Ах вот оно что. Что-то у них там не заладилось. Что-то братья Федотовы не поделили с таким же, как они, криминальным авторитетом и моим другом Димой Тягачом.

– Да я-то по простоте душевной до сегодняшнего дня считал, что и ты с ним в близких, Серега… Какая кошка между вами пробежала?

– Да как-то само по себе все вышло. Потихоньку отдалялись, отдалялись, а по концовке чуть ли не врагами стали. У тебя-то с ним ровно. В лагере вместе даже пересекались.

– Давно это было. На Шестерке первой ходкой. Да и всего на пару недель его застал, ему освобождаться уже, а я только этапом в зону пришел. Но помог он мне сильно. Век не забуду. И перед моими глазами ясно встали те пару недель той осени, которая была не самой легкой в моей жизни………

5.

Осень выдалась холодной, снега почти не было, а морозы уже стояли за двадцать. Автозек, как всегда, утрамбовали по полной, на последних пару-тройку человек, по нерасторопности не влезших в битком набитый крытый кузов, спустили собак. Просто чуть ослабили поводки, и откормленные доберманы слегка потрепали телогрейки и штаны бедолаг. Сразу все поместились, даже место еще осталось. Конвоир захлопнул «робот»– решетку, и через какое-то время машина тронулась.

Я-то, наученный рассказами старожил, в момент заполнения автозека сидельцами постарался принять более-менее усидчивое положение. Главное, чтобы ноги не затекли в неудобной позе, тогда при выгрузке – хана! Мусора оторвутся от души. Справа, слева, сверху и откуда-то еще на меня нависали – давили руки, ноги, головы и прочие части тела моих товарищей по несчастью. Старались не разговаривать. Каждый думал о том, что ему предстоит пережить в обозримом будущем. Примерно через полчаса ноги все же затекли. Попытка пошевелить ими, ни к чему не привела. У других, наверное, дела были не лучше, к тому же дышать было практически нечем. Наконец машина притормозила, раздался металлический лязг ворот. Нас запускали в «конверт»– предбанник любой зоны. Это еще не лагерь, но уже не свобода – огороженная железом со всех сторон площадка квадратов в триста. Интересно куда привезли сперва, – шестерка, десятка или восьмерка – общий? Снаружи слышался не умолкающий лай собак и голоса людей. Потом решетка открылась и молодой коренастый прапор скомандовал.

– Чью фамилию называю, выбегаем с вещами на выход. Кто затупит – огребется по полной. Шаг вправо, шаг влево – попытка побега! Всем ясно?

– Федорчук, пошел!

В самой гуще человеческих тел началось шевеление. Осужденный Федорчук с огромным трудом выбрался сам, а вот баул с вещами так и остался где-то в людской массе, в руках были только ручки. Бедняга не знал, что ему делать и растерянно смотрел то на конвоира, то на зеков.

– Пошел, кому сказано! – рявкнул прапор. И перепуганный сиделец прыгнул на онемевших ногах на улицу. Чей-то голос уже орал снаружи:

– Бегом! Бегом, ссука!

Тут же раздались сильные хлопки ментовских дубин по спине бедолаги и его болезненные крики, перекрывающие неистовый собачий лай. Мои соседи по автозеку непроизвольно съежились от этих звуков, все понимали, что каждому неминуемо придется пройти через все это.

– Сидоришин! – скомандовал прапорщик, и второй страдалец, правда с уцелевшим баулом, ринулся к выходу.

– Первоходов вызывают, – сидевший рядом со мной старый зек попытался размять затекшее тело. – Походу на Восьмерку привезли.

– Худаков! Карнаухов! Семашко! Рашидов! – звучала команда, и люди один за другим выпрыгивали в неизвестность. Мой бывалый сосед раздавал советы молодым, глядящим на происходящее перепуганными глазами.

– Как выпрыгнешь баулом голову и шею прикрывай. Главное, чтоб по башке дубиной не прилетело, а то калекой можно остаться. Барахло ежели разлетится – хрен с ним! Не тряситесь за него, зона что положено – сама даст.

Снаружи были лай удары и крики. Время, казалось, застыло на месте. Наконец последний «Восьмерошный» покинул железную будку, и робот снова захлопнулся. Стало значительно свободнее, и я попытался размять затекшие конечности. Лязгнули железом ворота конверта, и автозек двинулся дальше.

– Это еще что! Вот в Лабытнангах приемка, не сравнить с этой. – сосед усаживался поудобнее на освободившейся скамейке. – Весь этап целиком на больничку, кроме красных-козлов.

– А тебя, дед, как кличут-то? – спросил я, спокойный, несуетливый арестант начинал мне нравиться.

– Какой я тебе дед! Мне годов-то шестьдесят только. А ты – дед! Погремуха Утюг. Звать Михаилом.

– Так ты и в Лабытнангах успел побывать, отец?

– Где только не бывал. В Лабытнангах хуже всего было. Два раза хотел из жизни уйти, да бог миловал. Окошки без стекол в сорокаградусный мороз, батарея на стене фломастером нарисована. Крошки в кармане найдут мусора – попытка побега. Бьют до полусмерти, пока не обоссышься, потом в изолятор. А потом и в изоляторе долбят. Первый раз вешался – не вышло, а второй вскрылся – сил больше не было, кое-кое как откачали. Я когда понял, что жив остался – взвыл – хотел зубами вены порвать. Проклятое место! Страшное. Только сучня вязаная и выживает. Шерстяные, мать их! Так что, братцы, меня ничем боле не удивишь. Ни общим режимом, ни строгим, ни тем более дубинами мусорскими.

– А едешь то куда?

– На шестерку. На нее родимую. Куда ж мне еще с моими-то грехами.

– Я тоже на шестерку, отец. Будет туго – подходи, помогу. Куба меня кличут, а звать Саня. – я протянул деду руку. Впоследствии я часто вспоминал свое знакомство с Утюгом. С этим мудрым, уставшим, многое видевшим и перенесшим пожилым человеком. Он никогда не торопился, делал все взвешенно-размеренно, словно экономил движения. Лишнего не болтал, но и за словом в карман не лез, а чтобы матерился когда, так никто и не припомнит такого. Арестант старой закалки.

Автозек, меж тем, остановился, снова послышался лязг металлических ворот и собачий истошный лай.

– Кажись приехали. – дед подтянул свой тощий баул поближе. – Ну а ты чего дрожишь, ветеран карманной тяги? – обратился он к молодому побледневшему зеку, – Не робей! Прорвемся! – повернулся ко мне. – В осужденке со мной сидел, в три пять, первоход, а надо ж ты, строгача ввалили. Вот и трясется малой с непривычки…

Решетка распахнулась. Конвойный прапор начал называть фамилии.

– Кривошеев, Демидов, Горгадзе, Кубарев…….

Я спрыгнул с последней ступени автозека, и хоть и ожидал пакости, а уберечься не смог. Стоявший ближе всех блюститель резким взмахом дубины перебил мне ноги, и я растянулся на земле. Баул распахнулся, и по асфальту разлетелись книги, тетрадки и еще какой-то небогатый арестантский скарб. В ту же секунду на мое тело обрушился град ударов. Не менее пяти ментов долбило меня резиновыми дубинами, куда не попадя. Каким-то чудом удалось перевернуться со спины на живот и сгруппироваться. Удары посыпались теперь по спине. О том, чтобы собирать вещи не могло быть и речи, но примерно в метре я заметил выпавшую из баула книгу Высоцкого «Черная свеча». Превозмогая боль, по-пластунски, под ежесекундно опускавшимися на мою спину, плечи и ляжки дубинами, под яростный, до хрипоты, лай овчарок я дотянулся и прижал ее к груди. В глазах начало мутнеть.

– Хорош! Убьете! – раздался сквозь наползающий мрак чей-то голос. – Встать!

Удары прекратились.

– Встать, осужденный! – тот же голос властно обращался видимо ко мне. Но встать я не мог. – Подымите его. – двое конвоиров подняли меня и поставили на ноги.

– Я называю фамилию имя, а ты статью и срок. Потом бежишь вон к тому забору и садишься на корточки. – обладатель голоса с лейтенантскими погонами указал туда, где уже сидели на кортах, держа руки за головой, вышедшие ранее зеки. – Понял?

Я вяло кивнул. Лейтенант виделся мне в тумане.

– Кубарев Александр Николаевич 1969 года рождения.

– Статья 148 часть третья, три года строгого режима.

– Что-то маловато тебе насыпали, с таким-то послужным списком. Но ничего, наши опера разберутся, отчего такая несправедливая недоработка. Пошел к остальным. Бегом! А ты выводи следующего. – литеха обратился к дубаку, первому сбившему меня с ног. Сквозь начавший рассеиваться туман я успел разглядеть его. Это был плоскомордый толстый казах с погонами прапора. Он явно был доволен своей подлой уловкой, так дорого обошедшейся мне.

– Бегом, Кубарев! – дубина опять обрушилась на мою многострадальную спину, и, согнувшись под очередным ударом, я заковылял к остальным. Опускаясь на корточки, еще раз повернул голову, чтобы лучше разглядеть казаха-прапора.

– Не оборачиваться! – раздался окрик, и, не дожидаясь нового свиста дубины, я отвернулся.

– Лютует вохра. – пробормотал сидящий рядом грузин Горгадзе.

Когда весь «Этап» приняли, разрешили подняться с корточек.

–Берем вещи и следуем за мной. – приказал лейтенант и зашагал в сторону большого здания.

Зеки, прихрамывая вереницей, спешно потянулись за ним. Колонна приближалась к зданию, окрашенному в серые тона, это была так называемая «Дежурка» – ДПНК. Нас завели в большую прямоугольную клетку-стакан и закрыли на замок. Дежурный – равнодушный мужчина лет сорока, в чине капитана перебирал папки с нашими делами, два прапора терлись рядом с ним, один через плечо начальника изучал фотографии, другой заваривал чай. Зашел давешний литеха, снял камуфлированный бушлат и повесил его на вешалку. Зеки молча наблюдали за происходящим.

– Николаич, может начнем? – спросил лейтенант у начальника смены.

Капитан оторвал сосредоточенный взгляд от макулатуры с нашими делами и приказал:

– Зови Алдабергенова. – прапор, что стоял за спиной начальника смены, потянулся к микрофону громкой связи.

– Прапорщик Алдабергенов, срочно прибыть в дежурную часть.

Спустя пару минут дверь в дежурку отворилась, и появился толстый казах. Так же повесив бушлат на вешалку, он направился к длинному столу. Поверхность стола была настолько затерта, что даже в голове не укладывалось, какое количество арестантов прошло через него. Многие и многие тысячи.

– Начинай шмон, Серик. – капитан отодвинул от себя папки. – А то до футбола не успеем.

– Понял, Николаич! – казах потер руки и взял верхнюю папку. – Ну, хто тут первый? – Горгадзе! Давай сюда с вещами.

Прапор, который заваривал чай, подошел к клетке и открыл ее. Грузин лет тридцати протиснулся к выходу из клетки, и, неся перед собой баул, подошел к столу. Казах вытряхнул содержимое на стол. Тетрадка с ручками, станок для бритья, две пары трусов, полотенце, мыло, зубная щетка, еще какая – то мелочь.

– Что-то не богато живешь, генацвале. – жирный казах ощупал все швы в пустом бауле и положил его на стол. – Раздеваемся до трусов. Одежду и обувь подаем мне в развернутом виде. А вы запоминайте, в каком порядке идет шмон. – обратился он к вновь прибывшим, стоявшим в клетке. – Каждому повторять не стану.

Грузин в одних трусах стоял босиком на сером кафеле пола. Алдабергенов деловито перебирал его вещи. Закончив, скомандовал – приспустить трусы и десять раз присесть.

– Что? – не расслышал Горгадзе.

– Трусы говорю спускай и десять раз присесть. Что не ясно тебе?

Грузин ошалело покосился на стоявших в «Стакане» зеков, видимо не зная, что делать в этой ситуации. Это была его первая ходка, и он боялся сделать что-нибудь не так и уронить свое достоинство в глазах окружающих. С другой стороны, невыполнение приказа прапора могло быть чревато такими последствиями, о которых и думать не хотелось после такой «Приемки».

Казах медленно удивленно поднял глаза на почти голого зека.

– Ты че, слов не понимаешь? – рука потянулась за висящей на поясе дубиной.

– Не менжуйся, Биджо – раздался вдруг спокойный голос из рядов заключенных. – Ничего стремного в этом нет, обычный ментовской шмон. Сейчас все через это пройдем. – Я повернул голову в сторону говорившего и увидел Утюга, стоящего в первом ряду возле решетки.

– Это кто там пасть раззявил? – жирный казах метнулся к клетке, сжимая в руках дубину. Выудил из толпы старого каторжанина и выдернул его тщедушное тело наружу. – Ты че, старый, вообще страх потерял? – прапор резко замахнулся дубиналом.

– Отставить, Алдабергенов! – голос капитана резанул воздух. – Осужденный, вернуться в клетку. Пусть режимники потеют.

Чувствовалось, что начальнику смены не совсем приятны все эти процедуры, в отличии от жирного узкоглазого прапора-гондона, который испытывал явное удовольствие, унижая или избивая заключенных.

Утюг резким движением вывернулся из рук замершего Алдабергенова, и, направляясь к клетке, произнес:

– Благодарствую, гражданин начальник, старость и на воле не часто уважают, а в неволе и подавно. И вам, – обернулся к толстому казаху – Дай бог здоровьечка. И всем вашим родственникам до седьмого колена, и всем их родственникам, и родственникам их родственников…

– Ну старый! – прошипел сквозь зубы Серик. – Доберусь я еще до тебя!

– Лейтенант, продолжайте без меня. – капитан встал и, подойдя к вешалке, начал одевать бушлат. – Я в изоляторе. Деда не трогать. – посмотрел на прапора-казаха и вышел.

Шмон продолжился. Арестанты один за другим подходили к продолговатому, до желтизны затертому столу и выкладывали свои вещи. После осмотра одевались и становились в другую клетку у противоположной стены. Скоро очередь дошла до меня. Имущества со мной не было никакого, оно разлетелось по асфальту в «Конверте» во время приемки, уцелела лишь книга Владимира Семеновича. Но меня это не беспокоило. Барахло мое, наверное, уже штабные шныри раздербанили, растащили по своим мышиным норам.

– Ну что, Кубарев, злишься на меня? – маленькие, заплывшие хитрые глаза Серика смотрели изучающе. – Что молчишь? Наверное, хочешь мне в горло вцепиться, ну так давай, давай!

Я не отвечал, просто глядел, не мигая, на эту присосавшуюся к тощей арестантской холке отожравшуюся мразь ненавидящими глазами. Глядел и молчал. Думалось, что такими как этот урод не становятся. Таким надо именно родиться!

Первым отвел глаза прапор, видимо каким-то образом прочитав мои мысли, и процедил сквозь зубы:

– Ничего, тебе еще рога-то пообломают. Подожди немного. Следующий!

6.

Этап повели в «Карантин», – отдельно от остальных стоящий барак рядом с дежуркой. Рыжий шнырь по прозвищу Лопата выдавал матрасы и синие с полоской одеяла. Протягивая мне скатанные постельные принадлежности, он шепнул:

– Ты Куба? Привет тебе от Немца и Димы Тягача. Матрасик аккуратней разворачивай, там гостинец передали. Если че надо – черкнешь малявку, я перешлю по адресу.

Бросив на шконарь скатку, я развернул вещи, в одеяле был спрятан пакет. Недолго думая, вытряхнул его содержимое на кровать. Любопытный грузин Горгадзе присвистнул, глядя из-за моей спины. На одеяле лежало несколько пачек «Америки», килограммовый пакет листового чая, новые с этикетками трусы с носками и большущий шмат сала – непозволительная роскошь для лагерных стен. В одну из сигаретных пачек была вставлена свернутая трубочкой «Мулька», я развернул ее. Текст был следующий:

«Братан, рады видеть тебя в этих стенах, как бы глупо это не звучало. Сегодня встретиться не получится, а вот завтра смена «Бугая», попытаемся прорваться к тебе в карантин. От братвы прими небольшой грев, если что надо шуми через Лопату. Сильно не расслабляйся, после отбоя будут дергать в «безопасность», но нас-то с тобой брат этим не испугаешь, тем и живы. Так что держись. Мульку сожги. Ни пуха тебе. С уважением Саня Немец, Дима Тягач.»

Уловив тоскующий взгляд грузина, бросил ему пачку сигарет, тот поймал налету и с благодарностью в глазах произнес:

– Душевно тебе, биджо, с самого централа не курил.

Вторую пачку кинул на широкий стол–«общак», рядом положил чай и сало. После этого обратился к зекам, копошащимся возле своих шконок: