Муж-озеро
- -
- 100%
- +
– Ой, а когда начинать дышать можно будет?
– Ну ты и жирный, Ионыч! Только косишь под дрыща, я смотрю. А на самом деле, как слон…
– Ай-ай, меня раздавили! Спасите!
– Извиняйте, ребята, хе-хе, – оправдывался Ион. – Грешен, имею некоторый положительный объем. Но я ж сюда только на ночь. А утром я встану и уйду, честное слово!
– Ладно, народ, хватит ржать. У нас уже отбой, вообще-то, – пресек Серега дальнейшую эскалацию веселья. – И завтра новый перевал. Вы в курсе? Да-да, и на двести метров выше сегодняшнего. Все, баиньки.
Народ, почему-то только сейчас осознав масштабы завтрашних задач (хотя планы на каждый день маршрута были всем известны), умолк и тревожно засопел, словно этим усилием надеялся ввергнуть себя в необходимый здоровый сон.
«Хорошо, что сегодня хоть дрова есть, – думал про себя Серега. – Печку топим, дежурный сидит. А если бы не было дежурного, то было бы еще плюс одно лежачее тело. И куда бы мы его втиснули? А с другой стороны, без Ионки сегодня было некуда. Эхх…»
Это была его последняя мысль за сегодняшний день. Он не успел додумать ее до конца: его сознание медленно растворилось в теплом сне.
Ион, стараясь поменьше шуршать, каким-то эквилибрическим движением натянул на себя спальник. Дежурная забыла выключить фонарик, висящий под потолком, и в его тусклом свете Танюша разглядывала угловатые контуры его тела под жидким покровом. В сравнении с нею, походившей в спальнике на толстую сардельку, Ион казался просто тряпочкой, забытой между двумя спящими телами. В тот момент, когда случилось чудо (она и мечтать не смела о таком!) и Ион избрал для «внедрения» щель именно между нею и Серегой, Танюша перевернулась на бок и что есть силы вжалась в спину Игорька, боясь пошевелиться – как бы Ион не передумал. Она и сейчас едва переводила дух, чтобы не стеснить его движением грудной клетки. Спасибо, Господи! Спасибо, что сделал такой негаданный подарок. Ион, Ионушка, солнышко! Он здесь, рядом с ней! Она всю ночь будет ощущать рядом тепло его тела. Да это, можно сказать, почти что замужество. Разве что муж не знает, что он муж. Какое счастье, что есть поход, что есть шатер, и что он такой тесный!
Игорек, притиснутый к стенке шатра, недовольно охал, но засыпал – тяжелый день брал свое. Ион тоже лежал на боку, не зная, как расположить в условиях отсутствия места свое самое широкое сечение – плечи.
– Танюш, – шепотом позвал он, думая, что она спит.
– Да-да? – поспешно отозвалась она.
– А можно я руку под тебя положу? Чесслово, я приставать не стану, хе-хе. Просто хочется на спину лечь. Ты тоже, я смотрю, на жердочке висишь. Давай-ка вот так…
Танюша уже даже не благодарила Бога: она затаила и дыхание, и мысль, боясь спугнуть свое счастье. Ион выпростал из спальника руку, просунул под голову Танюше, а потом свободной рукой помог ей поудобнее расположиться на своем локте. Участвовать в подобной необязывающей походной близости, продиктованной теснотой, Танюше было не впервой; мужчины обычно фиксировали ее вежливыми шутками, а затем засыпали, чтобы никогда более не вспомнить. Но Танюша помнила долго, и долго не могла уснуть на чужой руке, которая в этот момент была символом всех в мире мужских рук, прекрасных и недосягаемых. Но сейчас все было по-другому. Хотя бы потому, что это было сейчас. И потом, что это был Ион. Танюша, наконец, решилась поднять глаза повыше и пошире вздохнуть. В поле зрения в сумраке попадала шея Иона и острый подбородок. Ниже шеи угадывался полурасстегнутый ворот флисовой кофты. Еще ниже – край тонкого спальника и вторая рука. От шеи пахло табаком, потом и сажей. Танюша жадно вдыхала этот волшебный запах. Она знала, как и знала много раз до этого, что Ион и близко не чувствует того же, что она; скорее всего, измученный дневными трудами, он заснет через пару минут, если еще не спит. Но ведь главное – это то, что чувствует она. Ведь это человек – мера всех вещей, правда? Если она вообразит, что лежит на плече у своего мужа, то в данном конкретном участке пространства-времени оно так и будет. Неважно, что этот участок потом исчезнет без следа и никто, кроме Танюши, не узнает ее тайны. Главное, что все это есть сейчас, и уже никто это у нее никогда не отберет.
– Гм, тебе там не тесно? – раздался шепот у самого ее уха.
Оказывается, он не спит! Танюша сразу испуганно сжалась.
– Нет-нет, что ты. Мне хорошо.
– А то боюсь, ты как-то неудобно лежишь. Ты не стесняйся, прям наваливайся на меня. Вот так, давай. А то пришел такой Ион неучтенный, и всех раздавил. Нехорошо, хе-хе.
Танюше страшно хотелось еще услышать его шепот в ухе, и она не выдержала, чтобы не продолжить разговор.
– А тебе не холодно? У тебя такой тонкий спальник. И ты даже не переодевался. Как был, в сыром залез…
– Да ты что? Меня ж со всех сторон греют. Ты да Серега. – Он опять говорил ласково, как с маленьким ребенком.
– А у меня вот три флиски одеты, две пары теплых носков и двое штанов, – прошептала Танюша.
Она думала насмешить Иона своей непомерной холодобоязнью и тем самым сделать скрытый комплимент его аскетизму. Но он не заметил ее стараний и отреагировал очень серьезно, как любящие родители реагируют на потребности своего чада.
– Все правильно. Ты же девушка. У девушек теплообмен по-другому устроен.
Как именно он устроен, из этого не было понятно. Ясно было лишь то, что Ион уважает право женщины на любое укутывание, даже абсурдное.
– Если тебе холодно, я могу тебя еще своим спальником прикрыть.
Танюше не было холодно. Ей было чудесно. Но она ни за что не стала бы мешать Иону в его замечательном проекте. Он слегка пошевелился, расстегнул до пояса свой спальник (точнее, тряпочку с жалким синтепоновым подбоем) и прикрыл его краем толстый кокон Танюши. Рука его осталась на танюшином плече, чтобы покров не сползал. Это было совершенно естественно, и не таило в себе никакого эротического смысла, кроме желания помочь. И сам Ион, ласковое солнышко, что светило всему миру, наверняка не уловил в этом движении никакого двусмысленного подтекста, думала Танюша. Однако она теперь и вовсе не смела шелохнуться, чтобы не показать, что ей неудобно и что она желала бы, чтобы рука Иона ушла с ее плеча. О нет, рука, умоляю, останься!
Разговор иссяк, а ей так хотелось услышать от него еще чего-нибудь! Сказать «спокойной ночи»? Это хорошая мысль, но она получит аналогичный ответ, и после этого продолжать будет уже неуместно. Что ж придумать?
– Спасибо тебе, что ты меня сегодня вытащил. Без тебя я бы замерзла.
Это уже был намек на сказочные взаимоотношения, когда герой, спасший героиню, непременно на ней женится. Танюша спохватилась слишком поздно. Горячей волной нахлынул стыд, и кожа покрылась потом.
– Ничё-ничё, обращайтесь, если надо! – нарочито небрежно ответствовал Ион. – Ну, спокойной ночи.
Он первый закончил разговор; это кольнуло Танюшу. Однако следом он как бы невзначай сильнее обхватил рукой ее плечо. Она поддалась и оказалась еще на пару сантиметров ближе к нему. Теперь шея Иона была почти у самого ее носа, а небритый подбородок шуршал о ее шапку. Простодушие его последней фразы было деланным, поняла она. Он не может не чувствовать двусмысленность. Он совсем не прост. У костра он цитировал французского философа Бодрийяра. А еще, помнится, читал стихи какого-то неизвестного символиста. Или нет, это Петя начал читать, но забыл продолжение, и Ион с готовностью пришел на помощь, не переставая махать топором… Нет, он очень непрост, хоть и силится изобразить обратное. А значит, он все знает, все понимает. Возможно, сейчас он даже читает мысли Танюши, как по книге. Ее мелкие, эгоистичные мыслишки. (Ох, только бы не это!) И, тем не менее, он выбрал щель именно рядом с ней, хотя народ сдвигался в другую сторону, освобождая место справа от Сереги. И он прикрыл ее своим спальником, и сейчас крепко прижимает к себе, окутывая своим теплом и своим волшебным запахом. А это значит, это значит…
Танюша думала, что проведет всю ночь, конфузливо сжавшись в одном положении и боясь пошевелиться. Но то ли неподвижность сама собой усыпила ее, то ли это сделал Ион, но вскоре она незаметно погрузилась в океан вечности, что омывает крошечные островки наших дней.
Глава 4. Куча
– Танюха, ты, что ль? Не узнала. Богатая будешь!
Невысокая коренастая тетка резво поднялась с бревна и сделала шаг навстречу. Говорила она громким, грубоватым, уверенным голосом, не допускающим мысли, что кто-то может быть не рад его услышать.
– А я издали смотрю: ты – не ты? Костик говорит – Татьяна. Смотрю – точно. Да садись, чего стоишь!
Вблизи тетка оказалась обладательницей огромных, хотя вовсе не красивших ее еврейских глаз и торчащих вперед заячьих зубов, отчего ее верхняя губа с заметно прибивавшимися усиками все время была приподнята. Это было, вобщем-то, кстати, потому что руководительница туристического кружка подросткового клуба «Луч» Эмма Георгиевна обычно говорила беспрерывно, и закрывать рот ей не требовалось. Костик, помощник руководительницы на полставки (и, как можно было предположить, ее гражданский супруг), напротив, говорил мало. Не факт, что озвученную фразу про Татьяну он действительно произнес. Глядя на него, становилось ясно, что ему глубоко наплевать и на многие куда более значимые вещи, а потому ожидать от него внимания к столь постороннему предмету точно не приходилось. Это был сухонький, седенький и очень крепкий мужичок лет пятидесяти, с неподвижным лицом и флегматичным взглядом серых глаз. Такие никогда не бывают в молодости первыми красавцами и спортсменами, но, когда их более удачливые ровесники обрастают детьми, внуками, брюшками и болезнями, они продолжают как ни в чем не бывало бегать ветеранские марафоны и кататься зимой на лыжах – всегда с одинаковой скоростью, не быстрее и не медленнее, и так до самой смерти. Если допустить, что все болезни происходят от нервов, то они Константину Федоровичу (впрочем, все звали его просто Костик) точно не грозили, потому что его не волновало в жизни абсолютно ничего, кроме сохранности его любимой зимней лыжни и летних беговых маршрутов, а также вопроса о том, что будет на завтрак, обед и ужин. С такими здоровыми потребностями Костик рисковал прожить не менее, чем сто лет. Со стороны могло показать странным, что он выдерживал энергичный темперамент Эммы Георгиевны. Но всякий более-менее посвященный в их семейные тайны понимал, что он вообще не видел и не слышал ее, за исключением моментов, перечисленных выше.
Эмма Георгиевна тоже была бодрая и моложавая. Сложно было определить, сколько ей лет – тридцать пять, сорок пять, пятьдесят пять? Отчасти эта иллюзия была порождена ее некрасивым, но выразительным лицом (известно, что красивые женщины стареют раньше), отчасти – невероятной подвижностью и лица, и всей фигуры, которая просто не давала возможности как следует ее разглядеть.
Вокруг руководителей на поляне роилось человек пятнадцать-двадцать школьников. Двое, что были ближе всех, буркнули проходящей Танюше «здрасте». Остальные, равнодушно повернув головы, тут же вернулись к своим важным детским делам. Количественные перетурбации в мире взрослых были им неинтересны.
– Вы опять, смотрю, детей привезли, – полувопросительно-полуутвердительно пробормотала Танюша, поздоровавшись и присев на краешек бревна.
– Да вот, рыпаемся из последних сил. Надо же их как-то от гаджетов отрывать… Василий, а ну быстро убрал телефон! – сказала Эмма строгим голосом, обратившись к длинноволосому пареньку, сидевшему на бревне напротив; он увлеченно тыкал пальцами в экран смартфона. – Я что сказала? Гаджеты – после ужина! Ты, блин, в лесу! Надо с природой общаться!
Паренек недовольно убрал телефон в карман, поднялся и, что-то бурча себе под нос, повлекся к ближайшим кустам. Там на седушках уже расположилась группа мальчиков и девочек, и их низко склоненные к коленям головы не свидетельствовали о том, что они общаются с природой.
– Блин, ну что с ними делать, а? Вот родители тоже – я сказала, чтобы на выезде никаких телефонов. И чего? Они у каждого второго! Ну как, скажи, из них нормальных людей вырастить? Вот у нас – разве были телефоны?
Танюша сделала неопределенный жест, означавший одновременно и отрицание наличия у нее в детстве смартфона, и полнейшего согласия с озабоченностью Эммы Георгиевны.
– И ничего, нормальными людьми выросли. А эти кем вырастут, я не знаю… Эй, народ, это чё там происходит? – вдруг гаркнула она, повернувшись к другой группе подростков, которая в этот момент резвилась у озера. Вооружившись котлами, они окатывали друг друга сверкающими водяными брызгами, и сопровождали все это веселым визгом. – Мирохина, Савинова, вы вааще охренели?! Вы там, значит, будете водой обливаться, потом заболеете, а потом мне за все это отвечать?
Молодежь слегка утихомирилась; слышались лишь разрозненные смешки.
– И еще, мне вот очень интересно – что это мы есть сегодня будем? – продолжала наставления Эмма. – Спиваков, ты там больше всех веселишься, так ты, наверно, знаешь?
Высокий мальчик с модно падающей на нос челкой – это был Спиваков – молчал, ухмыляясь и поглядывая на девчонок.
– Короче, леди и джентльмены! Повторяю еще раз – я готовить за вас не буду! Хотите жрать – кончайте балаган. Где вода принесена, где котлы висят, где гречка варится? …Блин, да чтоб я еще раз с ними пошла! Да нахрен мне все это надо, – добавила она уже тише, оборотившись к Костику и Танюше.
Костик, до сего момента пребывавший в невозмутимости будды, слегка встрепенулся, услышав, что с обедом могут быть проблемы.
– Да… вот нарожают таких… Они им все – айфоны, планшеты, бабки-тряпки, пятое-десятое… А вот окажись одни в лесу – чего делать будут?
В итоге котлы худо-бедно прикочевали к костру и были почти без потерь развешаны на тросике. Следом компания дежурных взялась за стряпню – точнее, за оживленное обсуждение, что, где и в каком количестве варить, а главное, когда забрасывать – в холодную воду, или когда закипит.
– А ведь еще и слова им не скажи. У них у всех – права… Да посмотри ты, в таблице же все написано! Семьдесят грамм на человека… Считать умеем? …Так ладно дети, ладно родители, а ведь еще сверху эти козлы то одно, то другое придумают. Как будто сговорились весь детский туризм вааще прикрыть… Какая гречка?! Гречка на ужин. Рис доставай… – Эмма виртуозно переключала регистры беседы, то исторгая громы на детей, то доверительно наклоняясь к Танюше. – Нет, ты в курсе, что сейчас весь детский туризм вааще вне закона?
Танюша сочувственно округлила глаза, готовая возмущаться, чему велят.
– Там наверху все с ума посходили. Права ребенка, блин. Представляешь, по правилам теперь им больше пяти килограмм рюкзак давать нельзя. А то надорвутся, бедненькие. И за дровами, прикинь, я их одних не имею права отправлять. Ведь потеряться могут, ха-ха. А как тогда в походы водить? На себе тащить, что ли?
– Вот мы в том году были в Хибинах, лезем на Рисчорр. И тут смотрю, а нам навстречу…
Костик, не обращая ни на кого внимания, принялся монотонным голосом излагать историю встречи с очередными «планктонными» мальчиками и девочками, которые шли в поход в сопровождении кортежа из груженых вещами снегоходов. Эмма его не дослушала.
– Эй там, игровые наркоманы! – крикнула она, обратив внимание на группу, уединившуюся со смартфонами. – Есть хотите?
– Хотим! – раздался нестройных хор из-за кустов.
– А нету! И не будет ничего. Без дров-то.
Из гущи кустов показались две головы. Немного погодя вылезла и третья.
– А мы тут при чем, Эм-Георнна? Мы уже вон сколько наносили. – Длинноволосый любитель гаджетов Василий показал на маленькую кучку сухих веточек, сваленных у костра.
– Этого даже на чай вскипятить не хватит. Короче, Кобетц, Ткачук и Смагин – вперед за сучками. Топорик возьмите.
– А чего я-то?! – взорвался белесый толстый мальчик. – Я за завтраком отдежурил! Другие вааще ни хрена не делали!
Третий участник поименованной группы хмуро сунул телефон в карман и поплелся в сторону еловой чащи – там, похоже, было разведано месторождение хвороста. Двое остальных, постояв немного для приличия, снова нырнули под сень кустов. Эмма Георгиевна, должно быть, сочла такой результат наилучшим из возможных и, выразительно вздохнув, вернулась к своим братьям по разуму.
– Ничего делать не хотят. Изнеженные, как не знаю что. Как жить будут, когда папы-мамы их кормить перестанут?
– Слава богу, что хоть вы с ними занимаетесь, – поспешила подольститься Танюша. – Я бы так не смогла. У вас они хоть что-то делают…
Это была чистая правда. Если взрослых людей Танюша просто боялась, то подростков боялась панически. Их необузданная энергия, рассыпающая во все стороны хамство слов и мусор одноразовых упаковок, вызывала в ней ужас. При этом она была уверена, что мечтает иметь детей. Но, встретив на улице живых детей, она, ожидая от них неминуемого унижения, спешно переходила на другую сторону.
– А кто, кроме меня, будет с ними возиться? – Эмма встретила комплимент с самодовольной улыбкой. – Знаешь, за такие копейки, как у нас платят, желающих мало.
Танюша догадывалась, что Эмма немного кривит душой. За каждого взятого в поход воспитанника подросткового клуба она получала ощутимую надбавку, и потому была заинтересована в том, чтобы народу в группе было как можно больше. Оттого-то и маялись с тоски на поляне те, кто поехал на озеро без особой охоты. Многие родители (в том числе и те, кто изнежил, по мнению руководительницы, своих отпрысков) в душе свято верили, что хотят вырастить из них «самостоятельных людей, а-не-как-все-эти-со-смартфонами», и потому силком запихнули их к Эмме Георгиевне.
– Зато у вас они хоть к лесу приобщатся. Узнают, что это такое, – продолжала петь Танюша. – А заодно научатся вести себя на природе ответственно, не оставлять мусор… – Она сочла, что теперь самое время перейти на волнующую ее тему. Вокруг костра уже кое-где валялись характерные отходы подросткового потребления: пестрые обертки, зеленая пластиковая бутылка из-под лимонада, сине-красная алюминиевая банка из-под кока-колы. Все это уже сейчас, мысленно, отягчало ее руки в преддверии грядущей уборки. – Ведь откуда они узнают, что мусор – это плохо, если не в походе? А так придут на одно место – там мусор, придут на другое – тоже. И будут думать, что, может, стоит за собой убрать…
Танюша мало верила в то, что говорила, но надеялась, что дети услышат ее речь и закрепят в подсознании выражение «оставлять мусор» с негативной коннотацией. Кто знает, может, и сработает? А еще она таким бесхитростным способом думала намекнуть Эмме, что неплохо бы отрядить детей прибраться. Но Эмма обладала счастливой способностью фильтровать реальность, замечая лишь те проблемы, с которыми ей было под силу справиться. В этом, видимо, и состоял секрет ее неиссякаемых жизненных сил. Танюша готова была взвалить на себя ответственность за грехи всего мира, хотя почти ничего не могла исправить. Эмма тоже ничего не исправляла, но и не чувствовала себя виноватой.
– Да какое там, ты чего… Эти? Да они вокруг себя все засрут и не заметят… Эй, народ, кто у костра! Приберите хоть немного, а то ведь в сраче сидите! Наро-од, ауу! Вы меня слышите или оглохли совсем?
Две девочки, лениво наклонившись, подняли каждая по маленькому фантику и швырнули в костер. На этом Эмма сочла свой эколого-педагогический долг выполненным. Тем временем на поляне появилась еще одна супружеская пара средних лет. Это были старые эммины знакомые, регулярно выезжавшие вместе с ней и ее «школотой» на природу. Эммина подруга Майя любила совмещать приятное с полезным: она набрала в лесу полный пластиковый контейнер черники, и сейчас под завистливыми взглядами детей деловито прятала его в свой рюкзак.
Танюша решила, что пора и ей исполнить свой долг и уходить.
– Я вам оставлю мешочки для мусора, ладно?
– А, что? У нас вообще-то есть… Хотя ладно, давай. Припашем детей убраться вечером перед уходом.
Танюша мало полагалась на это, но была благодарна за то, что Эмма хотя бы на словах демонстрирует ей поддержку.
– А что это у вас? Мусор, что ли, собираете? – спросил Влад, муж Майи, заметив у ноги Танюши полный мешок – она уже успела обойти несколько стоянок.
Эмма ее опередила.
– А чё делать-то? Тут на озере народ приезжает – ну такие свиньи! Пиво коробками привозят. А потом здесь и оставляют. Насрут, наблюют, нагадят – и валят. Вон, слышишь? Это те, которые на квадриках нас обогнали, помнишь?
Как раз в эту минуту ветер принес с соседнего лагеря отчетливые звуки какого-то электронного ритма.
– А Танюха наша бедная ходит, увещевает, прибирает. – Она посмотрела на Танюшу с ласковым сочувствием, как доктор-психиатр на больного.
– Девушка, все это бес-по-лез-но! – патетически изрек Влад. Он был ненамного старше Танюши, однако предпочитал называть ее «девушкой». – Люди свиньи по природе своей. Вам их не переделать…
Танюша забеспокоилась, что сейчас начнется вечный разговор о мусоре: его обычно заводят те, кто чувствует себя уязвленным, что сам не убирает за другими. Однако Влад был из тех, кто любит поговорить, важно смакуя каждое свое слово; и она покорилась неизбежности.
– …всему виной воспитание. Вы посмотрите, чему учат в телевизоре, в интернете. Там же сплошное хамство, визг, лай. И полная безнаказанность. Все начинается с этого…
– Вот мы в прошлом году ходили на байдах по Великой, – заговорил Костик, хотя его никто не слушал. – Приходим на стоянку, на которой всю жизнь стояли, которая ниже порогов, а там тако-ое!… Куча с человеческий рост. Бутылки, банки, всякая хрень. Пришлось до другой плыть…
Танюше было безумно больно слышать из чужих уст то, что она и так ежечасно слышала в своем сердце. Она давно придумала себе от этого лекарство – все время убирать мусор, и показывать другим, что убираешь – и изумлялась, что другим оно не требуется. Важный Влад, домовитая Майя, шумная Эмма и флегматичный Костик сетовали на несовершенства мира так, как будто их это не касалось. Словно бы обычно они жили на какой-то другой планете, и лишь изредка зачем-то сплавлялись на байде по Великой, где искренне, как в первый раз в жизни, удивлялись мусорным кучам и людям-свиньям. Танюша много бы отдала за такой счастливо-отстраненный взгляд на мир. У нее все было наоборот: мир вокруг был слишком своим, чересчур близким, как собственное тело. Поэтому она испытывала боль не только от брошенного мусора, но даже от посторонних ног, которые ходили по этой земле. Впрочем, в этом она решилась бы признаться только одному человеку – и когда-то признавалась – но теперь это было невозможно. Утешение было одно – убирать, покуда можешь, и убеждать других, что это небесполезно. И тогда, может быть, они поверят тебе и тоже будут ходить всюду с мешками. А другие, кто не хочет убирать, почувствуют новый тренд и, по крайней мере, не станут мусорить. При этом Танюша знала, что даже если все станет именно так, это не сделает ее счастливой. Но ей хотя бы не будет больно. Она глубоко вздохнула.
– Знаете, это, конечно, повсеместная проблема, – быстро заговорила она. – Потому что нас, двуногих, становится все больше, потребление растет, отходы копятся… Но все же кое-что сделать можно. Например, сейчас проводится очень много волонтерских уборок… Люди самоорганизуются, выезжают в разные места и убирают. Вот, например, удалось за несколько лет почти полностью убрать застарелые свалки на островах Оленевского плеса…
Задача была в том, чтобы за короткий промежуток времени успеть выдать как можно больше информации, пока ее не перебили. После, как она по опыту знала, вставить не удастся уже ничего. Зато с каждым годом она оттачивала свое мастерство. Теперь слушатели перебивали не раньше тезиса про Оленевский.
– Какое полностью?! Мы там были неделю назад, высадились на Медвежий, там срач до неба. Какая-то алкашня стояла…
– Вот вы меня простите, девушка, но вот я не понимаю, почему я должен убирать за другими…
– Простите, как вас зовут? Татьяна? Можно Таня? Так вот, Таня, а вот почему эти ваши волонтеры, например, не приезжают убирать берег Песчаного затона? У нас там дача рядом. Места прекрасные, но все так засрано… Влад, скажи! Помнишь, мы в июне…
– Вообще отходы перерабатывать надо. Вот как на Западе. Приезжали бы сюда, забирали бы наш мусор, и проблем бы не было! Я вот видел передачу…
Танюша понуро опустила голову. По-хорошему, тут нужно было жарко спорить с каждым. Доказывать, что отходы со свалки – это уже не вторсырье, и что после того, как они полежат-погниют в общей куче, в переработку уже не годятся. И что бизнес на отходах будет рентабельным только в том случае, если добавить к нему волонтерскую составляющую – то есть если каждый сам рассортирует свою упаковку по фракциям, и сам привезет на пункт приема. Увы, но никак иначе. Никто никому ничего не должен, и никто не приедет никого спасать – ни забирать мусор на переработку, ни убирать Песчаный затон. «А вы все глупые, самодовольные ублюдки, которые не замечают беды вокруг себя и думают, что кто-то за вас все должен делать, – злобно думала она. – Не понимаю, как вы живете, сохраняя эту абсурдную веру, и отчего при этом так довольны жизнью? А я, которая знает правду, несчастна. Почему так?» Дальше развивать эту мысль не имело смысла. Потому что в итоге все опять сведется к тому, что Бог создал окружающих толстокожими и счастливыми, а Танюшу – с точностью до наоборот, и ей остается только горько жалеть себя.