Товарищ Император

Он оторвался от подоконника и пошёл дальше. Имперцы ждали его у лестницы. Ничего не спросили. Просто пошли рядом.

Третий этаж был другим. Стены здесь были выкрашены в зеленоватый — холодный, казённый, напоминающий цвет больничного коридора или старой библиотеки. Свет от ламп казался резче — он не рассеивался, а бил прямо в глаза. Линолеум — темнее, в коричневых разводах, которые никогда не отмывались до конца. Пахло химией и старыми учебниками.

Здесь обитали старшие классы, физика, химия, биология. Три кабинета подряд — три науки, три способа понять мир. Физика — законы. Химия — реакции. Биология — жизнь. Н проходил мимо них каждый день и каждый раз думал: «Вот три ключа. Но никто не учит, как их соединить».

У окна, рядом с кабинетом физики, стояли две девушки из восьмого класса. Нила и Соня. Нила — невысокая, с длинными волосами и вечно удивлённым выражением лица. Соня — пониже, спокойная, тоже длинные волосы. Они о чём-то болтали, но, увидев Н, замолчали.

— Опа, Н! — Нила просияла. — Ты чего тут?

— Разведка, — Н кивнул. — Как вы?

— Нормально, — Соня улыбнулась. — Ты на олимпиадах больше не появлялся. Забросил литературу?

— Нет. Просто пока не до неё.

— А жаль. Помнишь, как мы ездили? Не, ну это надо повторить, — смеялась она, вспоминая как 3 часа они вместе с Н и h ждали последнего участника.

— Зато день был отличный, — Н усмехнулся. — Хоть мы и с голода чуть не умерли, но настроение было.

— Это я умею, — Нила рассмеялась. — Кстати, Соня говорила, что видела тебя в парке. Ты всегда такой задумчивый, даже когда гуляешь.

— Я не задумчивый, — Н пожал плечами, тот тип людей, к которым относились эти подруги, обычно раздражал Н, но в этом случае наоборот.

— Ладно, не будем отвлекать, — Нила махнула рукой. — Удачи тебе там. На дискотеке, кажется?

— Да. Сегодня.

Девушки ещё смеялись чему-то за спиной, но Н уже не слушал. Школьный гул снова сомкнулся над головой, как тёплая вода. Коридор жил своей жизнью: кто-то бежал, кто-то стоял, кто-то переписывал домашку на подоконнике, рискуя уронить тетрадь в батарею. Н посмотрел на этот хаос, набрал в грудь воздуха — и выдохнул. Никаких монологов. Никаких речей о стаде. Просто коридор. Просто люди. Просто день, который ещё не кончился. Он пошёл дальше.

Н повернулся к своим и имперцы снова продолжили поход.

— Слушай, — Л вдруг повернулся к h, — ты вчера опять до двух кодил?

— До трёх, — поправил h. — Но это не точно.

— Это мощно, — сказал Н.

— Это диагноз, — добавил Л, улыбаясь, так как сам был таким же

— У вас всех диагноз, — заметила К, которая догнала их у лестницы. — Один слишком много думает, а вы оба слишком много кодите. Я с вами когда-нибудь поседею, — вздохнула К.

— Не поседеешь, — сказал h.

— Это почему?

— Потому что ты за нами присматриваешь. А тот, кто присматривает, не седеет. Ему некогда.

— Я не присматриваю.

— Присматриваешь. Молча. Взглядом. Мы думаем, что сами по себе, а на самом деле ты всегда рядом. Как тот самый луч. Про который все читали, но никто не видел. А он есть. И пока он есть — всё остальное не так уж и темно.

К хотела что-то сказать, но осеклась, ушла снова в класс. Л толкнул h локтем. Н усмехнулся.

Они прошли мимо кабинета химии. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло кислым запахом реактивов. На стене рядом висела таблица Менделеева на украинском — старая, выцветшая, с загнутыми уголками. Н пробежал глазами по строчкам.

У кабинета биологии стоял скелет — пластмассовый. Он стоял здесь с начала года и уже стал чем-то вроде местной достопримечательности. Его называли Германом, Анатолием, Товарищем. Старшие привыкли. Н, когда проходил, думал: «Вот что остаётся. Кости. Больше ничего». Мысль была не мрачной — просто факт.

Они пошли дальше. У физики Н заметил знакомое лицо. Артём — но другой. Этот был выше, довольно худой, с гитарным чехлом за спиной. Они познакомились ещё в начальных классах, а потом случайно выяснили, что уже год ходят на одни и те же тренировки. Судьба, не иначе.

— О, Н! — Артём-второй шагнул из класса. — Ты чего тут?

— Да вот, разведка, — Н махнул рукой. — Как сам?

— Нормально. Слушай, я тут одну вещь на гитаре разучил. Из «Короля и Шута». Заценишь?

— Заценю. Не сейчас только.

— Ладно. Ты это… если что, я тут. В «Хойку» тоже могу, если позовёшь.

— Принято, — Н кивнул.

Артём-второй был претендентом на вступление в Империю. Н присматривался к нему. Парень был толковый: гитара, автоматизация, стратегии. Не пустой. За ним, в глубине класса, Н заметил ещё пару знакомых лиц — из тех, с кем иногда перебрасывался фразами в парке. Они подняли руки в знак приветствия. Н кивнул в ответ.

Дальше — другое крыло третьего этажа. У окна стоял Богдан — высокий, худой, с вечно задумчивым выражением лица. Он смотрел на улицу, но, кажется, не видел ничего — просто думал о чём-то своём.

— О, Н! — Богдан повернулся. — Ты чего? Когда в «Хойку» пойдём?

— Пока нет времени, — Н развёл руками. — Сам понимаешь: конец четверти, дискотека, планы.

— Понимаю, — Богдан вздохнул. — Но ты заходи. Мы так и не можем собраться поиграть…

— h вон тоже пропал, — добавил из коридора Артём, — сколько дней жду.

— Я не пропал, — сказал h. — Я в танки играю.

— В CS2, — поправил Л. — Ты же в CS2 играешь.

— И в танки. Иногда. Для разнообразия.

— Главное, чтобы не в Доту.

— Возможно, — h чуть заметно улыбнулся. — Но это тоже стратегия, поэтому, почему бы и нет.

Богдан рассмеялся. Н хлопнул его по плечу, и они пошли обратно ко второму этажу.

Они спускались с третьего этажа на второй.

Перила холодили ладонь.

На стене висело зеркало — старое, с мутным пятном в углу, как будто кто-то пытался заглянуть в него слишком глубоко и оставил след. Н мельком увидел себя — высокий, плечи расправлены, взгляд вперёд. На секунду ему показалось, что отражение задержалось дольше, чем он сам. Как будто тот, в зеркале, знал что-то, чего он ещё не знал. Н моргнул — и отражение снова стало просто отражением. Он пошёл дальше.

Впереди был коридор. И в коридоре — она.

— Привеееет! — А выскользнула из-за угла и остановилась прямо перед ними.

— Привет, — Н немного смягчил тон, но старался это скрыть. — Как ты?

— О, а это твоя новая знакомая? — с ухмылкой проговорил Л. — А ты и нам ничего толком не сказал.

— Ой, а вы друзья Н? — оживилась А. — Меня А зовут, очень приятно! Как вы вообще?

— Было бы отлично, если бы не хотелось так домой, — честно признался Н.

— Я уже сама устала, — вздохнула А.

Начался разговор — лёгкий, ни к чему не обязывающий. Имперцы, обменявшись понимающими взглядами, сделали вид, что увлечены обсуждением «важного тактического манёвра», и постепенно отошли в сторону.

— Ладно, император, — Л хлопнул Н по плечу. — Мы пойдём.

— Да, не вздумай провалить дипломатическую миссию, — добавил h с характерной усмешкой.

Н остался с А. Вдвоём. В шумном коридоре, где никто не слушал.

— Ты сегодня какой-то… — А замялась, подбирая слово, — задумчивый.

— Я всегда задумчивый, — Н пожал плечами. — Это моё нормальное состояние.

— Нет. Сегодня по-другому. Более…

— Более?

— Не знаю. Как будто ты ждёшь чего-то.

Н помолчал. Она была права. Он ждал. Но не хотел говорить об этом. Не потому что не доверял — просто не умел.

— Может быть. Сегодня много всего.

— Дискотека? — она улыбнулась.

— И не только.

— А что ещё?

Он посмотрел на неё. Она смотрела прямо — без вызова, без игры. Просто ждала ответа.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что всё идёт к какой-то точке? Что дни не просто проходят, а складываются во что-то?

— Как пазл?

— Нет. Пазл ты собираешь сам. А тут — как будто что-то другое складывает, а ты только смотришь и ждёшь, что получится.

А задумалась.

— Иногда. Но я обычно не жду. Просто живу.

— Я не умею просто жить.

— Я заметила, — она улыбнулась, но как-то по-другому — не как раньше. Теплее. — Ты всё время что-то планируешь, рассчитываешь. Даже когда говоришь со мной — как будто наперёд знаешь, что я отвечу.

— А разве нет?

— Нет.

Н замолчал. Она тоже. Вокруг шумел коридор. Кто-то пробежал мимо, едва не задев А плечом. Н машинально отодвинул её в сторону — взял за плечо, отвёл чуть левее. Сам не заметил, как это вышло. Она заметила. Ничего не сказала. Но взгляд изменился — стал мягче.

За окном начинался снег. Первые хлопья — робкие, почти невидимые — коснулись стекла.

— Ты всегда так? — спросила А.

— Как?

— Защищаешь. Отодвигаешь. Как будто мир — это поле боя, а я — важный объект.

— Я не специально.

— Я знаю. Поэтому и спрашиваю.

Н не знал, что ответить. Он действительно не думал об этом. Просто сделал — и всё. Но сейчас, когда она спросила, он понял: она права. Он всегда так. Со всеми. Кроме, может быть, тех, кого не считает своими.

— Опять ливень, наверное, будет, — сказала А.

— Я всё же более чем уверен, что будет снег, — ответил Н, не отрываясь от окна. — У тебя зонт-то есть?

— Забыла дома, — она пожала плечами. — Думала, пронесёт.

— Могу одолжить свой. Мне немного идти.

— Спасибо, — на её лице мелькнула лёгкая улыбка. — А ты не промокнешь?

— Куртка непромокаемая, — уверенно, но без привычной гордости сказал он. — Выдержит небольшую осаду.

— Ты говоришь «осада». Как будто дождь — это враг.

— Дождь — это не враг. Это обстоятельство. Врагом его делаешь ты, если не готова.

— А я не готова, — она развела руками. — Зонт забыла.

— Поэтому я даю тебе свой. Всё по плану.

А рассмеялась — негромко, но искренне. Н почувствовал что-то странное. Как будто этот смех пробил какую-то стену. Тонкую, но всё же.

— Ты смешной, когда говоришь «всё по плану». Как… не знаю.

— Как император.

— О, прости, — она сделала шутливый поклон. — Ваше величество.

— Принимаю.

Они говорили ещё — об отвлечённых вещах. О погоде, школе. О том, что конец четверти — это свобода. Слова были простыми, но между ними было что-то ещё. Не напряжение — скорее, ожидание. Как будто оба ждали, что разговор свернёт куда-то, но не решались его повернуть. А спросила, не читал ли он что-то новое. Он рассказал про Ницше. Она не поняла, но слушала. Он заметил, что она слушает — даже когда не понимает. И это было важно.

Прозвенел звонок. А вздохнула.

— Ладно. Пора.

— Пора, — согласился Н.

Она сделала шаг, потом обернулась.

— Н.

— Что?

— Ты правда думаешь, что сегодня всё решится?

В её голосе слышалась нотка надежды.

Он посмотрел на неё. На снег за окном. На своё отражение в стекле.

— Да. Я правда так думаю.

— Тогда удачи.

— Спасибо.

Она улыбнулась — последний раз — и ушла. Н остался у окна.

Снег за стеклом усилился — теперь хлопья падали часто-часто, застилая двор белой пеленой. Он смотрел на них и думал.

«Любопытно, — промелькнуло у него. — Она всегда находит повод заговорить. То дождь, то снег, то ещё что-то незначительное. Но теперь я знаю — это не от скуки. Она не из тех, кто заполняет пустоту словами. Она говорит, потому что хочет говорить. Со мной».

Он вздохнул, разглядывая своё отражение в запотевшем стекле. Отражение было нечётким, как будто размытым. Но внутри — ясность. Та самая, которая приходит после хорошего разговора. После смеха. После объятия.

Он поднял руку и протёр стекло. Отражение стало чётче. За ним — снег. Он падал и падал, укрывая всё, что было серым. Ветки старого дерева. Следы на асфальте. Всё исчезало под белым покрывалом.

Повернувшись от окна, он мысленно отмахнулся от лишних размышлений. Неважно, что будет дальше. Важно — что уже есть. А есть — она. Живая. Настоящая. Та, что говорит с ним не потому, что скучно, а потому, что хочет. И этого, пожалуй, достаточно.

Снег за окном всё падал. Н пошёл в класс. На душе было спокойно.

Почти.

2.3 «Линия жизни»

Несколько недель назад.

День был серым — не мрачным, не тоскливым, а именно серым. Таким, когда небо затянуто ровным слоем облаков, и свет рассеянный, мягкий, без теней. Снега ещё не было. Голые ветки деревьев чернели вдоль дороги, и в них гулял ветер — не злой, но настойчивый. Н ждал.

А вышла из подсобки, уже переодевшись. Крылья из фольги и нимб остались там, за дверью — она сняла их быстро, почти буднично, как снимают шапку после улицы. Но что-то от ангела в ней осталось. Не в одежде — в лице. В том, как она улыбнулась, увидев Н. Как будто свет, который был при ней на сцене, ещё не погас.

Н подумал: «Она играла ангела. И ей поверили. Не потому что костюм хороший — потому что она сама… светлая». Он не стал развивать мысль. Не сейчас.

Они двинулись по коридору — длинному, пустому, гулкому. Шаги отдавались от стен, и звук этот был странным — как будто они шли не по школе, а по какому-то переходу между мирами. Между ролью и настоящим. Между «я один» и «мы вдвоём».

А шла чуть впереди, но то и дело оборачивалась. Не чтобы проверить, идёт ли он, — а чтобы что-то сказать. Какая-то фраза, шутка, наблюдение. Она говорила легко, свободно, и в этой свободе было что-то почти вызывающее — но не грубое. Скорее, расслабленное. Как будто она не напрягалась ни перед кем. Ни перед учителями, ни перед одноклассниками, ни перед ним.

Н анализировал. Это вошло в привычку. Не потому что хотел — само получалось. Вот она смеётся — смех короткий, но искренний. Вот замолкает — и в паузе не неловкость, а ожидание. Как будто она ждёт, что он скажет что-то ещё. Вот поправляет волосы — жест машинальный, но плавный, как у кошки, которая знает, что на неё смотрят.

«Она расслаблена и заинтересована, — думал он. — Слишком. Особенно для человека, который идёт с тем, кого почти не знает. Это либо привычка, либо… симпатия? Проверим».

Он не проверял. Просто шёл. И это тоже было странно — обычно он всегда проверял.

— Как день провёл? — спросила она, обернувшись через плечо. В голосе — лёгкая игривость, как будто она знала что-то, чего он ещё не понял.

— Нормально. Контрольные, уроки. Скука.

— У меня тоже. Я чуть не уснула, пока слушала учителя. Он рассказывал так монотонно, как будто самому скучно было.

— Учителя тоже люди. Им тоже скучно.

— А тебе?

— Мне — нет. Я думаю о другом.

— О чём?

— О разном. О том, что я лучше всех.

Она рассмеялась.

— И поэтому тебя награждают?

— Награждают за другое.

— За что?

— За то, что я лучше всех на практике.

— А, то есть не только в мыслях?

— И в мыслях, и на практике. Везде.

Она рассмеялась — на этот раз громче, свободнее. В её смехе было что-то заразительное. Н поймал себя на том, что уголки его губ поползли вверх — без приказа, сами.

— Ты скромный.

— Я честный.

— Ну-ну

Они подошли к двери. Маленькая, неприметная, выкрашенная в тот же серый, что и небо за окном. За ней пряталось помещение, о котором знали не все. Учительская подсобка. Здесь стоял старый стол, застеленный клеёнкой в цветочек, несколько стульев с облупившейся краской, шкаф с костюмами и реквизитом. В углу — электрочайник. На полке — банка с печеньем и пара кружек. Пахло пылью, заваркой и чем-то сладким — кажется, ванилью. Здесь учителя иногда устраивали перекус после уроков. Но сейчас было пусто.

А открыла дверь первой. Заглянула внутрь, как будто проверяя, нет ли кого. Потом обернулась к Н:

— Идём.

Внутри горела лампа — тусклая, под абажуром с бахромой. Свет падал на стол жёлтым пятном, оставляя углы в полумраке. За окном ветер качал голые ветки. Одна из них царапала стекло — тихо, настойчиво, как будто просилась внутрь. Как будто хотела быть частью разговора.

Н подошёл к окну. Посмотрел на улицу. Серое небо, серые дома, серые деревья. Но что-то в этом было правильное. Не красота — порядок. Как будто мир взял паузу перед тем, как измениться.

— Ты чего там увидел? — спросила А.

— Ничего. Просто смотрю.

— На что?

— На серость.

— И как?

— Сегодня… Она не раздражает.

А подошла ближе и встала рядом. Теперь они оба смотрели в окно. Н чувствовал её плечо почти рядом — ещё немного, и коснулись бы. Но не касались.

«Она стоит слишком близко, — подумал он. — Не отходит. Не отворачивается. Это не случайно. Или случайно? Как проверить?»

Он не проверял. Вместо этого он смотрел на неё.

Свет лампы падал на лицо — мягкий, тёплый, почти домашний. Черты — плавные, без резких линий. Волосы светлые, собранные небрежно, но эта небрежность шла ей больше, чем любая причёска. Прядь постоянно выбивалась и падала на лицо, и она убирала её за ухо — машинально, не глядя. Глаза — живые, быстрые. Они не задерживались на чём-то одном — всё время двигались, сканировали пространство, искали интересное. Рот — с вечной полуулыбкой, как будто она знала что-то смешное, но не говорила.

Она не была красавицей в классическом смысле. Не была отличницей. Не была душой компании в хорошем смысле этого слова. Но в ней было что-то такое, что заставляло смотреть. Что-то, что не требовало анализа. Лёгкость. Игривость. Жизнь.

Он знал о ней кое-что. Школа — место, где слухи разносятся быстрее ветра. А училась на класс ниже. Ходила небольшой группкой — не гедонисты, но близко. За ней постоянно тянулся шлейф историй: то за ней кто-то бегал, то из-за неё дрались, то её преследовал какой-то парень. Она была вечно в центре чего-то — не потому что хотела, а потому что так получалось. Как будто мир сам подбрасывал ей приключения.

Она не была глубокой. Серьёзного разговора от неё ждать не стоило — если только речь не заходила о любви. Тут она оживала. Тут она была экспертом. Обычная девочка. Просто — живая. С не самыми культурными привычками, но без злобы. Без подлости. Без того, что Н презирал в людях.

И первое впечатление было хорошим. Он знал о её недостатках — и не закрывал на них глаза. Но они не раздражали. Как будто в ней недостатки были частью целого, а не изъяном.

— Ты чего смотришь? — она вдруг повернулась.

— Анализирую.

— И как?

— Ещё думаю.

— Ну-ну, продолжай. Я подожду.

Она улыбнулась — той самой полуулыбкой, которая ничего не обещала, но всё разрешала. Н не отвёл взгляд.

— Ты не такая, как о тебе говорят, — сказал он.

— А что обо мне говорят?

— Разное.

— Например?

— Что человек ты не самый лучший. Что за тобой вечно кто-то бегает. Что сильно во многих историях замешана.

— Ого, — она не обиделась, немного застыдилась. — А ты?

— А я проверяю.

— И как?

— Ты лучше, чем о тебе говорят.

Она снова рассмеялась — и в этом смехе было что-то, чего он не ожидал. Не защита. Не обида. Принятие.

— Ты смешной, — сказала она, подразумевая «спасибо».

— Знаю.

— Но это не плохо.

— Знаю, — Н улыбнулся, понял двойную мысль.

Они сели за стол. А достала конфеты, что ей дали дети на утреннике.

— Держи. Ты, наверное, голодный.

— Немного. Спасибо.

— Да не за что. Ты вообще сегодня ел?

— Не-а.

— Вот. А говоришь — лучше всех. Лучшие всех не ходят голодные.

— Иногда ходят. Это часть плана.

— Какого плана?

— Общего.

— И что в этом плане дальше?

— Победить.

— А если не получится?

Н положил в рот конфету, прожевал. Посмотрел на неё. Она смотрела с интересом — не как на странного парня, а как на кого-то, кто говорит то, что думает.

— Я не проигрываю, — сказал он.

— Никогда?

— Почти.

— А когда проигрывал?

— Давно. И больше не собираюсь.

Она кивнула — не как согласие, а как понимание. И он вдруг понял, что она поняла. Без анализа. Без разбора.

Она жевала печенье и смотрела на него с интересом. Не оценивающе — а как на загадку, которую хочется разгадать. Н заметил, как она сидит — свободно, откинувшись на спинку стула, одна нога поджата под себя. Никакого напряжения. Никакой позы. Ей было всё равно, как она выглядит. И от этого она выглядела… настоящей.

— Слушай, — сказала она вдруг, — а ты, наверное, в армию пойдёшь? Раз стратегии любишь.

— Я?

— Ну да. Ты же всё время планируешь, рассчитываешь. Армия — это же тоже стратегия, нет?

Н усмехнулся. Она попала в точку, сама того не зная. Он действительно думал об армии — и решил, что не пойдёт. Не потому что боялся. Она не соответствовала его так долго выверяемым моральным догмам.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

Он немного задумался, улыбнулся у себя в голове и сказал:

— У меня рак пупка третьей степени.

Она замерла. Печенье остановилось на полпути ко рту. Глаза стали круглыми — огромными, как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует. В этих глазах отразился свет лампы — две жёлтые точки в полумраке. Н видел, как внутри неё борются два чувства: ужас и недоверие. Ужас побеждал.

— Серьёзно? — выдохнула она.

Н выдержал паузу. Ровно секунду. А потом рассмеялся — громко, не сдерживаясь, запрокинув голову. Он смеялся так, как давно не смеялся — без плана, без расчёта, просто потому что было смешно. Её лицо — это абсолютно серьёзное, испуганное лицо — стоило всех стратегий вместе взятых.

— Ты… ты бы видела себя, — выдавил он сквозь смех.

— Так это шутка? — она всё ещё не могла поверить.

— Шутка, конечно. Ты чего?

— Ну ты и… — она схватила салфетку и кинула в него. — Я уже испугалась!

— Я заметил. Это было великолепно.

— Ты ужасный человек.

— Я знаю.

— Нет, правда. У тебя такое лицо было серьёзное. Я думала — всё.

— Лицо — это тоже оружие.

— Ты, по-моему, все воспринимаешь как стратегию.

— Почти. Оно в принципе так и есть.

Она покачала головой, но улыбалась. И он улыбался. И лампа горела. И ветер за окном всё скрёб веткой по стеклу — как будто напоминал о себе.

Они говорили ещё. О пустяках. О школе. О том, кто с кем и почему. Обычные сплетни — но даже они звучали иначе. Как будто между словами было что-то ещё. Не напряжение — тепло. Как будто в этой маленькой комнате, под жёлтой лампой, время шло по-другому.

Н смотрел на неё. Она смотрела в окно. Ветка всё царапала стекло. И вдруг он вспомнил.

Аксиома.

Она была старой. Почти забытой. Но от этого не менее прочной. «Меня вряд ли полюбят. Не в этом смысл». Он держал её в голове уже несколько лет — сложилась давно, из детства, из двора, из отъезда той, кого он вспоминал, когда падал снег. Из всего, что было после. Он не проговаривал её вслух — зачем? Это был просто факт. Как погода. Как серость.

Как то, что не изменить.

Он говорил это себе с каменной, неопровержимой уверенностью. Для него это была аксиома, не требующая доказательств, странным образом выверенная годами одиночества. Казалось, он отказывался принимать любые подарки от столь благоволящей ему судьбы, словно боялся, что они его обесценят. Ему нужно было всё завоевать самому. Исключительно по плану.