«Откровения о…» Книга 4. Верность

Глава 3

Двумя годами ранее. Август – ноябрь 2008г.

Пока поднималась в лифте на нужный этаж офис-центра, пыталась унять сердце. Что я ему скажу? Как? А главное – ну согласится он… И что потом?

Да что, что – ничего ужасного! Не я первая, не я последняя. Совесть? К чёрту её! Неужели я не имею права на элементарное уважение?!

А в остальном – моей зарплаты и социальных выплат нам с Алексом вполне хватит на жизнь среднего достатка. Да, ему снова придётся поменять частную гимназию на государственную, но, возможно, это и к лучшему? Тогда можно будет переехать, например, в Дрезден и сразу сориентировать Алекса на поступление в Высшую школу изобразительных искусств. Или в Дрезденский Технический университет – в зависимости от того, куда его окончательно развернёт, к искусству или к инженерии. А если захочет пойти по военному профилю – так и вообще не важно, где именно заканчивать школу.

Но это всё потом, сейчас бы понять, как говорить с Николосом…

Шла по коридору, стараясь не цокать каблуками, чтобы не привлекать к себе внимание, но всё равно ловила вороватые взгляды снующих вокруг клерков. Мужики они и есть мужики, как бы ни пыталось современное общество уравноправить и обезличить гендерный фактор. И моя ли вина, что местные женщины, в большинстве своём, не считают нужным носить на работу макияж и хоть сколько-нибудь женственную одежду? Нет, они вовсе не «страшные», как я частенько слышала по юности на родине – это всё дурацкий стереотип. Они обыкновенные. Встречаются как несуразные, так и симпатичные, и даже красивые – как везде. Но ведь любую привлекательность можно убить мешковатой, хотя и удобной одеждой, и усреднёнными, грубоватыми манерами. Я же так не хотела. Мне нравилось украшать себя и быть женственной. И я предпочитала перетерпеть день на неудобных каблуках и иметь у себя в студии и в машине сменные балетки на плоском ходу, чем и в пир, и в мир ходить в  одних и тех же полуспортивных мокасинах.

У поворота в сектор частного бизнеса невольно замедлила шаг. Решительность стремительно испарялась.

Логистическая компания Трайбера занимала офис похожий на огромную квартиру: за стильными, графитно-серыми раздвижными дверями с золотой вывеской, располагался светлый холл с ресепшн, шесть отдельных кабинетов, большой конференц-зал и не менее просторная приёмная с кабинетом генерального. Здесь меня знали, приветливо салютовали и бросали дежурное «Как дела?», а я кивала и улыбалась в ответ, изо всех сил стараясь унять дрожь в коленях, от которой так и норовили подвернуться щиколотки.

В приёмной сидела Анна. Ну естественно. Кто же ещё? Мы обменялись натянутыми улыбками.

– Я могу пройти? – спросила я.

– Сейчас уточню, – сухо ответила она, и сняла трубку селектора.

Я смотрела, как она хлопает белёсыми ресницами, ожидая, пока Ник ответит, и думала о том, что жизнь странная штука. Когда-то я не знала, как мне соперничать с изысканной Боярской, просто не умела ещё подать себя правильно… А теперь не понимаю, что противопоставить блёклой Анне. Перестать ухаживать за собой, ограничившись базовой гигиеной и модой унисекс?

– Фрау Трайбер, – вывела меня из задумчивости Анна, – герр директор готов вас принять.

Николос сначала закончил подписывать стопку бумаг и только потом поднял взгляд на меня:

– Слушаю.

Ни здравствуй, ни хотя бы дежурного приветственного кивка. А ведь с момента конфликта, глупого какого-то, возникшего на пустом месте, прошла уже неделя. Последние годы мы с ним и так-то больше походили на деловых партнёров, чем на супругов, а теперь и вовсе – на воинствующих конкурентов. Хотя казалось бы, ну причём здесь внешняя политика и наша семья, да?

…Острый кризис начался чуть меньше месяца назад – спустя несколько дней после того, как вооружённые силы Российской Федерации якобы вторглись на территорию Грузии. Я тогда об этом ещё даже не знала. Не знало и подавляющее большинство граждан Германии. Жизнь просто шла своим чередом, телевидение эту тему не муссировало – по всем каналам тогда в основном обсуждали текущие Олимпийские игры. Да и небо на землю не упало. И только Николос, следящий за геополитикой, стал вдруг вспыльчивым и нетерпимым. Ко мне. Господи, ну какой бред! Как будто это я послала те войска!

Первый раз он вспылил, когда однажды утром я, безо всякой задней мысли, заговорила с Алексом на русском. Кстати, вспылил – это ещё мягко сказано. Ведь это на людях Ник был неизменно очень сдержанным и деликатным, но дома… Мог орать, чеканя и без того грубые немецкие согласные так, что, казалось, стены резонируют. А мог и запустить, не глядя, тем, что попалось под руку. Не в меня и не в Алекса, слава богу, но всё равно бывало страшно. В общем, в тот раз он категорически запретил нам с Алексом говорить на русском в его доме. В ЕГО. Это он особенно подчеркнул. Я тогда с трудом сдержала слёзы и, делая вид, что ничего не случилось, просто собрала с пола осколки графина и, вытерев лужу апельсинового сока, тут же приготовила новый. Не знаю, как умудрился доесть свой завтрак Алекс – он так ни разу и не поднял взгляд от тарелки.

Второй раз конфликт произошёл десять дней спустя: Николос пригласил на домашний ужин важных клиентов из Китая. Такое случалось довольно часто. Я, в качестве радушной хозяйки, провела уже тысячу и один подобный приём и прекрасно знала, что готовить и как сервировать стол, а так же как себя вести, создавая расслабленную, располагающую к доверительному общению обстановку, и в какой момент, подав кофе, исчезнуть.

После ужина Ник обычно вёл гостей к себе в кабинет и уже там завершал дела. Но в этот раз, выходя из гостиной, один из китайцев остановился у большой картины на стене. Это был пейзаж, написанный мною здесь же, в Гамбурге, на одном из уютных закутков озера Альстер, в конце позапрошлой весны. Гость восхитился работой и сказал вдруг, что изображённый вид напоминает ему Россию.

– Это правда, что ваша жена имеет русские корни? – спросил он у Николоса и тот вынуждено улыбнулся в ответ. Тогда китаец повернулся ко мне и выдал на неплохом русском: – Очень хорошо! Знаете, я большой любитель России!  Давно, ещё в середине восьмидесятых учился в Москве на переводчика. И если бы при рождении мне дали возможность выбирать, я бы попросил у бога родиться русским!

Это было неожиданно и очень приятно, но, несмотря на то, что китаец дружелюбно улыбался и был явно расположен к общению, я лишь вежливо кивала ему в ответ и старалась не вступать в диалог. Однако в какой-то момент это стало уже неприлично и мне всё же пришлось немножко поболтать с ним, а потом, сославшись на дела, извиниться и сбежать.

После того, как они уехали, Николос не ругался и не орал. Он просто перебрался в гостевую спальню и перестал не только спать со мной в одной постели, но и разговаривать. Причём коснулось это только меня, с Алексом он вёл себя, как ни в чём не бывало. Это было очень тяжело. Я чувствовала себя ненужной. Лишней. Тем более что Нику, в отличие от меня, было к кому сходить, развеять тоску-печаль, и я об этом знала, хотя и молчала.

И вот, буквально пару часов назад, после недельного, практически полного, изматывающего бойкота со стороны мужа, Алекс обмолвился, что Ник разговаривал с ним об отказе от Российско гражданства в пользу немецкого. Хотя по закону ребёнок имеет право на двойное! И оно, как говорится, карман не тянет! Мало ли как жизнь повернётся? Тем более что Алёшка русский! Русский, и всё тут!

И я не выдержала. Кое-как отвела урок и рванула к мужу. Нет больше сил! Хватит!

– Если ты пришла помолчать, это можно было бы сделать и дома, – вывел меня из задумчивости Ник. – Что случилось? Надеюсь, дело не в Алексе?

– Нет, – растерялась я. – То есть да. Николос… Я хочу развод!

Он сцепил руки перед лицом, упёрся в них губами. Задумчивый взгляд заскользил по беспорядочно разбросанным на столе бумагам. Наконец поднял его на меня:

– И в чём же причина?

– Ты смеёшься? Причина в том, что ты меня ненавидишь!

– Ты не права. И я не знаю, что ты себе придумала, но развод не дам.

Я нервно рассмеялась.

– Господи, Ник, я всё-таки жена правозащитника! Немножечко знаю о своих правах, да? Если не дашь ты, даст суд. Всё равно даст! Просто это растянется на три года. Зачем нам это? Тебе зачем?

– Мила, давай поговорим об этом вечером? – неожиданно мягко попросил он. – Ты сейчас на эмоциях, я вижу. Тебе нужно успокоиться. – Глянул на часы. – Давай сделаем так – сейчас у меня совещание, я не могу уделить тебе время. Но обещаю освободиться сегодня пораньше. Если хочешь, сходим куда-нибудь, и там поговорим. Хорошо?

– Нет, Ник. Я не вижу о чём тут говорить, всё и так понятно. Это невыносимо! Ты словно повинность какую-то со мной отбываешь. Зачем? Или, думаешь, я не знаю о твоих отношениях с Анной? Или, думаешь, мне не больно о них знать?  Хотя нет, не больно. УЖЕ не больно. Мне просто надоело это всё! Живи с ней открыто, если хочешь, это твоё право, только дай мне развод!

Он опустил голову, и надолго замолчал. А я вдруг испугалась. Если сейчас он начнёт взывать к моей совести, напоминать о том, что сделал для нас с Алексом – мне нечем будет крыть. Он ведь действительно сделал всё, что мог. И только благодаря ему я сейчас на свободе – со знанием языка, с легальным гражданством и высшим образованием. Но главное – с сыном. Это ли не плата за бесконечное терпение?

– Мила, я не дам тебе развод, – наконец спокойно сказал он.

– Как хочешь! Значит, я подам на него в одностороннем порядке.

Ник кивнул.

– Твоё право, в конечном итоге от меня мало что зависит. Но имей в виду, что Алекс останется со мной. И это даже не обсуждается. Хочешь уйти – уходи одна.

У меня аж в глазах потемнело.

– Николос, ты… Ты не посмеешь!

– Формально, я его настоящий отец, а ты всего лишь моя жена. – Поднял голову, посмотрел на меня жёстко, без тени сочувствия. – Или ты забыла?

– Ник…

Запиликал селектор, Ник нажал кнопку громкой связи.

– До начала совещания три минуты, – напомнила секретарь.

– Хорошо, Анна. Спасибо.

Я невольно усмехнулась. А ведь он даже не дрогнул, когда я созналась, что знаю о них. Может, потому, что давно уже было понятно, что знаю, но терплю? И что? Рассчитывал, что это будет тянуться бесконечно? Ну что ж… Как ни горько признавать, но верно рассчитывал. Вот только не надо было перегибать палку!

– Николос, очнись, Алекс мой сын! МОЙ! И если понадобится, я буду доказывать это в суде. Генетическую экспертизу не обманешь, и ты прекрасно это понимаешь.

– Извини, тебе пора, – собирая документы на столе в аккуратные стопочки, ответил он. – И давай всё-таки поговорим спокойно. Сегодня я приеду пораньше.

***

До вечера я передумала всё что могла – вплоть до того, чтобы просто взять Алекса и сбежать. Глупо конечно, сама понимала. Ведь куда я могла увезти ребёнка без визы и согласия отца, кроме, как в одну из стран Евросоюза? Да и увезла бы, а дальше что? Уже на второй день его отсутствия в школе этим заинтересовалась бы дирекция, а затем и Schulamt4

Это ведь не Россия, где можно прогуливать школу по записке от мамы – просто потому, что неохота, а потом тупо нагнать программу к концу четверти. Здесь за каждый пропущенный день нужно отчитаться.

Да и вообще всё глупо, кроме одного – пойти на мировую, дожидаясь совершеннолетия Алекса. Ведь я-то, конечно, стала гражданкой Германии: и язык выучила, и образование получила, и работу в частной Галерее искусств, но для коренных немцев я всё равно оставалась эмигранткой, и это чувствовалось в их отношении – слегка небрежном, слегка снисходительном и заведомо предвзятом. Я словно всегда была слегка «не до», как впрочем, и любой другой эмигрант. И это в обычных, бытовых вопросах, а чего уж говорить об участии в судебных разбирательствах, которых я, к слову сказать, боялась, как огня? Камила Петровна Трайбер, в девичестве Иванова, это ведь что-то с чем-то! С таким прошлым только и оставалось, что сидеть тише воды, ниже травы.

Николос действительно приехал пораньше. Как ни в чём не бывало, принял душ, переоделся. Появился на пороге гостиной, где я сидела, тихонечко, словно мышка, и лихорадочно соображала, как же мне себя вести.

– Ты готова?

– Смотря к чему.

Он спокойно прошёл к фортепиано, открыл крышку.

– Надень что-нибудь эффектное. Например, то красное платье, в котором ты была на благотворительном ужине в Кёльне.

– Оно бордовое… – машинально поправила я.

– Неважно, – присев на банкетку, Ник тронул клавиши. – Надень его. У меня для тебя сюрприз.

Сюрприз удался. Ник привёз меня в ресторан, и не абы какой, а русский! Видимо он открылся не так давно, потому что раньше я о нём даже не слышала. А не услышать было бы трудно, назывался-то он «Маруся»!

Шикарный, дорогой интерьер в стиле русского модерна – со всей этой лепниной, растительными орнаментами, витражами и перламутровыми инкрустациями. И я в своём длинном бордовом платье с открытой спиной, собирающая взгляды присутствующих…

Отозвалось. Ох, как отозвалось! Я словно очутилась в царской России начала прошлого века, где-то в среде русской интеллигенции. И даже Николос, такой чопорный и безэмоциональный пришёлся мне как нельзя более в пару.

Наш столик располагался напротив небольшой сцены с роялем цвета слоновой кости, возле которого стояла гитара. Стояла скромно, даже слегка в сторонке, но при этом словно была гвоздём программы – так и притягивала взгляд. А может, я просто искала повод не смотреть на Ника…

Он объяснял мне, что сложности в семейных отношениях это норма, и что в нашем случае они хотя и цикличны, но поверхностны. И что на самом-то деле нет ни единой веской причины для того, чтобы расторгнуть брак.

А я рассматривала чёрную гитару и думала: «Господи, сколько же шика в том, что она матовая! Какой изящный контраст с зеркальным глянцем рояля»

Ник, убеждал меня в том, что разногласия неизбежны в любом интернациональном браке, и это не страшно, это всего лишь разность менталитетов.

А я смотрела на гитару, и мне казалось, что её бархатная тьма пылает сумасшедшим пламенем. И золотые искры летят в небо. И ветер в волосах. И свобода зовёт, зовёт… И в памяти всплыли вдруг строчки романса, что пела когда-то моя бабушка: «Цыганка – дочь костра и ночи, не приценяясь, жизнь сменила на любовь…» И тут же – жгучие смешливые глаза, словно заглядывающие в душу, и мимоходом брошенное мне: «Всё равно ты не будешь с ним. Забудь лучше сейчас, или наплачешься!» А я не послушалась тогда. И наплакалась на всю жизнь вперёд.

Я вдруг вздрогнула. Оказалось, это Ник накрыл мою ладонь своею:

– …Мила, ты меня слышишь?

– Что? Извини, я задумалась. Что ты сказал?

Его рука была тёплая, а в этом простом жесте – неожиданно много смысла. Он, человек, однажды обиженно возненавидевший Россию и всё, что с ней связано, привёл свою русскую жену в русский же ресторан, и, сжимая в пальцах её руку, убеждает в том, что не хочет разводиться. На русском убеждает! Пытается достучаться.

– Я спрашиваю, а чего не хватает тебе? Мы ведь взрослые ответственные люди и можем просто договориться. Да, я не готов пересмотреть своё отношение к твоей стране, но признаю, что не должен угнетать тебя в праве на национальную принадлежность.

Сколько ненужных слов, Господи! Сказал бы просто «Я тебя люблю» – и мне бы хватило! Но он не скажет. Потому что мы просто «взрослые, ответственные люди» которые могут договориться. Причём тут любовь?

– Так чего ты хочешь, Мила?

Я вытянула ладонь из-под его руки, и, окинув взглядом зал, шаловливо сморщила нос:

– Коньяка хочу, Ник. Армянского!

Он не подал виду, что растерялся, но я знала, что это так. Потом я пила пятилетний «Арарат» и рассказывала мужу о том, что в Галерее мне наконец-то выделили персональную студию, и теперь я могу строить график занятий – групповых и индивидуальных, не по остаточному принципу, после коллег-немцев, а так, как удобно мне. Ещё рассказывала о том, как много среди серьёзных, обременённых властью, ответственностью и деньгами людей желающих просто отвлечься на час-полтора от всех забот и посвятить это время творчеству. Николос слушал, кивал, но в его глазах застыла озабоченность: зачем я говорю ему это и как вернуть разговор в нужное русло? Он словно вспомнил, что у меня тоже есть жизнь, работа, планы и желания, но оказалось, что это не входит в сферу его интересов. Я же забавлялась. Ну извини, дорогой! Логистика и консалтинг – это к Анне, а я вот такая несерьёзная: красочки, холсты, пленэры и прочая арт-терапия.

А потом что-то произошло, какое-то неуловимое движение атмосферы в зале. От соседних столиков полетели легкие аплодисменты, я машинально повернулась к сцене и увидела его.

В тёмно-зелёной атласной рубахе с широкими рукавами и расстёгнутым до середины груди воротом, в чёрных свободных брюках, заправленных в остроносые сапоги, туго подпоясанный расшитым золотыми нитками рубиново-красным кушаком, – он не смотрел по сторонам, а просто, легко вскочив на невысокий порог сцены, чуть поддёрнул манжеты и, опустившись на приготовленный для него стул, взял в руки гитару.

Но как он её взял! Так касаются любимой женщины в тот миг, когда нет больше сил терпеть. Когда смысл жизни сводится к обладанию бархатными изгибами её тела и желанию заставить её стонать от наслаждения. И она с готовностью всхлипнула и тут же заплакала – видно, от счастья быть в его руках…

Он играл что-то надрывное, то едва слышное, то страстно кричащее. Что-то задевающее душу каждого присутствующего в зале. И для него не было больше никого вокруг, только ОНА. А я смотрела на его руки, на его пальцы, теребящие струны, на перстень с чёрным камнем на мизинце и чувствовала, что пропадаю. Мурашки, затвердевшие соски́, сбившеся дыхание и бесстыдно намокающие трусики…

Господи, неужели моё тело всё ещё умеет ТАК? Неужели оно ещё живое?

Краем глаза заметила как, проследив за моим взглядом, усмехнулся и качнул головой Ник. И это немного привело меня в чувство.

– Извини, Ник, мне надо выйти…

Встала перед зеркалом в туалете, закусила губу. Глаза блестят, на щеках румянец. В крови лёгкий мандраж. Какого чёрта? Не стоило пить коньяк? Пожалуй.

И так вдруг захотелось любви… Не секса, а именно чувств. Чтобы быть как та гитара – единственной во всём мире. Чтобы ОН для меня, а Я для него. Чтобы быть с ним, даже когда далеко. Чтобы чувствовать его рядом, даже когда врозь. Отдавать ему себя, свои мысли и чаяния, и знать, что в ответ он без остатка отдаёт свои. И растворяться в этой любви без тени сомнения, потому что не может быть сомнений там, где есть верность. Вот только разве так бывает вообще?

Когда вернулась за столик, музыкант играл уже что-то другое. Боясь снова смотреть на его руки, мазнула взглядом по лицу. Забавно. А ведь я его почти придумала! Ведь я, почти сойдя по нему с ума, даже не удосужилась рассмотреть черты. Мне представлялся чернявый цыган, а оказалось славянин. Светленький, вполне себе смазливенький. Перевела взгляд на мужа – ничуть не хуже. Тогда какого чёрта мне надо?

– Ник, я хочу уважения к себе, а чувствую только твоё раздражение. Я правда, старалась не обращать на него внимания, но… Любви нет, мы оба это понимаем… – Я замялась, лихорадочно соображая, стоит ли добавить, что она была? С моей стороны точно. Пусть не страсть, а больше похожая на благодарность тень, но всё-таки была! И кто виноват в том, что вместо того, чтобы расцвести и окрепнуть она засохла? Не я, точно! Нет, не стоит и говорить об этом. Незачем. – Тогда зачем нам быть вместе, Ник? Тем более что ты с Анной…

Он мотнул головой, прерывая:

– Разве мои отношения с Анной как-то касаются семьи? Разве я не прихожу ночевать домой, или уезжаю на выходные? Компрометирую тебя? Или вы с Алексом в чём-то нуждаетесь? Нам повезло, мы живём в двадцать первом веке, Мила! Цивилизованное человечество давно освободилось от предрассудков. Каждый из нас – уникальная личность, а потому имеет право на полный спектр эмоций! Ты не понимаешь этого, потому что… – замолчал, подбирая слова.

– Потому, что я русская, да? Дикая, зашоренная советским режимом, далёкая от Европейских ценностей и свобод, да? Ну что ж, да, я такая! Но я же ни к чему тебя не принуждаю, Ник! И я, правда, очень и очень благодарна тебе за всё, что ты сделал для нас с Алексом, ты и сам знаешь это. И развод – это не потому, что моей благодарности пришёл конец. Нет! Это всего лишь свобода в моём понимании. И в первую очередь – свобода для тебя, Ник!

Он раздражённо взмахнул руками.

– Мила, ты не понимаешь! Я и так свободен! И без развода, который на самом деле не что иное, как необдуманное разрушение семьи. И может быть, и тебе пора хотя бы попробовать преодолеть свои стереотипы и стать свободнее?

Мы сцепились взглядами. Хотелось расхохотаться ему в лицо, но было слишком горько.

– Что-то я не поняла, ты что, предлагаешь мне завести любовника? И при этом рассуждаешь о том, что разрушать семью – это последнее дело? Серьёзно? – Помолчала. – Нет, Ник. Я не готова к этому. Не хочу так!

– А я не хочу, чтобы ты уходила.

– Тогда это тупик. А удерживать меня, шантажируя сыном, это преступление. Не перед законом, в данном случае он невинен и слеп, а перед совестью. Твоей совестью, Ник! Ну и чего ты этим добиваешься?

– А если я порву с Анной?

За десять лет брака я так привыкла к его зелёным глазам! К тому, как он думает, прежде чем ответить, к его режиму дня, к предпочтениям в еде и любимой позе для сна… К музыке, фильмам, книгам. К сексу. Наш быт был похож на монолит. Он был незыблем и отлажен до мельчайших деталей.

А сколько души я вложила в наш дом! Каждая вещичка, каждый штрих – всё для уюта и тепла. Ведь мне так необходимо было это ощущение родного берега! И я упорно создавала его где-то на чужбине, веря психологам в том, что проблема не в стране проживания, а во мне. В моих прошлых кошмарах и душевных ранах. «Счастье внутри нас» – говорили они. А ещё: «Тот, кто живёт прошлым – лишает себя будущего» и «У каждого есть право на ошибку»…

– А ты порвёшь?

Ну давай, Ник… Скажи ДА.

А он смотрел на меня с интересом, как когда-то давным-давно, когда я, наивная неумелая дурочка, рисовала его портрет, и от этого взгляда мне снова хотелось верить в то, что всё ещё у нас может быть. И в этот момент густой, бархатный баритон, бросил первый, полный цыганского огня возглас и потянул за живое… И я невольно повернулась к сцене.

И снова гитара, и терзающие её трепетные руки, и закрытые в порыве чувственной страсти глаза. А ещё  – вскинутый подбородок и вздувшаяся от напряжения жилка на шее:

– Я увидел тебя и, увидев, постиг

Всё, что в мире есть мертвом живого,

Я сказал бы тебе, что люблю каждый миг…

Но я знаю, ты любишь другого!

И то зыбкое,  что только что витало между мной и Ником, начало вдруг рассыпаться как корявый карточный домик…

– Хорошо, если для тебя это так важно, я буду только с тобой, – твёрдо ответил Ник. – Но тогда и ты будь только со мной.

Я хотела повернуться к нему, но не успела. Артист открыл вдруг глаза и взгляды наши встретились.

– Глядя в очи твои, внемля песне твоей,

Я шепнул бы заветное слово,

Но я знаю, что ты мне ответишь: «Забудь!»…