Клан Смерти

Глава 10

Глава 10

Я разлепила веки с огромным трудом, будто ресницы склеил засохший мед. Первое, что обрушилось на меня – нестерпимая, пульсирующая боль в боку. Резкий спазм заставил меня судорожно вздохнуть, и в ту же секунду по щеке скатилась горячая слеза.

– Не шевелись. Швы еще совсем свежие, – раздался знакомый голос, и в измученном сердце шевельнулось странное, почти забытое чувство облегчения.

Прямо в ногах, на краю постели, сидел Каллум. Его прическа была безупречна: привычные каштановые волны обрамляли лицо. Как хорошо, что он не вернулся к тому нелепому зализанному виду из нашей последней встречи; иначе я бы не сдержала смех, и рана точно бы разошлась.

– Как тебе только пришло в голову соваться в те переулки в одиночку? – спросил он, и голос его мгновенно утратил мягкость, став резким и обвиняющим.

Заботливый брат исчез. Теперь он сидел, властно скрестив руки на груди и тяжело хмуря брови; в его глазах читалось холодное недовольство. Я попыталась огрызнуться, но в горле было так сухо, словно мне туда насыпали раскаленного песка.

– Воды… – выдохнула я, чувствуя, как потрескавшиеся губы саднит от каждого движения.

Каллум поднялся и подошел к столику в углу комнаты. Стеклянный графин и стакан тускло мерцали в мягком свете свечей. Он наполнил стакан и вернулся к кровати. Осторожно, почти нежно придерживая мою голову, брат помог мне сделать несколько спасительных глотков.

Когда жажда отступила, я снова бессильно откинулась на подушки.

– Твоя забота меня пугает, – прохрипела я с болезненной усмешкой.

Это было всё, на что хватило сил. Честно говоря, в своей спальне я ожидала увидеть кого угодно – даже разгневанного отца, но только не Каллума. Последний раз он вел себя так в моем далеком детстве. Ему тогда было двадцать пять, а мне всего девять. Я отчетливо помнила тот день: меня наказали за очередную выходку, и я, не придумав ничего лучше, решила спуститься в сад с балкона третьего этажа. Глупое и отчаянное решение для маленькой девочки.

Я старалась действовать осторожно, мне даже удавалось ловко находить опору на каменных выступах замка, но в какой-то момент нога соскользнула. Я сорвалась. В тот день я впервые узнала, что такое перелом и что такое море слез, которые невозможно остановить. В наказание за ту выходку отец запер меня в комнате на целый месяц.

В детстве я была невыносима: капризная девчонка, чьи требования и вспышки гнева доводили служанок до исступления. Только Слоун, бывшая тогда моей няней, умела усмирять мой пыл. Но стоило ей выйти за дверь, как доставалось всем вокруг. Жалобы летели к отцу градом, но даже он не находил на меня управы.

И тогда приходил Каллум. Он осторожно помогал мне подняться с постели, мы садились на ковер, и он часами читал мне книги или пересказывал события своего дня. Но те времена давно превратились в пепел.

Я взглянула на него сейчас и поймала мимолетную тень на его лице. В его глазах смешались раздражение и… страх. Настоящий страх за меня. На мгновение мне показалось, что, несмотря на годы отчуждения и бесконечные ссоры, та связь между нами еще жива.

– Ты же знаешь, я всегда готов быть рядом, – Каллум едва заметно улыбнулся.

Звучало красиво, но эта внезапная идиллия меня насторожила. Я слишком хорошо знала брата и всегда ждала момента, когда он снова разобьет мне сердце, как хрупкую стеклянную игрушку, забытую на краю стола. И я, верная себе, решила разрушить этот момент первой.

– О да, ты всегда оказываешься рядом, – по моим губам расползлась ядовитая усмешка. – Особенно когда выпадает шанс окунуть меня лицом в грязь или в очередной раз напомнить, какая я никчемная слабачка.

Каллум вскинул брови, на его лице отразилось подлинное изумление. Он явно не ожидал такого выпада. Но хоть я и была ранена, рассудок меня не покинул. Внутри вскипели старые обиды; я понимала, что его доброта – товар скоропортящийся. Его милосердие могло в любую секунду смениться ледяной жестокостью. Я помнила его поддержку, но еще отчетливее я помнила его слова, которые резали по живому глубже любого клинка. Я не могла позволить себе снова угодить в ловушку его «заботы».

– Знаешь, Каллум, – отчеканила я с холодной решимостью, – иногда помощь выглядит иначе. Иногда лучший способ помочь – это просто оставить меня в покое.

После моих слов глаза Каллума вспыхнули яростью. Его лицо исказилось, а воздух в комнате задрожал от почти осязаемого напряжения.

– Хорошо, – произнес он нарочито спокойным тоном, за которым явственно проступала угроза. – Я пытался быть «хорошим братом», пока ты валялась в беспамятстве. Но раз ты снова решила строить из себя вечно непонятую стерву, спешу обрадовать: отец в ярости. Он ждет тебя в тренировочном зале к вечеру. Собирается лично преподать тебе урок, как нужно держать оружие, чтобы не возвращаться домой с дырой в боку.

– Спасибо, что так усердно работаешь секретарем у нашего отца, – прошипела я, впиваясь ногтями в ладони. – Я обязательно передам Крейвену, что Клан больше не нуждается в его услугах – ты справляешься с ролью посыльного куда лучше.

Это ударило Каллума по живому. Его лицо на миг побледнело, а затем исказилось маской чистой, концентрированной ярости. Он резко навис надо мной, и я кожей почувствовала исходящую от него волну кипящего гнева.

– Наступит день, – выцедил он сквозь стиснутые зубы с ледяным презрением, – когда я стану единственным, к кому ты приползешь за спасением. И тогда я просто рассмеюсь тебе в лицо. Потому что я снова окажусь прав.

Его слова не испугали меня – они подбросили дров в мой внутренний костер. Злость накатывала тяжелой приливной волной, сметая остатки благоразумия.

– Выметайся из моей комнаты, неуравновешенный придурок! – выплюнула я ему в лицо.

Каллум лишь насмешливо оскалился, отступил на шаг и вышел, оставив меня наедине с бушующим штормом эмоций. Дверь захлопнулась с тяжелым грохотом. Гнев наполнял каждую клетку моего тела, требуя выхода.

В бессильной ярости я начала исступленно колотить кулаками по одеялу. Взгляд упал на стакан, из которого брат только что поил меня водой. Схватив его, я со всей силы швырнула стекло в дверь. Стакан разлетелся на тысячи сверкающих брызг, и звон осколков отозвался в моем сердце эхом всех накопленных разочарований.

Я ненавидела всех: брата, отца, саму себя за то, что вечно оказывалась козлом отпущения.

Половину столетия я терплю это никчемное существование, и самое горькое – я привязана к этой семье кандалами долга. Другой Клан примет меня, только если я явлюсь к ним в качестве безмолвной невесты. А люди… люди шарахаются от нас, как от чумы. Для них Тени – порождение тьмы и проклятые дети Богини Смерти, Мориган. Они признают лишь её сестру, Ардиган – Богиню Жизни. Какая злая ирония: Смерть дарует своим детям вечность, в то время как Жизнь безучастно взирает на то, как её любимцы-люди, не прожив и века, обращаются в прах.

Стиснув зубы и превозмогая пульсирующую боль, я сползла с кровати. Настало время собираться на очередную «воспитательную» экзекуцию к отцу.

Каллум мерил шагами извилистые коридоры замка. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в гнетущей тишине. Вечернее солнце давно скрылось, оставив на стенах из холодного камня лишь бледные, умирающие отблески. К счастью, обитатели цитадели были поглощены своими делами: сейчас Каллум не вынес бы ничьих голосов. Попадись ему кто-нибудь на пути – и он бы не сдержался. Гнев, точно черная ядовитая волна, поднимался в груди, грозя захлестнуть рассудок.

Чужая магия, пульсирующая в его венах, словно тернистая лиана, сжимала сознание. Она искажала мысли, отравляя восприятие мира неконтролируемой яростью и проблесками безумия. Последние годы Каллум ежечасно проклинал тот день, когда поддался воле отца и согласился забрать магию сестры себе. Тяжесть этого выбора ощущалась физически – ледяные цепи, сковавшие саму душу.

Ему нужно было срочно прийти в себя. Каллум передумал идти в свои покои: он знал, что в очередном приступе неконтролируемой злобы просто разнесет в щепки дорогую мебель. Он резко свернул к тренировочному залу. Тяжелые дубовые двери, украшенные резьбой с изображениями древних битв, подались с натужным скрипом, впуская его в это святилище стали и крови.

Зал был пуст, и это казалось странным. Обычно здесь царила напряженная энергия: звенели клинки, раздавались резкие выкрики воинов, оттачивающих мастерство. Но сейчас Каллума встретила лишь оглушительная тишина. «Так даже лучше», – пронеслось в голове. Ему требовалась помощь отца, но прежде он должен был укротить зверя внутри себя самостоятельно.

Оружие застыло вдоль стен: мечи с изогнутыми лезвиями, копья с хищными наконечниками, массивные щиты. Каллум подошел к стойке, и его пальцы сомкнулись на холодной рукояти меча. Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться, усмиряя хаос в мыслях. Сталь со свистом покинула ножны. Он начал наносить размашистые удары, рассекая воздух, будто надеялся разрубить невидимые оковы, стягивающие грудь. Каждый выпад был отражением его внутренней войны: гнев на собственную слабость, жгучая ненависть к отцу, возложившему на него эту непосильную ношу.

Внезапно за спиной раздался едва уловимый шорох – звук, заставивший его сердце на мгновение пропустить удар.

Не заставив его долго ждать, из густой тени плавно выступила Слоун. В полумраке её фигура казалась почти призрачной. Было непривычно видеть её без доспехов, которые обычно придавали ей вид суровой воительницы. Свободная синяя рубашка мягко струилась по телу, а кожаные штаны облегали бедра, подчеркивая их изящную силу. Каллум невольно задержал взгляд на её распущенных волнистых волосах – от них исходил тонкий, терпкий аромат барбариса.

Он не удивился её появлению. У Слоун была странная привычка: затаиться в тени и безмолвно наблюдать за чужими тренировками. Каллум помнил, как в юности Трейнор выделил ей отдельного наставника, с которым она до изнеможения постигала искусство смерти. То были годы упорного труда и жестоких уроков; стремление Слоун к совершенству всегда было одновременно завораживающим и пугающим.

Она стояла неподвижно, и её взгляд оставался холодным и непроницаемым, как поверхность замерзшего озера. Каллум кожей чувствовал бурю эмоций, скрытую за этой маской, но разгадать их не мог. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем она нарушила тишину с едва уловимой издевкой:

– Снова пытаешься показать мастерство, которого нет?

Каллум криво усмехнулся, вложив в голос нарочитую усталость:

– Увы, демонстрировать его сейчас совершенно некому.

Слоун медленно наклонила голову, словно взвешивая его слова. В этот миг между ними возникла невидимая, но плотная преграда – тонкая нить из старых разочарований и недосказанности. Он понимал: её шпилька была не просто насмешкой, а призывом. Она хотела вновь увидеть в нем ту искру, которая когда-то горела ярко и неугасимо, прежде чем её отравила чужая магия.

– А может, ты просто ищешь не того зрителя? – Она чуть приподняла уголок губ, и в её голосе прозвучал открытый вызов. – Или ты попросту боишься показать, на что еще способен?

Каллум почувствовал, как в груди вскипает старое, жгучее желание – доказать и себе, и ей, что он не просто тень на фоне её безупречных триумфов. Внутри него разгорался азарт, и он бросил решительно:

– Пожалуй, пришло время это изменить.

Каллум кивком указал на стойку с оружием, предлагая ей право первого выбора. Она лишь небрежно тряхнула головой, коснувшись ладонью изящного эфеса на бедре.

– Предпочитаю свое, – отозвалась она с тонкой усмешкой.

– Как знаешь, – Каллум изобразил показное недовольство, хотя внутри всё натянулось, как тетива. Он слишком хорошо знал: Слоун – не тот противник, которого можно недооценивать.

Когда они вышли в центр арены, Каллум на миг замер. Каменный пол был испещрен шрамами от сотен поединков. Он ждал стремительной атаки, но Слоун не спешила. Она начала обходить его по кругу – грациозный хищник, выжидающий идеальный миг для броска.

Каллум крепче сжал рукоять, ощущая привычный холод металла. Решив действовать на опережение, он зашел снизу, пытаясь подсечь её и сбить с ног. Но Слоун легко, почти воздушно отскочила в сторону. На её губах заиграла коварная улыбка – она читала каждое его движение, словно открытую книгу.

Но вместо того чтобы продолжить танец стали, Каллум внезапно рассмеялся. Он выпустил меч, и тот со звоном рухнул на плиты. Шагнув прямо на Слоун, он не стал уклоняться от её клинка. Оказавшись в опасной близости, он увидел на её лице неподдельное замешательство. Действовать нужно было быстро, не давая ей опомниться.

Каллум властно обхватил её лицо ладонями, пальцы скользнули по скулам, и он впился в её губы поцелуем. Слоун попыталась сопротивляться – всего лишь мгновение, – но инстинкты оказались сильнее воли. Память о временах, когда они были единым целым, взяла верх, и она ответила ему с той же неистовой страстью.

Поцелуй становился глубже, дыхание сбилось. Руки Каллума скользнули по её спине, сминая тонкую ткань рубашки, как вдруг Слоун резко отпрянула. Из его груди вырвался стон разочарования – будто у него отняли само право на жизнь.

– Твой отец, – выдохнула она, торопливо поправляя волосы и возвращая лицу маску ледяного спокойствия. – Он идет сюда.

– Совсем забыл, – вымолвил Каллум, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. Тень авторитарного присутствия Трейнора вновь накрыла его мир, подавляя любую попытку личного счастья.

– Снова по твою душу? – Слоун вскинула бровь, и в её глазах сверкнуло недовольство. – Я думала, он давно перестал тебя избивать.

– Зато это помогает, – отозвался Каллум, пряча внутреннюю боль за напускным легкомыслием. Он знал, как скептически она относится к методам его отца. – Ярость утихает, остается только… жалость.

Слоун хмыкнула, и её губы искривились в колкой, но понимающей усмешке:

– Что ж, заметь: ты больше не злишься. И я для этого даже пальцем тебя не тронула.

Каллум почувствовал, как в груди закипает странная смесь облегчения и недоумения. Он смотрел на Слоун, будто впервые осознавая всю глубину их связи. Она была для него не просто соперницей или тенью из прошлого; она стала его единственным щитом от наступающего мрака.

Он уже собирался, по своему обыкновению, отшутиться, но тяжелый грохот открывающихся дверей оборвал его на полуслове.

На пороге замер Трейнор Норт. Глава Клана выглядел как всегда: хмурый, безупречный и пугающе уверенный в себе. Его седые волосы были аккуратно уложены, а синие глаза сверкали холодным недовольством. Кожаные доспехи плотно облегали мускулистую фигуру, превращая его в подобие неприступной скалы. Для завершения образа не хватало лишь тяжелого фиолетового плаща.

– Какая редкая идиллия, – произнес он с долей презрения, словно само присутствие их двоих в одном зале было чем-то непозволительным.

Слоун учтиво, но сдержанно склонила голову.

– Полагаю, двум командирам не помешает совместная тренировка, – спокойно ответила она, однако в её голосе проскользнула едва заметная нотка дерзости.

Трейнор проигнорировал колкость. Он перевел тяжелый взгляд на сына, а затем вновь посмотрел на Слоун, чуть дольше обычного, будто выискивая в ней невидимую трещину.

– Даже удачно, что я застал вас обоих, – произнес он с ледяной полуулыбкой.

– Дом Кровавого Сердца почтит нас визитом на этой неделе, в честь праздника Кровавой Луны. Полагаю, Слоун, ты будешь рада встрече с братом.

– С братом? – Слоун заметно вздрогнула. В её голосе прорезалась неприкрытая тревога. – Но ведь наш Дом всегда представлял мой отец.

Трейнор пренебрежительно пожал плечами, давая понять, что подробности его не заботят.

– Славий написал, что твой отец не сможет прибыть. Он будет присутствовать от его имени.

Лицо девушки стремительно побледнело, а губы сжались в тонкую, напряженную линию. Она не проронила ни слова, погрузившись в какие-то мрачные, гнетущие мысли. Каллум с нарастающим удивлением наблюдал за ней. Они не виделись со Славием больше века, и он не мог взять в толк, почему одно лишь упоминание о брате вызвало у неё не просто настороженность, а тень подлинного страха.