Клан Смерти

Трейнор снова обратился к ним, теряя интерес к беседе:

– Свободны. И если увидите Рианнон, поторопите её. Терпеть не могу ждать, – бросил он и направился к стойке с оружием, где его пальцы принялись профессионально перебирать клинки.

Каллум коротко, подбадривающе сжал плечо Слоун. Они направились к выходу, но тяжелое оцепенение, сковавшее девушку, никуда не исчезло.

– Надеюсь, он не слишком суров с ней сегодня. Она едва оправилась после ранения, – тихо прошептала Слоун, и её голос слегка дрогнул.

– Уверен, её регенерация уже сделала свое дело, – попытался успокоить её Каллум. – Плеваться ядом Рианнон умеет в любом состоянии, даже при смерти.

Она слабо, вымученно улыбнулась, но в глазах по-прежнему застыла глубокая тревога. Дойдя до жилого крыла, Каллум почувствовал необходимость сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Он не решился напрашиваться к ней, а она не проявила инициативы. Оба понимали: сейчас тишина – лучший лекарь. Не проронив больше ни звука, они разошлись по своим спальням.

Я стояла перед зеркалом, придирчиво изучая свежее «украшение». Подушечки пальцев скользнули по рваным, багровым краям шрама; зрелище было не из приятных, но меня это не пугало. Пройдет немного времени, регенерация возьмет свое, и на месте этого уродливого следа кожа вновь станет безупречно гладкой, не оставив и намека на встречу со смертью.

Дверь спальни тихо скрипнула, и на пороге возникла Слоун. Она подошла почти бесшумно, едва заметно улыбнулась и мягко коснулась губами моей щеки.

– Рада, что ты жива, – прошептала она, и в её голосе прозвучала редкая, неприкрытая теплота.

– Сама в шоке! Пришлось унижаться и просить помощи у Селестии. Честно говоря, я до последнего ждала, что она просто позволит мне истечь кровью у своих ног, – невесело пошутила я.

Слоун привычно закатила глаза, но тут же посерьезнела:

– Тебя ждет отец, – напомнила она, и я невольно поморщилась. – Я только что от него. Он сам на себя не похож.

– В каком смысле? – я нахмурила брови. – Забыл выдать тебе порцию дежурных комплиментов?

В ответ Слоун шутливо, но весьма ощутимо ущипнула меня за предплечье. Я вскрикнула – рана в боку отозвалась резкой вспышкой боли.

– Мерзавка, – бросила она с мимолетной улыбкой, которая тут же погасла. – Я видела его в тренировочном зале. Он готов метать молнии. Трейнор чем-то взбешен, Рианнон. По-настоящему.

– Он всегда недоволен, а уж если в деле замешана я – это его естественное состояние, – отозвалась я с горькой усмешкой.

Слоун молча наблюдала, как я через силу натягиваю тренировочную тунику. В её взгляде читалось нечто большее, чем сестринская забота. Она словно пыталась прощупать не только мои затянувшиеся раны, но и то, что творилось у меня в душе. Я знала, что она прикроет мне спину в любой схватке, но сейчас её пристальное безмолвие давило на плечи тяжелым могильным камнем.

– Будь с ним осторожна, – произнесла она наконец. – Кажется, сегодня тебе придется выложиться по полной.

Я лишь неопределенно пожала плечами, скрывая за этим жестом нарастающую тревогу, и направилась к выходу. Слоун осталась стоять у зеркала. Её отражение казалось таким же неподвижным, как и она сама – застывшая фигура, поглощенная мрачными мыслями.

Вечер затопил коридоры замка густой, зловещей тенью. На каждом повороте замерли стражники: их лица, высеченные из холодного камня, не дрогнули, когда я прошла мимо. Они не удостоили меня даже мимолетным взглядом, словно я уже была призраком.

У дверей тренировочного зала я коснулась морозного металла ручки и на мгновение замерла. Внутри всё вопило о сопротивлении; мне отчаянно нужно было натянуть маску абсолютного безразличия. Но стоило мне переступить порог и встретить ледяной взор отца, как эта маска пошла трещинами. Трейнор смотрел на меня так, словно вознамерился прожечь во мне дыру одним лишь взглядом.

Я не успела сделать и шага, как воздух прорезал резкий свист. Кинжал промелькнул в дюйме от моего виска. Инстинкты сработали быстрее мысли: я уклонилась, и сталь с глухим стуком вонзилась в дубовую панель за моей спиной. Сердце испуганной птицей забилось в ребра.

– Рад видеть, что хоть капля ловкости в тебе сохранилась, – процедил отец. Его голос был холоднее подземелий.

– А ты, как всегда, пренебрегаешь приветствиями, – парировала я, изо всех сил подавляя дрожь в голосе.

Обойдя его по широкой дуге, я направилась к стойке с оружием. Моя рука потянулась к привычному мечу – мне нужно было что-то весомое, способное держать дистанцию. Но отец не собирался давать мне фору.

– Обойдешься без меча. Насколько я слышал, теперь ты предпочитаешь кинжалы, – в его тоне сквозила ядовитая издевка.

При упоминании моего позора поврежденный бок отозвался вспышкой пронзительной боли, словно подтверждая его правоту.

– Мне льстит твоя осведомленность, отец, – холодно бросила я, стараясь не выдать гримасой мучительное напряжение в мышцах.

Его синие глаза опасно сузились.

– Ты опозорила меня своим поражением, – выдохнул он с безграничным презрением. – Я муштровал тебя с колыбели, и что же в итоге? Моя дочь пала… И от чего? От какого-то жалкого кинжала!

На последнем слове его голос сорвался на яростный рык. Я лишь поморщилась, чувствуя, как внутри закипает ответная буря. Да, он тренировал меня, но никогда не искал подхода – он лишь ломал. Для меня он всегда был никчемным наставником, и я годами требовала другого учителя. Но его гордыня была непоколебима: своих детей он должен был калечить сам.

Развернувшись к стойке, я выхватила пару кинжалов с длинными, опасно тонкими лезвиями. Не проронив больше ни слова, я мгновенно ушла в боевую стойку. Тело парадоксально расслабилось, дыхание выровнялось, становясь глубоким и размеренным. Я чувствовала, как магия и ярость сплетаются в моих мышцах, готовясь сорваться с цепи.

Отец окинул меня насмешливым взглядом, и его губы искривились в презрительной усмешке.

– С такой никчемной стойкой я уложу тебя на лопатки в два счета, – бросил он с непоколебимым превосходством.

– Может, и уложишь, – ядовито отозвалась я, и по моим губам скользнула ответная ухмылка. – Но не забывай: ты учил меня не только драться, но и выгрызать победу любой ценой.

По залу раскатился громовой хохот Трейнора. Я удивленно округлила глаза – его смех был пропитан таким пренебрежением, будто я сморозила величайшую глупость в жизни.

– О каких победах ты лепечешь, Рианнон? О тех, где ты в лесу кромсаешь головы безмозглым гулям? Сегодня ты была в настоящей схватке и чуть не сдохла!

Его слова ударили наотмашь, словно ледяная волна. Я до боли сжала рукояти кинжалов, пытаясь подавить вспышку ярости – нельзя было позволить ему упиваться моей слабостью.

– Я не сдавалась до последнего! – выкрикнула я, и в голосе против воли прорезались оправдательные нотки. – Но тот кинжал… я никогда не видела ничего подобного. Черный металл, будто саму бездну выковали в лезвие!

После моих слов в зале воцарилась звенящая, мертвая тишина. Отец замер, уставившись на меня расширившимися глазами. В их глубине что-то вспыхнуло – узнавание или затаенный страх. Он взвешивал каждое мое слово, и когда тишина стала почти невыносимой, он заговорил.

– В таком случае, – твердо произнес он, и воздух вокруг натянулся, как струна, – мне придется выбить из тебя эту беспомощность.

Не дав мне и секунды на раздумья, он сорвался с места. Быстрый, как тень, Трейнор понесся на меня, сжимая кинжал наготове.

Я не успела отскочить. Ноги будто налились свинцом и приросли к плитам пола, а инстинкты на миг оцепенели. Я попыталась парировать, но мой клинок лишь бессильно скользнул по его стали. Отец резким, выверенным движением полоснул меня по предплечью. Боль была ослепляющей. Я почувствовала, как по запястью хлынула горячая кровь, оставляя за собой пульсирующую алую дорожку.

– Ты что, убить меня вздумал?! – выкрикнула я. Шок пополам с гневом душили меня.

– Нет! Я учу тебя защищаться! – Его голос сорвался на хрип от запредельного напряжения.

В следующую секунду он провел скользящую атаку под ребро. Я едва успела уйти с линии удара, но сталь все же полоснула по боку, оставив на коже жгучий, огненный след.

Внутри вспыхнуло пламя ярости. Я не могла позволить ему раздавить себя. Собрав остатки сил, я резко разорвала дистанцию, уходя от повторного выпада. Адреналин вскипал в венах, вытесняя боль; я была готова драться до последнего вздоха.

Я вновь приняла боевую стойку, игнорируя его издевки о моей «никудышности». В воздухе застоялся тяжелый запах пота и старого дерева, а неверный свет свечей бросал на стены тренировочного зала причудливые, изломанные тени.

Мне нужно было нащупать его слабое место, но за десятилетия тренировок я так и не преуспела в этом. Тени живут долго: отцу перевалило за вторую сотню лет, за его плечами остались десятки кровавых кампаний. Наша регенерация – великий и страшный дар Богини Смерти, Мориган – стирала шрамы с тел, будто сама память о боли не имела права осквернять нашу кожу. Но старые раны на душе заживать не спешили.

Трейнор начал обходить меня по кругу, кривя губы в презрительной усмешке. В его глазах сверкали холодные огни абсолютной уверенности. Медленным, демонстративным движением он выхватил второй кинжал.

Ставки выросли: теперь мне нужно было не просто выстоять, а буквально выжить, не получив новых тяжелых увечий. Он двигался как матерый хищник, выжидающий идеальный момент для смертельного броска.

– В последнее время ты слишком часто меня разочаровываешь, – бросил он, но я не повела и бровью. Я ждала его выпада, надеясь использовать его же инерцию против него. Внутри бушевал шторм: первобытный страх, жгучая обида и отчаянная жажда доказать, что я чего-то стою.

– Если бы Каллум не бегал к тебе с жалобами по каждому поводу, я была бы твоей «любимой и послушной» дочерью, – ответила я с открытым вызовом, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе.

Брат всегда был золотым ребенком, купавшимся в лучах отцовского одобрения, в то время как я была обречена вечно мерзнуть в его тени.

– Поверь, – голос отца налился сталью, – как только я закончу с тобой, я займусь твоим братом.

В этих словах звучало не просто обещание расплаты, а зловещая угроза, от которой по спине пробежал холодок.

Адреналин ударил в голову. Я ловила каждое его движение, пытаясь предугадать следующий выпад, но Трейнор был подобен вихрю – стремительный, непредсказуемый и смертоносный. Я резко ушла в сторону, едва разминувшись с его сталью. Взгляд отца стал предельно сосредоточенным; я видела, как он сжимает пружину для новой атаки. Собрав волю в кулак, я применила старую технику клана и бросилась вперед с яростным, самоубийственным выпадом.

Он ожидал контратаки, но не такой агрессии. Мой кинжал прочертил дугу, метя в его запястье. Трейнор грациозно уклонился, но я кожей почувствовала: теперь он воспринимает меня всерьез. Это был мой единственный шанс.

– А вот это уже интересно, – обронил он, и в его голосе впервые за вечер промелькнула искра скупого одобрения.

Я не позволила себе расслабиться – похвала отца часто оказывалась самой опасной ловушкой.

Я провела еще одну серию ударов, на этот раз намеренно сделав их чуть более предсказуемыми. Отец легко парировал их и мгновенно перешел в наступление, едва не задев меня встречным выпадом. Я успела отпрянуть, но на миг открылась. Нужно было менять тактику, использовать свою природную скорость против его векового опыта.

Я начала двигаться быстрее, превращая бой в стремительный, рваный танец. Я кружила вокруг него, заставляя его постоянно разворачиваться и терять концентрацию. В какой-то момент мне показалось, что он начал выдыхаться: движения утратили былую легкость, а дыхание стало тяжелым. Улучив момент, я собрала все силы и совершила обманный прыжок, целясь кинжалом прямо в его незащищенный бок.

Но хищника нельзя было недооценивать. С рефлекторной быстротой он перехватил мое запястье и жестким рывком впечатал меня в стену. Я ощутила лопатками холод камня, а горлом – ледяное прикосновение кинжала.

– Ты всё еще не понимаешь, – проговорил он тихо, с железной твердостью. – Бой – это не только мышцы. Это стратегия. Умение знать шаги противника раньше, чем он сам их осознает.

Стиснув зубы, я сделала резкий, ломающий рывок и вывернула руку из его захвата. В то же мгновение я крутанулась на месте и коротким, жалящим движением полоснула его по предплечью. Трейнор резко отступил, и на его лице промелькнуло подлинное изумление.

Отец опустил взгляд, разглядывая тонкую алую струйку, медленно стекающую по коже. На его губах заиграла слабая улыбка – горький коктейль из невольной гордости и вечного разочарования.

– Может быть, когда-нибудь ты действительно уложишь меня на лопатки, Рианнон, – спокойно произнес он. – Но, к твоему сожалению, сегодня не тот день.

Я не успела осмыслить его слова. Воздух свистнул, и отец наотмашь ударил меня по лицу. Удар был такой силы, что я отлетела на шаг, а в глазах мгновенно вскипели слезы – не от боли, от жгучей обиды. Я так отчаянно пыталась стать равной мужчинам своей семьи, а в итоге вновь позорно валялась у ног отца. В скуле пульсировала тупая боль, перед взором поплыли темные пятна. Я до хруста стиснула зубы, запрещая себе скулить, но подняться уже не могла – тело отказывалось повиноваться.

– Вчера мне донесли, что твой брат решил преподать урок Селестии, – заговорил он, и его голос стал еще на несколько градусов холоднее. – Каллум вещал о том, что Тени не должны потакать чувствам. Жаль, он забыл добавить: Тени не имеют права на слабость.

Я замерла, ошеломленная. Неужели этот припадок ярости – из-за Селестии? Я не посмела озвучить этот вопрос, лишь сидела на полу, не поднимая взгляда и пытаясь осознать масштаб абсурда. Тем временем отец продолжал свою тираду.

– Ты разочаровываешь меня. Сначала устроила позорный скандал из-за этого щенка-кузнеца. А теперь и вовсе распустила сопли, провалявшись в постели весь день.

– Я была ранена! – выкрикнула я, захлебываясь гневом. Внутри бушевал шторм, готовый снести всё на своем пути.

Но Трейнора это не тронуло.

– Знаешь, сколько раз ранили меня? Я тоже мог бы гнить в подушках и скулить о том, как мне тяжело. Но за моей спиной стоял Клан и мои дети.

Я горько усмехнулась про себя. Мой отец действительно был великим воином, но, видит богиня, отцом он был никудышным.

Каллум часто вспоминал, как после смерти своей матери отец не мог даже смотреть на него – сын был живым, болезненным напоминанием о потере. Их общение сводилось к изнурительной муштре, где вместо поддержки звенела лишь сталь и сухая критика. Вскоре в замке появилась любовница, родившая меня. Каллуму тогда было семнадцать; он видел, как она угасла спустя несколько дней после родов. Моим воспитанием занимались безликие кормилицы, а отец возникал в моем детстве лишь изредка – холодная тень, не способная дарить свет. Когда мне исполнилось пять, в Клане появилась Слоун, дочь главы Дома Кровавого Сердца. Пока отец решал её судьбу, она стала моей единственной опорой.

– Пора выжечь из тебя эту немощь. Я хочу видеть перед собой воина, а не плаксивое дитя, – произнес отец, опускаясь рядом со мной на пол. Его голос вибрировал от суровой решимости.

Он пошарил в складках доспеха и извлек склянку. Внутри мерцала густая желтая жидкость, отбрасывая на стены зала тошнотворный тусклый свет. Холодный липкий страх пополз по позвоночнику: я понимала, что он собирается мне предложить.

– Это тебе «поможет», – добавил он. Его глаза лихорадочно блестели, выдавая бурю подавленных, темных эмоций.

Я смотрела на «Сирлекс» с нескрываемым ужасом. Этот наркотик Тени принимали перед кровавой бойней, чтобы выжечь в себе остатки милосердия и превратиться в живое оружие. Но я знала и о его изнанке: «Сирлекс» вырывал душу из тела, оставляя за собой лишь выжженную пустоту и невыносимую фантомную боль. И именно это мой отец предлагал мне в качестве «лекарства».

В памяти внезапно вспыхнули слова Слоун: «Он сам на себя не похож». Догадка пронзила меня: Трейнор тоже под «Сирлексом». Именно поэтому его глаза блестели этим неживым огнем, а судьба собственных детей стала для него лишь досадной помехой. Ярость захлестнула меня. Собрав остатки сил, я резко ударила по его руке, надеясь, что склянка разлетится вдребезги о каменный пол.

– Снова демонстрируешь свой скверный нрав? Как не вовремя, – отец злорадно усмехнулся. В его голосе звенела насмешка безумца, наслаждающегося чужой агонией.

– Я не буду пить эту дрянь! – выкрикнула я, вкладывая в эти слова всю свою ненависть.

– Что ж, раз по-хорошему не вышло… Сама виновата, – процедил он, и в его тоне прозвучал смертный приговор.

Трейнор грубо вцепился в мои волосы. Резкая боль прошила затылок, когда он до хруста запрокинул мою голову назад. На миг наши взгляды встретились. В его синих глазах, затуманенных яростью и дурманом, на краткий миг мелькнул призрак прежнего отца – тень благоразумия, которая тут же утонула в холодном океане безжалостной решимости.

Он сдавил мою челюсть с такой силой, что я услышала скрежет собственных зубов. Я извивалась, пыталась вырваться, но его хватка была железной. От боли в глазах поплыли кровавые круги.

Одним коротким движением отец вскрыл склянку. Я ощутила на языке вкус пепла – горький, едкий, будто я проглотила раскаленный огарок. Я не могла отвернуться: он вливал в меня ядовитую субстанцию, игнорируя мои попытки захлебнуться. Стоило «Сирлексу» коснуться горла, как оно вспыхнуло нестерпимым жаром. Пламя боли разгоралось внутри, словно в меня вселился демон, раздирающий плоть изнутри.

Отец внезапно разжал пальцы, и мое тело, точно марионетка с перерезанными нитями, рухнуло на пол. Агония была запредельной. Мой крик – надрывный, нечеловеческий – заполнил зал, отражаясь от сводчатых потолков. Это был не просто вопль боли – это кричала моя рвущаяся на части душа. Казалось, с меня заживо сдирают кожу, слой за слоем, обнажая лишь пульсирующую пустоту. Внутри бушевал ураган, выметающий из сознания всё человеческое.

Время потеряло смысл. Минуты растянулись в вечность, проведенную в эпицентре кошмара. Я не могла даже пошевелиться; собственное тело стало чужим, холодным и безжизненным для запертой внутри боли.

Отец всё это время сидел рядом, мерно поглаживая меня по спине. Он нашептывал, что скоро боль отступит и я еще скажу ему «спасибо», но его голос доносился до меня из-за плотной завесы, становясь всё более тусклым и далеким, словно эхо в пустом склепе.

Когда судороги наконец утихли, он позвал стражника. Его тон вновь стал властным и непоколебимым – ни следа недавнего безумия.

– Доведи её до покоев, – приказал он. В воздухе повисло тяжелое, вязкое напряжение.

Я попыталась подняться, но ноги были словно чужие. Коридор превратился в бесконечный туннель, стены расплывались в сером мареве, а свет факелов пульсировал, подобно умирающим призрачным звездам.

На полпути стражник не успел подхватить меня, и я рухнула на каменные плиты. Грохот падения разорвал тишину, и из моей груди вырвался хриплый, истерический смех. Он клокотал в горле, горький и неуправляемый – единственный способ не захлебнуться в собственном унижении.

– Госпожа? – голос стражника дрожал от неприкрытой тревоги. Он бросился ко мне, пытаясь поднять и удержать за плечи.

– Я сама… – процедила я сквозь зубы. Остатки гордости вступили в отчаянную схватку с физической немощью.

– Но ваше состояние… – продолжал он настаивать. Его назойливая опека вызывала у меня приступы дурноты.

– Выполняй приказ! – прорычала я, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость «Сирлекса». – Я твоя госпожа, и я сказала: прочь!

Стражник мгновенно потупил взор. Я понимала его страх: он разрывался между приказом лорда и моим гневом, а отец за невыполнение поручения не погладил бы его по голове.

Собрав волю в кулак, я поднялась и, пошатываясь, побрела вдоль стены. Каждый шаг стоил мне колоссальных усилий. Стражник следовал за мной по пятам, соблюдая почтительную дистанцию и не сводя с меня напряженного взгляда. Когда мы наконец достигли моих покоев, он замер у дверей, провожая меня безмолвным поклоном.

Оказавшись внутри, я поняла, что до кровати мне не добраться. Силы испарились окончательно. Я рухнула прямо на ковер, и в ту же секунду мир вокруг перестал существовать. Сознание погасло, увлекая меня в бездну, где не было ни боли, ни страха, ни отца – лишь всепоглощающая, мертвая тишина.