Протокол одной души. Книга, которую написали слёзы

Детство – это миф, который мы сами себе сочиняем.

Глава 1. Исчезновение отца

Отец исчез, когда мне было пять. Я не помню его лица – только спину, уходящую в белую мглу подъезда. Спина была широкая, надёжная, но она уходила. Уходила. Уходила. И никогда не обернулась.

В прихожей остался запах. Одеколон, смешанный с сигаретами «Прима». Этот запах потом являлся мне всю жизнь – в переходах метро, в руках чужих мужчин, в лифтах, где пахло чужими жизнями. Я вдыхала его и думала: ты здесь. Ты всё ещё здесь. Но тебя нет. Нет. Нет.

Мама говорила: «Он тебя любил. Просто не смог». Я долго думала, что значит «не смог». Не смог поднять чемодан? Не смог дожить до утра? Не смог перестать пить? А потом поняла: не смог быть. Быть – это сложно. Быть – это каждый день просыпаться и нести ответственность за тех, кто смотрит на тебя и ждёт. Легче исчезнуть.

Я научилась исчезать у него. Когда становилось невыносимо – когда отчим садился в своё кресло и молчал, когда мама плакала на кухне, когда школа давила стенами, – я закрывала глаза и представляла, что меня нет. Что я – только взгляд со стороны. Что тело моё – не моё, а так, временное пристанище для души, которая ещё не решила, хочет ли она здесь оставаться.

Это умение потом спасло меня много раз. И убивало меня много раз. Потому что когда привыкаешь исчезать – трудно потом вернуться.

Иногда ночью я просыпалась и видела в дверях силуэт. Высокий, тёмный. Я не боялась. Я думала: это он. Пришёл. Сейчас войдёт, сядет на край кровати и скажет: «Прости, я задержался». Но силуэт таял. Таял. Таял. И я снова засыпала с мокрыми от слёз подушками.

Я разговаривала с ним. С отцом, которого не знала. Шептала в темноту: «Ты там? Ты меня слышишь? У меня сегодня был рисунок, учительница похвалила. А ещё я упала с качелей, разбила коленку, кровь текла, но я не плакала. Ты бы мной гордился?»

Темнота молчала. Но я знала: он слышит. Мёртвые всегда слышат. А отец для меня был мёртвым – даже если дышал где-то в другом городе, с другой семьёй, с другими детьми.

Глава 2. Отчим. Тишина, которая была громче крика

Отчим не бил меня. Ни разу. Но когда он входил в комнату, воздух становился тяжёлым, как вода в которой тонешь. Он садился в кресло – всегда в одно и то же, коричневое, продавленное, – и молчал.

Молчал так, что стены начинали вибрировать. Люстра начинала дрожать. Чашки в серванте звенели еле слышно. Мама суетилась, накрывала на стол, говорила без остановки – лишь бы заполнить эту тишину. Говорила. Говорила. Говорила. О погоде, о соседях, о ценах на картошку. А он молчал. И в этом молчании было больше насилия, чем в любых кулаках.

Я сидела в своей комнате и рисовала. Рисовала лица без ртов. Потому что рот – это лишнее, когда всё, что ты хочешь сказать, нельзя произносить вслух. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

У меня была коробка цветных карандашей – «Ленинград», 24 цвета. Я берегла их как зеницу ока. Точила подолгу, чтобы грифель был острым, чтобы линии получались тонкими, как волос, как паутина, как та грань, на которой я держалась.

Однажды он подошёл ко мне, когда я рисовала. Подошёл неслышно – он всегда двигался неслышно, как зверь, как тень, как предчувствие боли. Посмотрел через плечо. Долго смотрел. Я чувствовала его дыхание на своей шее – тёплое, тяжёлое, с запахом дешёвого чая.

– У тебя талант, – сказал он.

– Но ты всё равно никем не станешь.

И вышел.

Слова его остались висеть в воздухе, как те сигареты отца, которые уже не выкурить. Я смотрела на рисунок – лицо девушки с длинными волосами, с глазами, полными надежды, но без рта – и чувствовала, как эти слова входят в меня. Входят. Входят. Входят. Оседают где-то внутри, между рёбрами, рядом с сердцем.

Я не заплакала. Я просто стёрла ластиком рот у лица на рисунке. Хотя там уже нечего было стирать. И подписала внизу: «Автопортрет».

Потом, много лет спустя, я нашла этот рисунок в старых вещах. Смотрела на него и думала: девочка, которая не могла говорить. Девочка, которая говорила только через линии и цвет. Девочка, которая верила, что никем не станет.

Я хотела обнять её. Ту девочку. Сказать ей: ты станешь. Станешь. Станешь. Ты уже стала. Ты есть. Ты будешь.

Но она не слышала. Она была в прошлом, за стеклом, в той комнате, где пахло молчанием отчима и маминой валерьянкой.

Глава 3. Мама. Женщина, которая любила слишком сильно или слишком правильно

Мама – это отдельная вселенная. Целая галактика, в которой я была единственной планетой, но вращаться приходилось вокруг другого солнца.

Она всегда была рядом. Всегда. Но как будто за стеклом. Я видела её губы, которые шевелились: «Я тебя люблю, я за тебя боюсь, я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо». Но звук не проходил сквозь стекло. Он доносился приглушённо, как через вату, как через слой воды, как через годы, которые нас разделяли.

Она вышла замуж за отчима, потому что «так надо». Потому что одной женщине с ребёнком – невозможно. Потому что квартира, прописка, потому что стыдно перед соседями. «Так надо. Так надо. Так надо». Эти слова были музыкой моего детства. Похоронным маршем, под который мы танцевали.

Она терпела его тишину, потому что «так принято». Терпела. Терпела. Терпела. Годы терпела. И я смотрела на неё и училась терпеть. Училась молчать, когда хочется кричать. Училась улыбаться, когда хочется разбить всё вокруг.

Она хотела мне счастья. Я знаю. Она хотела мне счастья так сильно, что это счастье душило меня. Оно было тяжёлым, как её руки, когда она обнимала меня перед сном. Оно пахло валерьянкой и усталостью. Оно было единственным, что у неё было, и она отдавала мне его без остатка.

Иногда по ночам я слышала, как она плачет на кухне. Звук был такой, будто кто-то душит маленького зверька. Всхлипы. Всхлипы. Всхлипы. Я вставала, подходила к двери и смотрела на неё в щёлочку.

Она сидела спиной ко мне. Плечи вздрагивали. На столе – чашка остывшего чая, пачка валерьянки, раскрытая книга, которую она не читала. Луна светила в окно, делая её волосы седыми, хотя седины ещё не было.

Я не входила. Никогда не входила. Потому что не знала, что сказать. Я и сейчас не знаю. Что говорят матери, которая плачет ночью на кухне? «Не плачь»? Но она имеет право плакать. Она имеет право на эту слабость. Кто я такая, чтобы отнимать у неё даже это?

Но именно ради неё я держалась, когда хотелось исчезнуть совсем. Совсем. Совсем. Потому что если бы я исчезла, она бы не пережила. Она бы села на ту же кухню, и плечи её вздрагивали бы вечно. А я не могла сделать ей больно. Даже такой ценой – ценой собственной жизни.

Я помню один день. Мне было четырнадцать. Я пришла из школы, бросила рюкзак, хотела пройти в свою комнату. А мама стояла в коридоре и смотрела на меня. Просто смотрела.