Онтологически человек. вода и ветер
- -
- 100%
- +
Все вокруг казалось таким же ненастоящим.
Пол был серый. Потолок был серый. Стены были серые.
Нимуэ бросила взгляд в окно. За окном качалась рябина. Рябина тоже была серая. Из чего следовало что, раз серой рябины не бывает, все дело в сместившемся восприятии. Фактически ничего не изменилось. Просто цвета, звуки, запахи утратили прежний смысл.
Нимуэ сделала стену прозрачной и вырастила стол вдоль всей стены. На столе она разложила ватман, и разграфила его на столбцы – цвет, запах, чувство, смысл. Раньше эти параметры были связаны. Если она постарается, то сможет восстановить, как именно. Когда она это сделает – она освоит пять обычных измерений. Когда она освоит пять привычных измерений – она сможет двинуться дальше.
Она пододвинула к себе краски и опустила в воду кисть.
Прошел Йоль.
Прошел Имболк.
Прошла Остара.
Прошел Бельтайн.
Прошел Лит.
Прошел Лугнассад.
Прошел Мабон.
Пол был серый. Потолок был серый. Стены были серые. За окном качалась рябина. Серые птицы клевали с серых гроздьев серые ягоды.
Нимуэ вздохнула. С другой стороны дома росла черемуха. Черемуха нравилась ей гораздо больше. Ягоды у черемухи были черные. Глядя на них, можно было представить, что хотя бы какого-то результата она достигла.
Хотя она только начала. Даже года не прошло. Это не срок. Даже по человеческому счету.
(Что такое человек? Человек есть тот…)
Нимуэ выплеснула воду на пол, разбила чашку о край стола, выбрала осколок поострее и провела по руке. Из руки выступила жидкость. Жидкость была серая.
Она оставила отпечаток на листе и поднесла к нему комм. Комм выдал код цвета и серию картинок.
Картинки ничего не говорили. Нимуэ прочитала описания, описания ничего не говорили тоже.
Она посмотрела на руку еще раз. Тело сообщало о повреждении. Нимуэ прикусила губу и вписала в таблицу – «Дискомфорт. Повреждение. Что-то не так».
Все не так.
Никакие подобные приемы не помогали.
Ничего, помогут.
Дверь с шорохом скользнула в сторону. Нимуэ обернулась.
На пороге возник Мирддин.
Он стоял на фоне светлой стены, и значения цветов растекались от него, как если бы кто-то швырнул в стену банку с краской.
Кобальтовый синий.
Ей пришлось опереться о край стола. Взгляд скользнул вниз. Стол был бежевый, ватман был белый, пятно на ватмане было алое, жидкость называлась кровь. Кровь; страсть; боль; гнев; жажда жизни; энергия; привкус соли и металла.
– Стой так! – выпалила Нимуэ.
Будто какая-то внутренняя дверь сорвалась с петель; поток вздрогнул и прорвал плотину. Факты не изменились, изменилось что-то в соединяющей их ткани. Что-то, дающее возможность связать их воедино.
Она боялась, что оно исчезнет опять.
– Что ты делаешь? – спросил Мирддин, едва шевеля губами.
– Мне нужно в Аннуин. Сквозь тебя его видно. Побудь… так. Пожалуйста, – голос у нее сорвался.
Мирддин кивнул.
Нимуэ склонилась над листами, лихорадочно стараясь записать все.
Кармин, крик, истерика, ярость.
Кобальт, воля, отстраненность, стремление.
Багрец, отчаянье, одержимость, безумие.
Старательно разграфленный по оттенкам ватман шуршал и путался, сворачиваясь рулонами. Можно было идти последовательно по спектру, но Нимуэ боялась, что не успеет.
Бирюза, бриз, простор, ясность.
Изумруд, изумление, погружение, растворение.
Нефрит, недеяние, покой, забвение.
Мирддин стоял, не шевелясь, без всякого выражения на лице, еще больше похожий на витраж, чем когда-либо, только зрачки у него ходили вверх-вниз и вправо-влево, когда он оглядывал комнату.
– Есть способ проще, – вдруг сказал он.
Нимуэ подняла голову.
– Какой? Я даже облик не могу сменить.
Мирддин хрустнул пальцами.
– Я могу вывести тебя. Как в прошлый раз.
Ей все-таки пришлось сесть. Перед глазами поплыло алое, золотое и черное.
– Нимуэ.
Она зажмурилась и мотнула головой.
– Нимье. Нинева. Посмотри на меня, – с нажимом произнес Мирддин. – Есть вещи, которых я не хочу знать. Я не хочу с этим знанием жить.
Нимуэ открыла глаза и увидела, что он держит перед ее лицом осколок. Осколок был белый, фарфоровый, по сколу заляпанный красным, и красное уже потемнело и стало из алого бурым. Нимуэ ощутила, как кровь приливает к щекам.
– Зачем ты здесь? – сказала она, чтоб хоть что-нибудь сказать.
На стол легла пуговица. Круглая пластиковая пуговица с четырьмя дырочками веселенького зеленого цвета, с едва заметной сеткой царапин, будто кто-то долго таскал ее в кармане с прочей металлической мелочью.
– Я ухожу в Срединные земли. Не хочу оставлять незавершенного.
Голос двоился; не так, как эхо, а так, как при переводе. Будто за его спиной ревет океан, а Мирддин, вольно или невольно, дублирует привычной речью то, о чем шумят волны по ту сторону одиннадцати измерений.
Пена девятого вала; предвечное Божье слово…
Наверное, следовало отказаться. Но сил отказаться у нее не было.
Нимуэ убрала волосы с лица и выпрямилась.
– Хорошо. Когда?
– Сейчас.
Глаза у него были серые, почти прозрачные. Там, где-то там, за глазными яблоками, внутри была вселенная и путь во вселенную. С пустынными берегами, морями, дорогами, городами, дикими травами, белыми силуэтами чаек, дремучими лесами, кронами, упирающимися в небо, пляшущими созвездиями…
Ничто из этого ей не принадлежало, но смотреть, смотреть было можно, и она смотрела.
Они встали посреди комнаты. За стеклом вышло солнце, высветив на полу просвечивающий сквозь белую краску рисунок волокон на древесине. Они заняли стойку – три пальца у виска, симметрично. Вышло не с первой попытки; наверное, дело было в отсутствии практики. Или в том, чем это кончилось в прошлый раз. Никак не удавалось синхронизировать сердцебиение. Раньше это давалось как-то проще.
В конце концов Мирддин неловко прижал ее к себе одной рукой; он был сильно выше, Нимуэ отвернула голову вбок. Совсем рядом, под щекой, стучало быстро и ровно; так бывает, если стоять на мосту и смотреть, как несется внизу поезд между зеленых холмов, параллельно реке, и всегда есть такой момент, когда цепочка вагонов растянута от горизонта до горизонта, и они мчатся, не останавливаясь, и кажется, что у поезда нет ни конца, ни начала, он просто оборачивает планету и мчится, мчится, мчится.
Какая-то чужая эмоция проходила мимо, совсем рядом. У Нимуэ не было для нее названия.
Она заметила, что Мирддин почти беззвучно повторяет цепочку имен, загибая на свободной руке пальцы. Он дошел до последнего и замер.
– На счет три, – сказал он напряженным голосом.
Она замерла, выравнивая дыхание, как ныряльщик перед прыжком.
Раз.
Два.
Три.
Что есть человек?
Человек есть тот, кто включает в себя все.
Сок сладких плодов; предвечное Божье слово;
мед дикий; цвет горный и цвет деревьев;
земная соль; руда, что таится в недрах.
Листья крапивы.
Пена девятого вала.
На одно длинное, длинное мгновение мир внутри и вовне застыл в неустойчивом равновесии. Так, наверно, как это было до начала истории. До Разделения.
«Я могу быть с тобой. Но я не могу заменить тебе мир снаружи».
«Я знаю».
Слова падали, как снег на воду.
Одно долгое, долгое мгновение сконденсировалось между ними, как жемчуг в раковине. Как точка отсчета. А потом створки разжались, и сила инерции разнесла их в разные стороны.
Нимуэ поняла, что падает куда-то в бесконечную бездну. Все зашлось от ужаса и необратимости происходящего.
Ее будто бросили в тигель. Раскаленный поток хлынул, разрывая ее на части, фрагменты, молекулы.
До коллоида. До звездной пыли.
А потом будто сработал огромный магнит, будто взрыв наоборот и все мельчайшие осколки сошлись к единому центру, заново соединяясь в единое целое.
Я не человек.
Я озеро.
Нимуэ засмеялась.
Это было так просто – не нужно было вмещать невмещаемое. Нужно было принять часть потока, который шел вокруг нее, мимо нее, сквозь нее, принять, пропустить сквозь себя и передать дальше, как река передает воду.
Будто огромная ладонь уперлась в спину – так крыло ложится на ветер.
Она протянула вперед незримые руки и увидела, как прорастают из запястий наружу вены, как размыкаются, как алая горячая кровь дану смешивается с холодной, прозрачной кровью озера. Как озеро наполняет земную чашу, как вбирает в себя ключи, как выдыхает в воздух туман, уходящий столбами в небо, как дыхание копится тучами, как проливается вниз, как касается губ, как уходит внутрь, как становится кровью, алой, горячей кровью дану. Человеческой кровью.
Озеро уютно покоилось в изумрудной чаше. Тянулись к свету со дна, чуть колыхаясь водоросли, между ними, у самого дна, сонно поводили плавниками толстые карпы. Кедры-стланцы поднимали от земли ветви, у могучих корней всплескивали тихие волны. По сосновым стволам гонялись друг за другом белки, летела вниз кора. Сосны уходили в небо, в синеве толклись белые облака. Сквозь облака сеялось осеннее солнце – ясное и холодное. Блики плясали на стеклянной глади.
У самой кромки стоял Мирддин Эмрис. Нимуэ потянулась к нему. Волна взметнулась и откатилась. Мирддин наклонился, зачерпнул горстью воды, плеснул в лицо и медленно выпрямился.
Вода была такой холодной, что все от нее горело, как растертое снегом, снаружи и изнутри.
– Неплохо сработано, – раздался голос.
Мирддин обернулся и увидел Рианнон.
– Вы знали, что так выйдет, – сказал он.
Рианнон чуть усмехнулась:
– Знала? Нет. Надеялась? Да. В таких делах никогда нельзя знать наверняка.
– Но вы все видели.
Рианнон кивнула.
– Фир болг нет места на Авалоне. Если бы она не удержалась, мне пришлось бы об этом позаботиться. Обычно изгнаниями занимается Вран, но в данном случае заставлять его в этом участвовать было бы немилосердно.
Деревья отражались в воде так четко, что почти нельзя было разглядеть границу, где реальность переходит в свое отражение.
– Никакого риска не было, – сказал Мирддин. – Ей был нужен Аннуин, а не я.
Это было хорошо. Но почему-то не радовало.
Рианнон повела бровью.
– Что же до тебя… ты человек, – продолжила она так, будто его реплики не было. – Твоя судьба не в нашей власти и не в нашей сфере ответственности. Ты уже решил, что будешь делать дальше?
– Пойду к людям.
Он очень плохо представлял, на что похожи Срединные земли и на кого похожи люди. Но это казалось ему единственным вариантом в свете всего произошедшего.
Рианнон окинула его взглядом и усмехнулась чему-то своему.
– Имей в виду – твое авалоновское гражданство остается в силе. Ты сможешь вернуться всегда, когда пожелаешь.
Прежде, чем Мирддин успел что-то ответить, она исчезла.
Он постоял еще немного, глядя в непрозрачную воду, потом наклонился, поднял камешек, зачем-то сунул в карман и зашагал прочь от берега.
[1х03] ветер
Мирддин сидел на крыльце и чистил грибы. У Блейза была совершенно иррациональная привычка вставать в злую рань и собирать все, что ему попалось на глаза. Ну то есть вообще все, невзирая на степень зрелости и червивости. В результате из каждого ведра съедобной оказывалась едва ли пятая часть, которая потом ужаривалась до размеров вообще микроскопических. Мирддин как-то пытался в первые дни это рационализировать, и притащил Блейзу два ведра аккуратных, один к одному, шампиньонов. Блейз замахал руками – куда мне столько? Мне столько не надо, вон, Мойре отнеси…
Потом выяснилось, конечно, что шампиньоны просто так в округе не растут. А эти были, к тому же, наштампованные на синтезаторе, то есть, совсем как настоящие, и по питательности, и по всему, но совершенно одинаковые. Мойра, дородная, рыжая и на редкость громкоголосая, гостинец прибрала, но посмотрела как-то странно. (Блейз потом пояснил – «Ну, вот если бы ты пришел с грибами, но в шапке… или без шапки, но и без грибов… тогда, да, были бы проблемы. А так нормально. Ну и, что от меня, конечно…» Блейза в округе, судя по всему, любили и прощали ему все, включая подозрительного вида «крестника».)
В этот раз Блейз набрал маслят. «Во! – радостно заявил он, брякая полное ведро на крыльцо. – Сопливенькие!»
К местной манере выражаться тоже надо было привыкнуть. К массе вещей следовало себя приучить, если он собирался жить среди людей. Среди людей было… странно, но на Авалоне он не мог. Значит, оставались Срединные земли. Блейз приходился родичем матери. Последний раз Мирддин видел его в младенчестве. Забавно, насколько восприятие зависит от ракурса и первого впечатления – Блейз оказался невысоким добродушным человечком, и только по внезапному разочарованию при встрече Мирддин понял, что подсознательно считал Срединные земли страной таинственных и загадочных великанов. Глупо, конечно.
(Или не глупо, если вспомнить реакцию… реакцию всех.)
Мирддин понял, что, не моргая, смотрит в воздух. Он сделал усилие и разжал челюсти.
Были вещи, о которых он запретил себе думать, но какое-то неопределенное эхо ощущений все равно оставалось. Холод по венам, невесомость, желудок, подкатывающий к горлу. Как во время неудачного пике на спидере. Мирддин постарался сосредоточиться – взять гриб. Отделить ножку от шляпки. Поддеть ножиком кожицу. Потянуть. Снять. Вытереть ножик. Повторить. Не забывать дышать.
Мирддин разобрался примерно с половиной ведра, как во двор влетела Мойра. Вид у нее был безумный.
– Сидит, чувырло! – она уперлась взглядом в Мирддина и медленно стала на него наступать, растопырив руки. – Ишь, расселся тут! нежить остроухая!
Душить она меня, что ли собралась, озадаченно подумал Мирддин.
– Что такое, Мойра? – на пороге показался Блейз. В одной руке у него была поварешка. На круглом лице вечно плавала мечтательная улыбка.
Мойра немедленно повисла у Блейза на шее и заголосила:
– Блейз! Блейз, родной, миленький, Шон пропал! Поехал, поехал тетку проведать, послала я его, и пропал! Милка одна, под пустым седлом вернулась, похитили его, бедненького, Блейз, чует мое сердце! Как пить дать утащили сыночка моего, под холм утащили! Блейз, родименький, сделай что-нибудь, ты же можешь, мы тебе по гроб жизни…
Блейз слегка пошатнулся и оперся рукой о косяк – Мойра была женщина крупная. Лицо у него посерьезнело.
– Давно? – спросил он.
– Да нет, нет, же, вот, с утра сегодня… – Мойра утирала глаза рукавом и всхлипывала.
Мирддин перехватил взгляд Блейза, аккуратно вытер ножик, сложил, сунул в карман и начал снимать резиновые перчатки. Мойра уставилась на него с ужасом. Она раскрыла рот, хватая воздух, кажется, для новой партии воплей, но Блейз уже бережно вел ее к калитке.
– Мойра, мы сделаем все, что сможем. Все, что сможем.
Мотоцикл Блейзу подарили тоже, кажется, соседи. От широты души. Сложно было сказать, сколько ему лет и из чего они его собрали. Возможно, изначально это было два мотоцикла. Или три. Которые не очень удачно встретились со стенкой. Или еще с чем-то твердым.
Блейз сидел на мотоцикле верхом. За его спиной, собственно, было еще одно место, но сбоку к мотоциклу пристегивалась штука под названьем «коляска», и Мирддин сидел именно в ней. К коляске прилагался шлем, но шлем был рассчитан на человека, и находиться в нем было решительно невозможно. Блейз только протянул – ну, смотри, твоя голова чугунная, не жалуйся потом. Хотя вы, дану, живучие…
Трясло в мотоцикле немилосердно, но, надо признать, ехал он довольно быстро. Особенно для такой развалины.
Они повторяли маршрут Шона. Вокруг едва-едва проезженной лесной дороги вставали сосны. Было тихо.
Они проехали почти половину дороги, как лес неуловимо изменился. Листья стали ярче. Ягоды на деревьях краснее. Трава гуще.
Мотоцикл чихнул и заглох.
Чье бы это ни было место, его хозяин ничего не знал о двигателях внутреннего сгорания.
Именно об этом предупреждал отец – когда идешь за грань, бери только самые простые вещи. Лошадь, а не флаер. Меч, а не бластер. Наука – удел сложного, настоящего мира, а не выморочного. В локусе она не сработает. Самые простые мысли, самые простые чувства, самые простые законы. Не ешь, не пей, не оглядывайся, не оставайся надолго. Если бы Шон поехал на мотоцикле, он просто бы застрял на границе.
– Локус, – сказал Мирддин.
Зачарованное место. Попытка отделиться и создать свой собственный мир. Собой. Из себя. Многие пробовали. У атлантов почти получилось. Если не считать цены.
– Нестабильный, – добавил Мирддин и осекся.
Они стояли, разевая в беззвучном крике безгубые рты – серые, призрачные, обглоданные временем, воздевая вверх едва обтянутые кожей пальцы, а из пальцев уходили нити, тянулись, сплетались, опутывали паутиной деревья, кусты, травы, невидимый ветер трепал их обветшалые лохмотья, седые космы. Мирддин прислушался.
«Холодно! Холодно, холодно, холодно, хоооо… ооооо…»
– Что ты видишь? – спросил Блейз.
– Людей, – сказал Мирддин. – Призраков.
– Шон среди них?
Мирддин сделал усилие и вгляделся. Латы. Мантии. Короны.
– Нет.
– Тогда идем дальше.
Они пошли. Лес был очень красивый. Если не видеть призраков. И не слышать.
Они прошли совсем немного – и увидели ее. Она сидела на ветке, болтая босой ногой, рыжие ее волосы развевались по ветру, бордовый бархатный подол свисал почти до земли. Глаза на треугольном личике были стеклянные.
Он уже видел такое один раз.
Мирддин сжал локоть за спиной. Фир болг была очень похожа на дану, но ее уже почти не было внутри себя. Она пыталась сделать из себя локус. И, конечно, у нее не получалось. Ей нужны были люди. Как материал. Но люди хрупки, их хватало ненадолго. Приходилось искать заново. И заново. И заново.
Блейз улыбнулся ей – как всегда улыбался всем.
Она соскочила с дерева и подбежала к Блейзу, доверчиво и радостно заглядывая ему в лицо.
– Теплый!
Блейз кивнул.
Она засмеялась и потянула Блейза за руку.
– Она не остановится, – тихо сказал Мирддин.
Чтобы остановиться, нужно захотеть остановиться.
– Я знаю, – так же тихо, не переставая улыбаться, ответил Блейз.
Она смеялась и напевала – тонким голосом, без слов. Это не было заклинание. Просто песенка.
Лес вокруг нее становился все раскидистей, все ярче, переливаясь всеми цветами, как не бывает даже самой золотой осенью.
Она вела их, приплясывая, все дальше и дальше. Блейз говорил что-то успокаивающе время от времени. Мирддин молча шел за ними, прикусив губу, отмахивался от призрачной паутины, стараясь не слушать завывания призраков, и внутри у него клокотала белая ярость. Происходящее имело название, и это название было – преступная халатность. Всего это можно было избежать. Можно было. Почему никто ничего ей не объяснил?! Почему никто ничего не сделал? Почему никто не предупредил – не строй иллюзии, не пытайся, это плохо кончится, это воронка, так нельзя, нельзя делать никогда. Почему?!
Блейз, будто услышав его мысль, отозвался:
– Когда фир болг воюют, они не убивают последних детей в роду. Считается – дурная примета. Но и не воспитывают тоже.
Мирддин закусил губу, чтоб не зашипеть. Это все было сделано специально. Специально. А точнее, даже не специально, а просто им было все равно.
Вокруг сверкало и сияло – лиловый. Багряный. Золотой. С ветки на ветку перепархивали какие-то пестрые птицы. И бабочки, размером с две ладони.
– Авалон такой же? – внезапно спросил Блейз.
– Авалон – дарованная земля, – сказал Мирддин. – Он стоит только на том, что отдано в дар. По доброй воле, с добрым намерением. Поэтому фир болг там не могут. Они не понимают даров. Не хотят понимать.
Они подошли к склону холма. На холме лежал Шон, иссиня-бледный, и Мирддин видел, как от него отходят нити – к деревьям, к травам, к ручью… как жизнь уходит из него, насыщая собой локус. Ненадолго. Совсем ненадолго.
Она указала на Шона пальцем:
– Погас.
Блейз наклонился Шону, послушал пульс. Покачал головой.
– Ты можешь что-то сделать?
Мирддин вздохнул:
– Для него? Ничего. У них как одна кровеносная система сейчас. Если я обрублю нить, он умрет.
Блейз помолчал.
– А для нее?
– Я мог бы отвезти ее в Каэр-Динен. Попытаться отвезти. Но это как… обрубить руки и ноги и привезти тело. Как… пытаться принести воду в горсти. Я довезу слишком мало… или вообще ничего не довезу.
Мирддин зажмурился:
– Я мог бы рассечь. Они умрут… все… но это лучше, чем… так, – он сглотнул. – Она не остановится, Блейз. Она не сможет. Ее не научили, понимаешь? Просто бросили. А потом пришла Жажда, и вот… так нельзя, Блейз. Мы не можем уйти и всех оставить.
– Конечно, – Блейз кивнул.
Она подошла и протянула Блейзу ладонь. На ней красовались ягоды ежевики – большие, черные, блестящие. Блейз улыбнулся своей рассеянной улыбкой, и взял с ладони ягоду.
Мирддин дернулся, но было уже поздно.
Она засмеялась, нежно, радостно и мелодично. Потом вдруг наморщила нос и тяжело вздохнула.
– Почему ты вздыхаешь? – спросил Блейз. Невидимые нити тянулись от него, как побеги, врастая в землю.
Она всхлипнула:
– Гаснут. Все гаснут.
– Тебе жалко? – спросил Блейз.
– Жал… жал-ко, – недоуменно повторила она.
– Были. Теперь нет. Грустно. Хочется, чтобы были, – терпеливо объяснял Блейз. – Жалко.
Она кивнула. Слеза пробежала по ее щеке и ушла в землю. Там, где она упала, взошел ландыш.
Блейз легко улыбнулся:
– Это можно исправить. Отпусти. – Он сжал и разжал кулак, показывая, как.
Она замотала головой:
– Нет, нет! Все пропадет! Станет холодно!
«Холодно! Холодно! Хоооооо… ооооо», – подхватили призраки.
Мирддин сглотнул и шагнул вперед:
– Отпусти всех, и я смогу отвезти тебя на Авалон.
Она вздрогнула и наморщила лоб:
– А-ва… А-ва-лон?
– В Каэр-Динен, – сказал Мирддин. – Там цветут розы. Там фонтаны. Там всегда тепло. И там помогают. Всем, кому могут.
Это была правда. Не вся правда, но правда.
Блейз развел руками – колыхнулась оплетающая его паутина, нити, расходящиеся в стороны. Теперь человек тоже мог их видеть.
– Ты же знаешь теперь, что мы не врем.
Она кивнула. Закрыла глаза, обхватив руками щуплые плечи. Взвился и закружился вокруг ветер.
Рвались, рвались, рвались, паутинно-тонкие, серебристые нити. Лес стремительно увядал, блек, уходила, рассеивалась туманом его цветущая роскошь.
Призраки с протяжным торжествующим стоном уходили ввысь, в холодное небо.
Шон заворочался на холме, приходя в себя. Открыл глаза и уперся взглядом на стоящих перед холмом.
– Ааа! – завопил он, подбираясь. – Ведьма! Ведьма!
Блейз приложил его по темечку. Шон обмяк.
– Уж прости, парень, – извиняющимся тоном проговорил Блейз. – Полежи еще немножко.
Мирддин сидел на крыльце и чистил грибы. В принципе, не такое и плохое это занятие. Медитативное. После Каэр-Динен всегда так и тянет… помедитировать.
(Каэр при виде «подарочка» усмехнулась половиной рта – ты опять?
Это не я, сказал Мирддин. Это Блейз.
Каэр только хмыкнула.
Мирддин некоторое время постоял, глядя, как она раздает указания. Холодный морской ветер обрывал лепестки с арок. Фир болг выворачивалась, пытаясь их поймать. У нее не получалось.
Я обещал, что будут розы, сказал Мирддин. Надо же было как-то… мотивировать.
Каэр сняла соцветие с ближайшей арки и протянула фир болг. Та сжала разлохмаченный цветок в кулаке и не выпустила, даже погружаясь в капсулу для «холодного сна». Ей нужна программа реабилитации, пояснила Каэр. На все это требуется время. Пусть пока побудет так.
Ясно, сказал Мирддин. Что он, собственно, еще мог сказать).
Скрипнула калитка.
– А, Шон! Заходи, заходи! – замахал рукой Блейз.
Шон затряс головой:
– Да я так… это… от матери передать…
Блейз сделал круглые глаза:
– Что, опять? Да мне вашими стараниями еды на пять лет вперед хватит! Мне уже ваши варенья-соленья ставить некуда!
– Не… это она вот ему, – Шон мотнул в сторону Мирддина головой.
– Так ему и передай! – весело отозвался Блейз и скрылся на кухне. Оттуда энергично шкворчало и тянуло жареным.
Мирддин вздохнул, отложил ножик и принялся снимать перчатки. Шон ошалело на них уставился. Не принято было тут чистить грибы в перчатках. Ну, что поделать.
– Ну, давай, – он протянул руку.
Шон вдруг ухмыльнулся:
– А это, мать говорит, белоручке. А то зима скоро, ухи отморозит.
– Спасибо, – автоматически ответил Мирддин, принимая пакет. К местной манере выражаться все-таки следовало привыкнуть.
В пакете была бодренькая оранжевая шапочка. С помпоном.
Мирддин стоял над блейзовским мотоциклом, весь в машинном масле, и разглядывал конструкцию. Любопытство пересилило здравый смысл, и последние пару дней он провел, копаясь в этом конструкторе и выясняя, что да как.