- -
- 100%
- +
– Я знаю, – сказала она.
Женщина подняла глаза и какое-то время рассматривала линию потолка.
– Видите ли, – сказала она, – он стал очень быстро расти. Мужать. И ещё у него сильно изменилось поведение. Он стал совсем… Совсем бешеный.
– Расстройство личности?
– Не знаю… – сказала она. – Он хамит, кричит на меня. Ночами заснуть не могу. Переживаю.
– Может, вы его разбаловали?
– Нет, поверьте мне, у нас в семье особо не разбалуешься, – в её голосе послышалась обида.
– Вот такой случай был, – продолжала она. – Мы живём с Диминым отчимом. И ещё у Димы есть маленький брат. И я, понятное дело, много занимаюсь с малышом. А Дима не любит, чтобы его обделяли вниманием.
У пацана, оказывается, не такая простая жизнь, как мне представлялось.
– И вот однажды, когда я кормила младшего… Понимаете, нам с Димой нужно было ехать на соревнования в Москву. И тут мой младший сын… Он заболел. Скорая приехала и поставила ротавирусную инфекцию. В общем, ничего страшного… Но я всё равно сдала билеты. Димка не поехал на соревнования.
А тётка-то на самом деле не балует парня, подумал я.
– И вот я сидела с ребёнком на кухне… А Дима подошёл ко мне сзади, взял нож и ударил меня рукояткой между лопаток.
– Рукояткой?
– Да, – её пальцы принялись быстро-быстро теребить бахрому шерстяного красного шарфа. – И он заорал во весь голос, что ненавидит меня, и брата ненавидит, и отчима, и что была бы его воля, он бы всех в нашем доме перерезал.
– Он задыхался, когда кричал?
– Вроде бы нет, – сказала женщина. – Дышал тяжело, но спазма не было.
– Хорошо. И вы тогда…
– Вскочила и выбежала на улицу.
– Испугались?
– Очень.
Женщина волновалась, и её даже, кажется, слегка трясло.
– И ещё я позвонила подруге.
– Зачем?
– Она психиатр. Я с ней много раз обсуждала Димкино поведение. Она предложила вызвать бригаду.
Я оторопел.
– И вы что… вызвали?
– А что мне оставалось? – она вдруг повысила голос. – Идти домой, где сидит человек с ножом?
– Ребёнок с ножом, – поправил я. – Всего лишь тринадцатилетний ребёнок.
– Знаете… – сказала она, подумав. – Ребёнок – это тот, кто был тогда у меня на руках. А в доме засел невменяемый подросток, почти мужчина, с холодным оружием.
Я кивнул, чтобы она продолжала.
– Так вот. Бригада приехала, и я сказала, что её вызвали соседи, услышав крики.
– А Дима?
– Ничего. Оделся и спокойно пошёл с ними, – мать вздохнула. – К вечеру я и сама испугалась того, что сделала. Позвонила подруге. Она сказала: дескать, если я заберу Диму в тот же день, то эффект от всего спектакля пропадёт. И посоветовала мне подержать Диму в клинике до следующей пятницы.
– Так вы упекли своего сына в психушку? На сколько дней? – выспрашивал я, хотя это уже не имело никакого диагностического значения.
– На пять дней, – ответила она.
– А были ли у ваших родственников или у родственников вашего мужа какие-нибудь психические заболевания?
– Не было.
– Очень жаль, что не было, – сказал я. – Тогда срочно сделайте вашему ребёнку… Вашему старшему ребёнку – рентген лёгких. И томограмму. Иначе я буду считать, что в вашей семье проблемы с головой не только у вашего сына.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Обязательно нужно было хамить пациентке? – спросил Грачёв. – Она накатала на тебя жалобу.
– А хоть бы и в суд подала, – сказал я. – Зато у нас на руках есть исследования, которые она никогда бы не сделала своему сыну, если бы я на неё не надавил.
Мне было чем гордиться. На рентгенограмме и томограмме кое-что нашлось. И это кое-что полностью переворачивало картину диагноза.
– В правом лёгком обнаружена округлая тень…
– Скорее всего, опухоль, – сказал я. – Если бы абсцесс, в крови были бы лейкоциты.
– То есть никакая у него не астма, – сказал Грачёв.
– Бронхоспазмы связаны с опухолью, – предположил я.
Грачёв выложил передо мной ещё какие-то бумаги.
– Я тут посмотрел, чем его лечили… – он ткнул в какую-то бумажку. – Ему дали препарат с высоким содержанием гормонов. Странно, что аллерголог, который делал назначения, не поменял лечение при отсутствии эффекта.
– Грачёв, – сказал я. – Ты, наверное, забыл. Я давно уже не помню ни одной дозировки. Я ничего не назначаю.
– Да понимаю я… – Грачёв в задумчивости щёлкал авторучкой.
– Слушай… – осенило меня, – а гормональные препараты могли повлиять на надпочечники?
Грачёв развёл руками.
– Ингаляторы? Вряд ли.
– А если парень принимал анаболики?
– В тринадцать лет? – засомневался Андрюха.
– Пошёл и купил в любом магазине спортивного питания… Или заказал на китайском сайте какую-нибудь добавку, – рассуждал я. – У него тренировки каждый день, а он ещё и учиться успевает. Откуда силы берёт?
– Логично, – сказал Грачёв. – И если он пил такие препараты, то не факт, что в лёгких у него опухоль.
– Ну да, – сказал я. – Иммуносупрессорный эффект стероидов13. Значит, в лёгких может быть и абсцесс. Вот тебе и расстройство личности.
– У кого?
– Да у ребёнка же.
– А я думал, у мамаши, – усмехнулся Грачёв.
– У мамаши синдром ватрушки, – сказал я. – Вместо мозга творог.
Грачёв покачал головой.
– А могли его приступы возникнуть на фоне посттравматического синдрома? – спросил я.
– Психиатры так и записали… – Грачёв снова полез в бумаги. – И мать вроде бы соглашается с написанным. Но парень настаивает на своём. Говорит, ударов по голове у него не было за всю карьеру бомбардира. Ну разве что шайба дважды выбила зубы.
Потом я узнал, что с Ломаным всё было именно так. Конечно, пацан баловался белковыми препаратами, содержащими гормоны. Принимал их не системно, но ему хватало, чтобы справляться с нагрузкой и нарастить мышечную массу. А также создать иммуносупрессорный эффект, минимальный, но всё же позволяющий организму не распознать очаг воспаления в бронхе. А ещё на фоне естественных подростковых гормональных выбросов гормоносодержащие добавки чисто теоретически могли вызывать спонтанные психические реакции, подобные той, которая и привела парня вместо московских соревнований в банальную психушку. Случай, прямо скажем, из разряда медицинской казуистики, но в одном английском журнале я как раз недавно прочитал статью о том, что гормоносодержащие добавки могут давать все эти эффекты.
Это только часть истории. Всё остальное мне рассказал сам Ломаный.
Абсцесс удалили, и через полгода после операции Димка снова стал появляться на льду. Понятия не имею, как он справлялся без стероидов, но он, несомненно, был талантлив. А талант вызывает у меня уважение. Не то чтобы я внезапно полюбил хоккей, однако время от времени стал следить за графиком соревнований юниоров. Наверное, так и становятся болельщиками. И к тому же стадион «Спартак» построили чуть ли не под моими окнами.
Выходя с одной их игры, я остановился покурить снаружи спорткомплекса. Игра выдалась слабоватой, противники команды Ломаного передвигались по полю, что шкафы на колёсах.
Дима заметил меня и подошёл вразвалку, протянув мокрую ещё пятерню.
– Здоро́во, звезда, – сказал я. – Пришёл погреться в лучах твоей славы.
– Неинтересный матч, – нахмурился Ломаный. – Лучше в следующие выходные приходите. Будут ребята из Сибири.
– В следующие выходные работаю. А про сегодняшнее… Ну что ж, победа есть победа. Как ни верти.
– Победы расслабляют, – заметил Димка. – А я вам рад.
Он улыбнулся, и я обратил внимание на его передние зубы – ровные, без сколов.
– С новым зубом тебя!
– Спасибо, Юриваныч, – ответил он. – А вы в курсе? Это зуб тогда у меня в бронхе застрял!
– Погоди… Как зуб?
– Ну, после бронхоскопии уже стало понятно. Внутри гнойника был кусок того самого, переднего, который я сломал три года назад.
– Сломал и вдохнул, что ли? И не заметил?
– Ну, игра была… – он пожал плечами. – Не помню, как всё произошло.
– И зуб закупорил очень маленький бронх.
– Наверное, – Дима развёл руками.
Я хотел было спросить, как у него дома, что с мамой, с братом, но ни о чём не спросил.
– Приходи на эхо, – сказал я. – Твоё сердце надо смотреть раз в год.
– Ладно! – сказал он и, отойдя на несколько шагов, крикнул: – Пока, Юриваныч!
Вот, значит, как. Открытое овальное окно здесь вообще ни при чём. Инородное тело бронха. Надпочечниковые кризы. Рефлекторный бронхоспазм. И пять дней в психиатрической клинике.
Как всё-таки хорошо, что я в своё время развёлся с женой, что мой сын Сашка рос в спокойной семье, а его здоровье почти всегда (исключая случай с аппендицитом) находилось под моим контролем, да и детство прошло без криков и истерик, без беготни с ножами и психиатрической бригады. Впрочем, насчёт последнего я не зарекаюсь. С другой стороны, я постараюсь сделать всё, чтобы Сашке никогда не пришлось вызывать по мою душу санитаров. Если мне суждено повторить опыт мамы Нади, пусть рядом будет кто-нибудь другой, а не Сашка.
Кстати, Погодину я отомстил. Нельзя же было оставить его поступок безнаказанным.
Я долго думал, что бы такое преподнести человеку, пренебрегающему коллегиальной этикой и не доверяющему диагнозам специалиста. Мазать суперклеем пол в его кабинете было как-то мелко. Я мог, конечно, навести справки и собрать компромат, который бы весьма невыгодно высвечивал погодинское поведение в свободное от работы время; информацию несложно было передать его жене, но при одной мысли о такой банальщине мне становилось стыдно. Я придумал нечто получше.
Понадобились только лазерный принтер, новый картридж и «Снегурочка» А4. Три банки клея, кисточка и несколько свободных часов в тёмное время суток.
И вот когда все мы приехали утром на работу, двери нашей клиники и арка на въезде во двор, а также дома прилежащего к нему квартала, до самой станции метро, автобусная остановка, стеклянная будка «Цветы» напротив входа в подземку, стены в подземном переходе – все вертикальные поверхности были обклеены листами с качественной фотографией доктора Погодина. На листовках было написано:
«Разыскивается худший доктор города Санкт-Петербурга, Погодин Максим Сергеевич, терапевт и семейный врач. Согласно независимому расследованию за последние полгода у доктора Погодина умерло четырнадцать пациентов, каждый из которых ежемесячно и регулярно посещал Погодина и своевременно оплачивал лечение. По данным экспертизы, доктор Погодин М. С. упустил четыре случая злокачественных опухолей; терапия была назначена несвоевременно. Погодиным М. С. были допущены ошибки в дозировках и режиме назначения сильнодействующих лекарственных средств. Уважаемые граждане! Будьте бдительны! Доверяйте своё здоровье профессионалам!»
Грачёв, обнаружив чудовищное содержимое листовки и оценив масштаб поражения, схватился за голову и от греха подальше отправил Погодина в административный отпуск. Пациенты клиники обращались к администраторам и требовали, чтобы врач, упоминавшийся в листовке, не смел подходить к ним на пушечный выстрел. Погодину пришлось залечь на дно, а вскоре и совсем уволиться. Про эту историю даже рассказывали в местных «Новостях».
Поначалу Грачёв подозревал меня и несколько раз вызывал на разговор, но у него не было никаких доказательств, и вскоре инцидент сошёл на нет.
Четвёртая моя беседа с Э. Д
– У вас поменялся подход. На свою первую пациентку вы извели всю аптеку отделения, а у хоккеиста – занизили параметры.
– И о чём это говорит? Хотите сказать, мои мозговые функции слабеют?
– Нет. Просто вы придерживаетесь практики врачебного невмешательства.
– Это плохо?
– Почему же. Я тоже так работаю. Да, кстати, сегодня вас выпишут из отделения.
– Что?
– Можете идти домой.
– Но здесь меня даже толком не лечили.
– Вас не нужно лечить. Меньше вколол – больше помог.
– А если я выйду и… Ну вы поняли.
– Андрей Николаевич отправил вас в административный отпуск. В ближайшее время вам не следует появляться в его клинике. Ваше резюме – в чёрном списке. Считайте, что вы отстранены от врачебной деятельности. Не беспокойтесь, никакого уголовного дела на вас не заведено. Но вы свободны.
– Бред какой-то.
– Не хотите отсюда уходить?
– Да хоть сейчас бы сбежал.
– Так идите.
– И это называется добиваться результата?
М о л ч а н и е
– Вы садистка. Вы меня измучили. Отказываетесь меня лечить.
– Не отказываюсь. Просто сказала, что отпускаю вас.
М о л ч а н и е
– Я не хочу возвращаться домой.
– Съездите куда-нибудь. Путешествуйте. Отдыхайте.
– Самолётами не летаю. А всю Ленобласть давно уже объездил.
– Во времена Гоголя не было самолётов. И всё-таки он придумал, как доехать до Рима. На перекладных. Не размышляли о таком варианте?
– Не хочу никуда ехать.
– Очень зря. Когда-нибудь расскажу вам про Италию. Я была в Риме несколько раз и надеюсь поехать туда следующей весной. Солнце, спагеттерии под зонтиками, Форум, Капитолий. Представьте себе: вы просыпаетесь утром под звон колоколов в маленькой студии. Подходите к окну – а там сплошные крыши и купола, залитые солнцем. В Риме можно сесть на поезд и поехать на север, в Венецию. Или на юг, в Неаполь.
– Мне станет плохо в пути. И никто не поможет.
– Выучите итальянский.
– Издеваетесь.
– Нет. Предлагаю подумать. Помечтать.
– А сейчас мне что делать?
– Что хотите. С сегодняшнего дня ваши упражнения в письме – дело абсолютно добровольное.
– Кто же будет читать добровольное моё письмо?
– Вы будете приносить мне написанное, если пожелаете.
– Да.
– Как вы сказали?
– Согласен. Сколько стоит ваша консультация?
– Все расценки – официальные. Не дороже, чем в других клиниках по городу.
– Можно присылать вам тексты по электронной почте?
– Хорошо. Тогда через неделю жду следующую историю.
– Про что?
– Про что захотите. По случаю выхода из больницы хочу дать вам побольше свободы.
– Попробую.
– Надо сказать сестре-хозяйке, она приготовит ваши вещи.
– Вы мне дадите выписку?
– Конечно.
Задание 5
Труп
Из коробки №S-55/2-ЮХПриблиз. 2000 г.Я тогда ещё работал в больнице, но уже в отделении лучевой диагностики.
К общей связке ключей, которые я всегда таскал с собой, у меня был прицеплен и ключ от рабочего кабинета (дубликат, чтобы не заглядывать к старшей сестре).
Однажды я поднялся на этаж и открыл дверь, возле которой с раннего утра толпились мои подопечные. Переоделся в свежий халат, бросил взгляд на список из двадцати двух человек и, наконец, отодвинул ширму, которой была отгорожена кушетка. На кушетке торжественно и неподвижно лежал труп.
Женщина, крупная, с неаккуратно заколотыми кверху седыми волосами, сползающими к лицу. В полутьме выделялись желтоватые скулы, серые рельефные губы и большой горбатый нос. Труп был одет в весёленький больничный халат синего цвета, а из-под халата торчали плотные кое-как заштопанные чулки. Глаза у трупа были открыты, и левый смотрел непосредственно на меня.
От неожиданности я отпрянул, и ширма, стоящая сзади, грохнулась на пол. Я кинулся её поднимать, но зацепил ногою стул, и тот тоже упал. Труп наблюдал за всем происходящим своим неподвижным левым глазом и делал вид, что он тут ни при чём.
В кабинет постучали. Я кинулся к двери.
За дверью скопилась очередь. Первым был мужик из урологии.
– Доктор, можно? Я на восемь тридцать.
Это был первый пациент на УЗИ простаты. Конечно же, подготовленный – с полным мочевым пузырём.
Я взял себя в руки и сказал ему, что приём задерживается. Мой голос прозвучал неуверенно. Пока я откашливался, возмущённый мужик попытался проникнуть в кабинет.
– Как задерживается? – сказал он. – Я тут, в коридоре, не выдержу. Подтирать за мной будете.
Но я закрыл перед мужиком дверь.
В тусклом глазе трупа промелькнула благодарность.
Я бросился к телефону. По местной линии во всех отделениях мне отвечали только длинные гудки: общая так называемая пятиминутка (которая обычно длилась полчаса или больше) ещё не закончилась, и часть врачей сидела в конференц-зале главного корпуса, а вторая часть принимала смену. Мобильник Мадины Павловны, нашей заведующей, был вообще выключен. Дверь кабинета снова забилась в истерике. Я живо представил себе, что творится снаружи. Наверняка там трое или четверо голодных больных людей, и все они еле-еле добрались на четвёртый этаж. Понятно, что сейчас они меня порвут, и пойдут мои клочки по больничным закоулочкам.
– Я с диабетом! – кто-то кричал, приникнув к замочной скважине. – У меня еда по расписанию!
Я снова бросился обрывать телефон заведующей.
– Какой труп? – послышался, наконец, в трубке голос Мадины. – У вас что, пациент умер на кушетке?
– На кушетке! – радостно закричал я. – Не у меня! Умер сам по себе, без моего, так сказать, вмешательства.
– Окей, – сказала Мадина. – Подождите, я скоро вернусь с летучки.
– Но я не могу вести приём! – орал я в трубку.
– Почему? – недоумевала начальница.
– Потому что у меня в кабинете! – вопил я. – Лежит! Мёртвый! Человек!
На том конце провода повисло недолгое молчание.
– Ну так сдвиньте его куда-нибудь, – в речи начальницы уже звучало раздражение, – и продолжайте работать.
Она отключилась, а я, зарычав, сунул мобильный в карман халата и снова шагнул к кушетке.
Даже если бы я очень хотел, то никак бы её не сдвинул. Старуха весила килограммов сто двадцать, не меньше, а у меня в спине жила нелеченая грыжа. К тому же я оказался единственным свидетелем того, что тётка умерла в моём кабинете без моей непосредственной помощи. Трогать её было нельзя.
В дверь снова заколотили.
– Вот это да! – присвистнул Андрюха. С неожиданным восхищением он рассматривал мою подопечную. Андрюха прибежал из отделения интенсивной терапии, с третьего этажа, потому что дозвониться до меня (ещё бы!) оказалось невозможно.
– Давай-ка я тебе пришлю эскорт, – и мы её, болезную, командируем в мордор, – сказал он, быстро смекнув, какую может извлечь пользу из происходящего. – А взамен ты посмотришь почки одному моему экстренному. Позарез нужно, брат.
И Андрюха достал из нагрудного кармашка мобильник. Я подпрыгнул к нему и выхватил телефон.
– Охренел, да? – выпучил глаза Андрюха, но я уже вытолкал его наружу и щёлкнул замком.
Минут через десять после того, как я набрал на мобильном «ноль два», в дверь снова постучали.
Это была Мадина.
Про Мадину следует сказать особо. Бывают женщины, на которых одно удовольствие смотреть, но только когда ты находишься на приличном расстоянии. Всё вроде бы при них – и грудь, и фигура: вот у Мадины, например, были тёмные волосы, смуглая кожа и глаза с радужками опалового цвета, но для меня в её красоте скрывалось что-то пугающее, неприятное. Похожий типаж я видел в одном детском фильме – актриса играла волшебную птицу с женской головой и телом, покрытым перьями. Жуткое зрелище. Примерно такой была и Мадина. Заведующей лучевиками её поставили недавно. По профессии Мадина была рентгенологом, но целила выше: ждала, когда в больнице установят томограф.
– Для чего милицию-то вызвал?! – она стояла посреди кабинета и растерянно хлопала глазами. – Теперь дерьма не оберёмся. Не мог, что ли, на местном уровне всё решить?
– Я пытался на местном, – буркнул я. – Все требуют убрать труп. Только никто из заведующих не признаётся, чей он, кто лечащий врач и с какой стати эта тётка оказалась в моём рабочем кабинете.
Мадина всплеснула руками. Её серебряные перстни звякнули в воздухе.
– Ну уж разобрались бы как-нибудь! Мне главврач уже головомойку устроила.
– Мне тоже.
– В первой кардиологии у одной твоей пациентки фибрилляция началась. Якобы из-за того, что ей вовремя не было сделано эхо.
– Знаете что? – обозлился я. – Лечить надо вовремя, и никакой тогда не будет фибрилляции! А если в башке пусто, то и в больнице бардак: вон, трупы по углам валяются.
Моя подопечная в халате с васильками довольно слушала наши препирания со своей кушетки. Она, кажется, могла бы мной гордиться. Заведующая посмотрела на неё, потом снова на меня, махнула рукой и уже в дверях сказала, подчёркнуто выкая:
– Ну, как хотите. Всю ответственность теперь понесёте сами.
Может, это она не мне одному сказала, а нам обоим. Ну, то есть мне и трупу.
Мадина ушла, а я опустился на стул возле аппарата. Снова зазвонил телефон, но трубку я не взял. Телефон ещё немного потрезвонил и унялся.
Я сидел и думал о том, о чём вообще-то врачам не свойственно думать. Ведь существуют такие вещи, которые мы считаем само собой разумеющимися. Трупы в анатомичке на первом и третьем курсах нас должны были отучить от любой сентиментальности. А я сейчас запер дверь и сижу рядом с чужой мёртвой тёткой, у которой пузо выше подоконника и нос торчит словно телебашня. И пока я не установлю, кому принадлежит этот нос, – дверь я не отопру. Так-то. И будет дух моей товарки по несчастью болтаться в моём маленьком душном кабинете, между полом и потолком, и никаким ультразвуком его отсюда не вытравишь. В том, что я здесь не один и в кабинете присутствует тёткин дух, я был абсолютно уверен. Хотя, возможно, я настолько рьяно защищал неприкосновенность чужого тела, что нехотя сроднился с ним и в силу обстоятельств наделил его повторно… Тьфу, что за чушь иногда лезет в голову.
Но рабочий день шёл, а труп никто не увозил. Времени была уйма, и мне ничего не оставалось, кроме как бродить вокруг да около кушетки. Заняться было нечем, одолевали мысли и воспоминания. И ещё меня очень раздражали пегие завитки, выбившиеся из причёски моей подопечной. Я подумал, поглядел так и этак, потом достал из стаканчика с канцелярскими приборами металлические больничные ножницы и машинально – щёлк-щёлк! – отстриг один длинный завиток, сползающий на кушетку дохлой серой змейкой. Он скользнул на пол, а на его место выползла другая прядка, и её я тоже – щёлк! – и отстриг. Прядка упала на пол рядом с предыдущей, свернувшись кольцом.
Я так увлёкся стрижкой, что уже и забыл про милицию. Вспомнил про неё, когда уже выстриг клиентке чуть ли не полголовы. В груди моей похолодело, я заметался и не придумал ничего лучше, чем смести волосы на бумажку, завернуть бумажку в пакет и спрятать его в карман своего пуховика. Выберусь – выброшу.
Когда приехала милиция, в коридоре около моих владений собралась, как говорится, вся королевская рать. В кабинет они вошли друг за другом: чувак в форме, главврач, оба зама и почему-то завхоз Николай Николаевич. В узкую щель между завхозом и дверным косяком, поджавшись, протиснулись Мадина и зав. кардиологией Еремия Ивановна, в просторечье Ере-ванна, которая, оказывается, наконец-то признала бесхозную пациентку за своим отделением.
– И точно, наша, – сказала Ереванна. – Пациентка Вольф, Марина Степановна. Известная писательница. Мы только сейчас обнаружили пустую палату.
Потрясая историей болезни и пытаясь обращаться одновременно к милиционеру и главврачу, Ере-ванна сумбурно объясняла, что, дескать, лечащий врач пациентки Вольф, как назло, сегодня весь день в отгуле. Если б не отгул, говорила она, в отделении давно бы хватились пострадавшей.
Милицейский чин забрал историю, попросил Ереванну остаться в кабинете, то же самое потребовалось и от меня, а все остальные нехотя удалились. Испуганную докторшу колотило, она теребила пухлыми пальчиками золотой крестик, висевший у неё на шее. Нас о чём-то спрашивали, я рассказал мужику в форме, как было дело, написал бумагу, был осмотрен и отправлен домой до востребования. Я угрюмо кивнул и, уходя, бросил взгляд на нашу панночку. «Как вы достали меня, идиоты», – говорил весь её измученный вид. Кабинет опечатали до послезавтра.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
1
Обсессивно-компульсивное расстройство – психическое расстройство, которое проявляется сочетанием двух взаимно обуславливающих составляющих: комплекса нежелательных мыслей и страхов (обсессивность), которые приводят к патологически цикличным действиям (компульсивность).
2
ОРИТ – отделение реанимации и интенсивной терапии.
3
Аксон – длинный отросток нервной клетки, через который происходит связь с органами, мышцами или другими нервными клетками.