Рождество в старинном доме

Этот дом на окраине проклят, так говорили в деревне. Даже самые хулиганистые мальчишки не решались забираться в него. Дом был большим и добротным, долгие годы одинокой жизни не разрушили его. Как будто кто‑то заботился о нём, кто‑то неведомый и невидимый. Поговаривали, что это призраки. Некоторые утверждали, что слышали стоны, грустные песни или грохот, когда оказывались неподалёку, но таких смельчаков было мало. Бабка Васелина, что жила в деревне с самого детства, рассказывала, будто принадлежал он когда‑то благородной дворянской семье:

— Которую сдуло злым ветром революции с русской земли, вот и стонут бедолаги теперь внутри, сожалея о былых сверкающих временах, — шамкала старуха беззубым ртом.

Но этой зимой произошло нечто необычное. Впервые за последние 80 лет к этому странному заброшенному дому приближалась компания людей, чужих, не деревенских. Их было шестеро. Скрюченная бабулечка в старинной потёртой шубке, под руку её держал пожилой мужчина, лицо его скрывал капюшон с меховой оторочкой. За ними пожилая женщина вела за руку девчушку лет пяти, в ярко‑розовом комбинезоне и в чёрной шапке с кошачьими ушками. Но самыми первыми шли двое молодых, уткнувшись в карту. Хотя непонятно, где тут плутать в этой небольшой деревушке?

— Вижу‑вижу, — эхом пробежал по пустынной дороге дребезжащий голос, — можете убирать свои карты. Говорила же вам, что и так дорогу найду, — старушка остановилась и немигающим взглядом уставилась на дом. Это был двухэтажный особняк, с кирпичным первым этажом и деревянным вторым. На террасе виднелись перила с ввалившимися рёбрами, забор был местами вырван кем‑то, и всё‑всё‑всё было завалено высокими сугробами снега.

— Мам, ты как? — спросил бабушку мужчина, который её вёл.

— Я не знаю, — прерывающимся голосом сказала она. Все обернулись. По глубоким морщинкам градом катились слёзы. — Тяжело, — добавила она еле слышно и опустилась в придорожный сугроб. Мужчина, державший её за руку, склонился над матерью и хотел помочь встать.

— Иди лучше отопри дом, я пока тут посижу, в себя приду, тяжело мне…

— Но, мам…

— Иди, помогай Саше! Мне и тут хорошо, — она раздражённо махнула в сторону дома.

Вся остальная компания столпилась у сугроба, разделяющего дорогу и дыру от калитки (литую узорчатую калитку с гербом тоже кто‑то заботливо прибрал к рукам). Молодой мужчина обернулся к старшему:

— Лопаты‑то мы не подумали взять, Андрей Сергеевич, — он перевёл взгляд к старушке в сугробе, — что с Екатериной Ивановной?

— Отдыхает, — нахмурился старший и стал пробираться сквозь сугробы к двери.

В доме, после непродолжительной борьбы с замком, он нашёл две большие доски, закрывавшие окна изнутри, которыми был проложен путь к покосившимся ступенькам на веранде. Женщины уже давно извлекли бабушку из сугроба и стояли молча, глядя на битву мужчин со снегом.

— Готово! — крикнул наконец Саша.

— Шу! — вдруг вскрикнула старушка. — Ух, я тебе покажу, прохвост! До сих пор тут шастает!

В начале расчищенной тропинки сидел огромный чёрный котяра и внимательно смотрел на пришельцев, наклонив голову.

— Брысь! — повторила старушка и махнула тростью со сверкающим набалдашником.

Кот отпрыгнул и убежал в сторону дома, где умело скрылся в садовых сугробах.

— А нам чёрный кот дорогу перебежал, — звонкий голосок девочки казался неуместным возле заброшенного дома.

— Да не чёрный он, — проскрипела старушка и, уцепившись за невестку, пошагала к дому. — У него манишка белая и портки. Ещё в моём детстве бегал ничейный, никто его не любил. Пришла же нелёгкая, — и она снова потрясла тросточкой.

— Екатерина Ивановна, с вашего детства без малого 90 лет прошло, это уже какой‑то другой кот, должно быть.

— Ха! Опять меня за спятившую принимаете? Я этого кота ни с каким другим не спутаю. Даже через двести лет.

Молодые женщины переглянулись и улыбнулись, но спорить не стали — бесполезно.

— Бабуля, а почему его никто не любил? Он же вон какой красивый и большой, прямо как мой Слипик, — спросила девочка под скрип верандовых ступеней и поцеловала своего плюшевого чёрного кота, с которым не расставалась никогда.

— Да потому что шастал по чужим домам, со столов воровал, по чердакам лазал, вот его все и гоняли, а особенно… — тут она осеклась, так как вся компания оказалась внутри дома.

Бабушку опустили на добротную лавку в прихожей и молча осматривались вокруг. Старая истёртая мебель была родом ещё из дореволюционной России: тяжёлый резной комод, горка, в которой отсутствовало одно стекло, круглый стол с резными ногами был застелен советскими газетами. Сразу из прихожей были двери в столовую и на кухню, теперь от них остались только обшарпанные проёмы.

Бабушка разрыдалась.

— Боже… Боже! — повторяла она, уткнувшись в сморщенные ладони.

Невестка села рядом и крепко обняла одной рукой. Все молчали, понимая, что для бабушки это очень непросто.

— Я растоплю печку, а то ночевать придётся в куртках, — сказал молодой мужчина, разворачиваясь к кухне.

— Я с тобой, папа! — крикнула девчушка: ей было жутко интересно увидеть всё в этом загадочном доме.

— Одень шапку, доченька, — сказала молодая женщина Асе, — здесь пока что слишком холодно.

Кухня показалась Асе сказочной! В углу сгорбилась белая некогда печка, жирно покрытая пылью и копотью. Побелка местами откололась, а сверху громоздилось тряпьё. Напротив, у окна, стоял большой грубо срубленный стол; затёртая до блеска столешница также была покрыта пылью. У другой стены стоял большой трельяж: дверцы покосились и облупились, но за мутным стеклом было видно запылённую посуду, переплетённую паутинками. Ася подошла к столу и нарисовала пальцем кошачью мордочку — как раз рядом с двумя отпечатками ладоней, оставленных дедом, когда тот снимал доски с окна.

Пока девочка рассматривала рукастого кота в пыли, её папа снял с печи заслонку и заглядывал внутрь.

— Надеюсь, дымоход не забит, и мы сможем её растопить.

На веранде ещё с осени были заготовлены дрова: об этом договорился Андрей Сергеевич с агентом по недвижимости, который и замок сменил на двери, и за домом приглядывал все те 6 лет, что они отвоёвывали родовое гнездо.

И только к 8 часам вечера, когда за окнами уже сверкали звёзды, каких вы никогда не увидите в самом Петербурге, в заброшенном доме снова запахло уютом и теплом. Кухня и гостиная были вычищены и вымыты талой водой; все покрывала, одеяла и подушки выхлопаны, а большая их часть вынесена во двор, так как моль и мыши полакомились ими вдоволь. В это самое время у дома просигналил «уазик» — это были доставлены многочисленные чемоданы, сумки, пакеты и коробки.

— Ну наконец‑то! — всплеснула руками самая молодая из женщин — Татьяна, дочка Андрея Сергеевича и Людмилы Николаевны.

— Я пойду открою, Таня, — сказал Саша, её муж, на ходу накидывая пуховик.

Когда все вещи были водружены башней в прихожей, на столе появился ароматный чай, печенье и бутерброды с сыром.

— А холодильника‑то здесь нет, — важно подметила Ася, набивая рот имбирным печеньем.

— Мы устроим его на втором этаже, — ответил повеселевший от тёплой печки и вкусной еды Асин дедушка, Андрей Сергеевич, — нам всё равно не протопить весь дом: жить будем на первом, на втором будет склад.

Уже ближе к полуночи, справившись со всеми делами, стали укладываться спать.

Три комнаты первого этажа имели один общий угол, в котором была большая круглая голландка, выложенная мелкой плиткой с потускневшими голубыми узорами. Бабушка сидела в кресле‑качалке у резной створки, укутавшись в плед, и смотрела на блики огня, плясавшие на полу. Старшая чета улеглась в правой спальне, а младшая — в левой. Ася была счастлива, что будет спать с родителями на одной огромной старинной кровати. Крепко обняв Слипика, она спросила шёпотом:

— Мам, а зачем мы приехали так далеко, в этот растрёпанный дом?

— Потому что бабушка Катя хочет встретить здесь Рождество.

— А почему?

— Потому что это дом, в котором она родилась.

— Если она так любит его, то почему она живёт не здесь? — забыв всякие предосторожности, спросила Ася громко, — Зачем она живёт в Хельсинки, если даже по‑фински почти не разговаривает?

— Это не просто объяснить, Ася, — вздохнула её мама.

— Это всё красные, будь они прокляты! — проскрипела из соседней комнаты бабушка, — мой отец не захотел пресмыкаться перед ними и правильно сделал… Страшные вещи творились в нашей стране, деточка, страшные…

— Мамочка, а кто такие красные? А они всё ещё здесь живут? — испугалась девочка.

— Давайте спать: уже первый час ночи, — строго сказал Асин папа и перевернулся на другой бок, — завтра все вопросы, Ася, завтра.

Асина прабабушка ещё долго сидела в кресле и смотрела на голландку, которая будила в её памяти образы детства и истории, известные только ей одной. А ещё — страшные картины революции, мрачный взбудораженный Петербург, беспорядки, суматошный отъезд, а после — долгая разлука с Родиной, тяжёлая жизнь на чужбине…

На следующий день дом преобразился окончательно. Снег был расчищен, в саду построена горка. В самом доме всё приготовлено к празднику. В гостиной красовалась огромная пушистая ель, заполонившая своим ароматом весь дом. Это был необычный, но оттого не менее долгожданный канун Рождества — Сочельник.

— Мамочка, а Дед Мороз точно принесёт нам подарочки? Вдруг он нас потеряет: мы ведь далеко уехали. И этот дом так далеко от Хельсинки, почти в самом лесу, — переживала Ася.

— Дед Мороз — волшебник, доченька, он обязательно нас найдёт, — улыбнулась Татьяна.

— Ух, не терпится найти утром подарочки. Да, Слипик? — и девочка закружилась со своим котом по комнате.

Под вечер, когда все были заняты приготовлениями к празднику, Ася заскучала и решила ускользнуть на неизведанный второй этаж. Она взяла свечу и скользнула по скрипучей лесенке. Дверь на второй этаж была заперта; старинная ручка заржавела и, вместо медной, была зелёного цвета, но поддалась и открыла Асе пустой холодный коридор.

— Как холодно, — поёжилась девочка и боязливо шагнула в темноту.

Она заглянула во все комнаты: они были почти пустыми и очень пыльными. В углах висели клочья паутины. Было даже обидно, что не нашлось ничего старинного и необычного. А ещё она вспомнила про красных: вдруг они тут где‑то бродят?

Окончательно замёрзнув, Ася решила спуститься вниз, как вдруг у самой лесенки кто‑то схватил её за руку и прикрыл рот шершавой ладонью.

— Тссс! — шикнул этот кто‑то.

Асино сердце бешено колотилось, свеча чуть не погасла оттого, что руки затряслись. «Красный!» — подумала Ася.

— Ты только не кричи, я тебя очень прошу, — прошептали за спиной и отпустили руку. Ася медленно развернулась и вздрогнула. Прямо напротив её лица свет свечи выхватил маленькое лицо старичка с рыжей бородой, похожего на гномика. Старик застенчиво улыбнулся.

— Как же долго я тебя тут поджидал. Ты прости, что так грубо, но так уж надо, для дела.

Гномик помолчал, Ася до сих пор не могла прийти в себя, тоже молчала и смотрела широко раскрытыми глазами.

— А ты робкая, не то что Катя, ох уж и хулиганка была, — человечек хихикнул в кулачок, — теперь совсем старенькая, без меня выросла, — грустно добавил он, — как же долго я вас ждал, как долго! И я так рад, что вы вернулись!

Гномик ухватил полу длинной рубахи и, всхлипнув, вытер глаза.

— Т‑т‑ты красный? — решилась наконец заговорить Ася.

Старичок сплюнул и поморщился:

— Скажешь тоже! Елеваня я, домовой, душа этого дома.

— Ого, — выдохнула Ася, — значит, домовые и правда существуют!

— Очень мало нас уже осталось, — понурился он, — мы всегда водились в домах, построенных с душой, рассчитанных на много поколений. Но теперь всё меньше и меньше таких домов, а те, что есть, заброшены. Умирают вместе с домовыми. Матушки мои! — всплеснул он вдруг руками, — да ты же дрожишь, как осиновый листик, конечно, в одной кофтюшечке. Пойдём наверх, я там много всякого добра припас.

— Это куда, наверх?

— На чердак, — подмигнул Елеваня и направился в дальний конец коридора. Ася помедлила, едкий дымок страха подступал к горлу. Но любопытство всё же оказалось сильнее, и она засеменила следом.

На чердаке оказалась целая сокровищница. Несколько сундуков были заполнены старинной одеждой, шляпами с перьями и разной утварью. А один был самым ценным: в нём лежали игрушки, много игрушек. Куклы, машинки, плюшевый медведь, колясочка и много всякой всячины. А ещё там был кот, который завоевал сразу сердце девочки. Фарфоровый кот тончайшей работы, словно живой, с усами и пушистым рыжим хвостом.

Елеваня откопал в одном из сундуков покусанный молью жилет и валенки, которые были Асе велики. Но она, не задумываясь, натянула всё это на себя, и ей стало теплее, хоть и не сразу — вещи были холодными.

Изучив содержимое всех сундуков, Ася пришла в неописуемый восторг.

— Вот оно где всё пряталось‑то, интересное, — взбудораженно рассмеялась Ася, — Елеваня, а можно я себе вот этого кота возьму?

— Конечно, хоть всё бери. Для вас и берёг.

— Слушай, а Катя — это моя прабабушка, да? Когда она маленькая была, ты уже здесь был?

— Конечно. И когда её мама маленькая была. Правда, я тогда и сам ещё мальцом был, дом только‑только построили.

— Ух ты! А ты мне расскажешь, как всё было в старину? И про красных?

— Очень красиво и уютно, — вздохнул Елеваня и смахнул что‑то с глаз.

— Ася! Ася!

— Ой, это папа меня зовёт, — испугалась Ася, — пойдём вниз, к нему. Тебе обязательно надо с ним познакомиться!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.