- -
- 100%
- +
В городе Старый Оскол Курской области мы пробыли три недели. Незримые нити связывали нас с нашим древним городом Новгородом-Северским. В неприкаянных наших душах теплился слабый огонёк надежды: вдруг свершится Чудо, немцев «отгонят», и мы сможем вернуться обратно в покинутые жилища, но… увы! Немецкие войска неудержимо рвались на восток…
До сих пор в моей памяти сохранился случай, происшедший на территории Воронежской области. Была вторая половина дня. Подъезжая на лошадях к узловой станции Корнево, мы услышали гул летящих немецких самолётов, направлявшихся к этой станции. Я отчётливо видел на крыльях самолётов чёрные кресты. Оставив лошадей, мы в страхе бросились в придорожные канавы, чтобы укрыться от осколков бомб, в случае если немцы начнут нас бомбить. Но мы немцам были не нужны. Им надо было вывести из строя узловую станцию, через которую шли эшелоны с войсками на фронт. Подлетев к станции, немецкие стервятники сбросили свой смертоносный груз. Раздались мощные взрывы… В воздух взметнулись столбы щебня, песка. Повалил чёрный дым от горящих цистерн с нефтью…
Для меня это был первый в моей жизни случай, когда я стал очевидцем злодеяний немецких фашистов… Лишь спустя много лет я узнал: это Сталин и его клика, заключив пресловутый пакт о ненападении, развязали руки Гитлеру. Они наивно полагали, что Гитлер увязнет в войне с англичанами и подставит русским свою спину. Однако Гитлер перехитрил Сталина, который к тому же перед самой войной истребил свыше… сорока трёх тысяч (!) командиров Красной Армии, включая трёх маршалов!..
* * *
Наше бегство от врага длилось свыше… трёх месяцев! Но обо всём по порядку. Наступили холода, зарядили дожди… Наше «руководящее ядро» (отец и оба дяди – Арон и Давид) пришло к неутешительному выводу: войне не видно ни конца, ни края… Надо во что бы то ни стало добраться до Воронежа, а там попытаться сесть на один из поездов, идущих вглубь страны.
Проехав на лошадях свыше… тысячи километров (!), мы в конце концов добрались до Воронежа. На железнодорожной станции отец передал (под расписку) трёх наших лошадей командиру одной из кавалерийских частей, двигавшихся в сторону фронта.
С большим трудом нам удалось пробиться в один из товарных вагонов-теплушек, оборудованных двухъярусными нарами и печкой-буржуйкой в центре вагона. За несколько лет до начала войны товарные вагоны грузоподъёмностью двадцать тонн, а также пульмановские вагоны были специально приспособлены для транспортировки частей Красной Армии по железным дорогам страны.
Так началась вторая часть нашей жуткой одиссеи… Поезда с эвакуированными загонялись в тупик, освобождая путь для воинских частей, двигавшихся в сторону фронта. Никакие просьбы эвакуированных к железнодорожному начальству поскорее отправить их поезда на восток не давали никакого результата… Железнодорожное начальство в первую очередь руководствовалось приказом ГКО (Государственного комитета обороны): «Всё для фронта! Всё для Победы!».
Вторая половина 1941 года обернулась для Красной Армии, для всей страны чудовищной катастрофой…
* * *
Шли дни, недели… Наступил декабрь. Пищу эвакуированные готовили на кострах, используя в качестве топлива разбитые шпалы. Скученность в вагонах была невероятная… В обстановке жуткой антисанитарии, хронического недоедания я заболел тяжелейшим кишечным заболеванием – колитом… Мне грозила явная гибель…
По вагонам ходили вербовщики, агитируя беженцев ехать в бывшую республику немцев Поволжья. В августе 1941 года по решению советских властей все поволжские немцы были депортированы в Казахстан и Сибирь…
19 декабря 1941 года наш поезд прибыл в Саратов. Тётя Циля и дядя Арон решили высадить меня в Саратове и отвезти к родной сестре дяди Арона, Ане Перельман, которая жила с мужем Соломоном, двумя детьми и свекровью в центральной части Саратова, в небольшом деревянном доме старой постройки с удобствами во дворе… Вся наша остальная родня продолжила свой путь по железной дороге. Прибыв на станцию Плёс, все родственники поехали в райцентр Гнаденфлюр. Впоследствии этот райцентр был переименован в Первомайск.
Глава 9. На чужбине
19 декабря 1941 года стало первым днём моей жизни в эвакуации. За два года до начала войны тётя Аня со своим сыном Гришей приезжала в наш город Новгород-Северский. Гриша был старше меня на два года.
И вот теперь я оказался в новой семье. Хотя все члены семьи, включая 6-летнюю Фаню, отнеслись ко мне в высшей степени благожелательно, тем не менее разлука с самыми близкими мне людьми, тётей Цилей и дядей Ароном, в сочетании с тяжелейшим кишечным заболеванием – колитом – повергло меня в тяжелейшую депрессию…
На листке бумаги я расчертил клетки, в которые я вписал числа конца декабря месяца 1941 года.
Боже мой, как я тосковал за своими близкими!.. И вот свершилось чудо: 31 декабря 1941 года из Гнаденфлюра в Саратов приехали со своими вещами тётя и дядя. Вместе с ними приехал мой отец. В Гнаденфлюре всем взрослым предложили работать в… колхозе! Для людей, никогда не ухаживавших за скотом, не имевших элементарных навыков в земледелии, которым, наконец, пошёл пятый десяток лет, такая «перспектива» была совершенно неприемлема! Даже в условиях жестокой и кровопролитной войны с фашистскими ордами!..
Поэтому тётя с дядей решили переехать в Саратов и обосноваться в нём. Вместе с ними в Саратов приехал мой отец. В обкоме партии отцу дали руководящую должность заместителя председателя Первомайского райпотребсоюза. Однако успех отца впоследствии затмили две трагедии: смерть отца Иды Бориса и кончина полуторагодовалого Юрика… Для Иды смерть любимого сына явилась страшным ударом! О, как бы она была счастлива, если бы не Юрик, а я ушёл в мир иной!.. Отец, несомненно, тоже не возражал против такого «варианта»… Но Судьба даровала мне жизнь, и в этом большая заслуга близких мне людей – тёти Цили и дяди Арона.
* * *
У дяди Арона кроме сестры Ани был ещё один родственник – Сева, блестяще окончивший Саратовское танковое училище и оставленный в нём на преподавательской работе. Сева женился на девушке из еврейской семьи, имевшей небольшой собственный дом в центре Саратова. Вот в этом доме, по просьбе Севы, родители его жены выделили нам крохотную комнатку, где умещались две кровати и небольшой столик у окна.
К концу января 1942 года я вылечился от колита, однако продолжал находиться в состоянии тяжелейшей депрессии… Потухший взор, апатия, равнодушие ко всему на свете… Четырёхмесячная эвакуация, хроническое недоедание, тяжелейшая болезнь не прошли бесследно… Надо было решать что-то со школой, но я безнадёжно отстал, чтобы учиться в пятом классе: третья четверть была в самом разгаре… Пришлось мне снова идти в четвёртый класс, который в минувшем году я закончил с похвальной грамотой. Вот так, во второй раз, я стал второгодником…
Однако повторная учёба в четвёртом классе пошла мне на пользу. Мои тренированная память и сообразительность сразу дали великолепные результаты: я стал отличником! Учительница поручила мне оказать помощь в учёбе одному отстающему ученику.
Поскольку часть школьных зданий в Саратове была отдана для устройства госпиталей, почти во всех школах города занятия проводились в две смены. Мне пришлось ходить во вторую смену. Утром, позавтракав, я уходил к своему «подшефному». Мы вместе готовили уроки. Я объяснял непонятный материал, проверял знания по устным предметам. За этот мой труд мама мальчика кормила меня обедом.
После этого мы шли в школу. За успехи в учёбе мне дали премию – тёплые валенки, которые оказались весьма кстати.
Дядя Арон устроился на работу в Торгречтранс, однако проработал недолго: в конце февраля 1942 года его призвали в армию… Для нас с тётей это явилось большим ударом… Дядю вместе с другими мужчинами отправили на станцию Ртищево. В конце марта он сообщил: вскоре их должны отправить на фронт…
В двадцатых числах марта 1942 года тётя в сопровождении сестры дяди Арона Ани Перельман поехала к дяде. Обе женщины, нагрузившись продуктами питания, отправились в Ртищево. Я в эти дни жил в семье дяди Соломона.
* * *
Мне с тётей оставаться в Саратове было невозможно, так как у тёти не было работы… 20 мая 1942 года к нам приехал мой отец и помог нам выехать из Саратова.
Началась новая жизнь – в селе Гнаденфлюр. Отец пристроил нас к двум женщинам из Белоруссии. У одной из них была 15-летняя дочь Лена. Одновременно с нами поселились дедушка с бабушкой, жившие до этого в семье своей дочери Анны.
Хозяйки глинобитной избы согласились «уплотниться» взамен на обещание отца помочь с топливом в осенне-зимний период.
Для меня лето 1942 года ознаменовалось двумя заболеваниями: малярией (в третий раз!) и злосчастным колитом… Из-за этой последней болезни меня вынуждены были отвезти в Саратов и поместить на стационарное лечение в детскую больницу. Это было в первых числах августа 1942 года.
Саратов в ту пору переживал не самые лучшие времена. Немцы вели ожесточённые бои, пытаясь овладеть Сталинградом. Вражеская авиация систематически совершала налёты на Саратов. Бомбардировке подвергались промышленные объекты: завод крекинга нефти, завод комбайнов, где изготавливались танки, и другие предприятия. Второй раз в своей жизни я слышал грохот взрывов авиабомб, видел клубы дыма из-за горевшей нефти…
После трёхнедельного пребывания в больнице меня выписали, и я с тётей и отцом на грузовой автомашине вернулся в Гнаденфлюр (Первомайск).
* * *
Зима 1942—1943 годов ознаменовалась крайне неприятным случаем… Пойдя учиться в пятый класс, я держался независимо, не заискивал перед отпетыми троечниками и хулиганами. Моё прилежание, мои отличные оценки по всем предметам в сочетании с моим еврейским происхождением побудили «вожаков» класса сколотить группу из числа учеников нашего класса с целью… избить меня! Однажды, когда я зимой возвращался из школы, внезапно на меня напали мои одноклассники и начали меня избивать кулаками, портфелями… Повалив меня на снег, они пинали меня ногами… Избитый, весь в слезах, я приплёлся домой… Вот так, на собственной шкуре, я испытал проявление антисемитизма…
На следующий день тётя Циля обратилась с жалобой к директору школы в связи с избиением меня. Вскоре состоялось школьное собрание, на котором директор школы говорил о том, что в нашей стране граждане всех национальностей равны, все народы дружны и воюют против общего врага. Возможно, состоялось заседание педсовета, и в школу были вызваны родители хулиганов и дебоширов, но, к счастью, больше таких эксцессов со мной не случалось.
* * *
1943 год ознаменовался двумя событиями: 17 сентября 1943 года был освобождён от немецко-фашистских захватчиков город моего детства и отрочества – Новгород-Северский.
Другое событие было связано с комсомолом. До лета 1943 года в ряды ВЛКСМ принимали юношей и девушек с 15-летнего возраста. Однако из-за войны на фронтах погибли сотни тысяч комсомольцев. Именно поэтому ЦК ВЛКСМ принял решение в комсомол принимать юношей и девушек с 14 лет. В начале сентября 1943 года мне и четырём другим ученикам нашего класса предложили вступить в комсомол. Я с радостью согласился. На стандартном бланке я написал: «Прошу принять меня в ряды ВЛКСМ, так как я хочу быть в первых рядах строителей коммунизма».
29 октября 1943 года (в день четвертьвекового юбилея ВЛКСМ) в здании райкома комсомола мне вручили комсомольский билет – маленькую красную книжечку с силуэтом вождя мирового пролетариата – Ленина. Словно бесценную реликвию, я спрятал комсомольский билет в нагрудный карман своей куртки. В тот момент я был безгранично счастлив: отныне я принадлежу к славному племени советской молодёжи! Имена комсомольцев – Героев Советского Союза: Зои Космодемьянской, Лизы Чайкиной, Саши Чекалина, Олега Кошевого, Ульяны Громовой – до сих пор в моей памяти…
* * *
После того как наш город Новгород-Северский был освобождён от немецких фашистов, мой отец обратился в Черниговский обком партии с просьбой прислать ему вызов, с тем чтобы он смог возобновить прерванную войной работу в нашем городе. В начале 1944 года вызов из обкома был получен, и мы все стали готовиться к отъезду. Отец съездил в Саратов и уплатил приличную сумму денег за предоставление нам вагона-теплушки.
* * *
9 апреля 1944 года мне исполнилось 15 лет! Это был воскресный день. Утром я вышел из дома и увидел, что огромные углубления в почве покрыты слоем льда. Мне захотелось прокатиться по льду. Когда я, разбежавшись, оказался на льду, лёд треснул и… проломился! Я почти весь оказался в ледяной воде! С трудом выбравшись из воды, я быстро побежал домой. Моя тётя Циля помогла мне снять мокрую одежду и тут же велела лечь в постель, чтобы я согрелся. К счастью, этот случай не имел последствий…
В этот же день к нам домой пришёл мой отец. Он принёс мне в подарок яблочный пирог, испечённый Идой. По-видимому, моей мачехе хотелось сгладить тот неприятный факт, что она не позволяла моему отцу (ни разу за два года!) привести меня в их дом… И это несмотря на то, что шла жестокая, кровопролитная война, когда все нормальные люди были объединены общей бедой…
20 апреля 1944 года мы навсегда распрощались с райцентром Гнаденфлюр. Возвращались мы семеро: я, тётя Циля, дедушка, бабушка, отец, Ида и их 10-летняя дочь Виктория.
Дядя Давид, признанный непригодным к строевой службе, тем не менее был мобилизован и направлен на так называемый трудовой фронт в город Энгельс Саратовской области. Его жена Анна с 6-летним Мишей также переехала в Энгельс.
Дядя Арон уже два года воевал на Ленинградском фронте, был награждён медалями «За отвагу», «За оборону Ленинграда». Каждое его письмо воспринималось тётей Цилей и мной как большой праздник!
В Гнаденфлюре тёте Циле пришлось работать на двух работах: уборщицей в райпотребсоюзе, который возглавлял мой отец, а также курьером в районном суде. Как-то работники суда узнали о том, что тётя Циля одна растит меня, а отец (по приказу мачехи!) не выделяет ей деньги. Работники суда уговорили подать в суд исковое заявление, а сами оформили все необходимые документы. Вскоре состоялся… суд! Отцу присудили платить на меня тёте Циле алименты в размере 25% его зарплаты… Когда я узнал об этом, мне было не по себе…
Вот такими событиями ознаменовалась моя жизнь на чужбине…
Глава 10. Возвращение
Ровно месяц мы были в пути. 20 мая 1944 года мы добрались до железнодорожной станции Пироговка, на пароме переплыли реку Десну и под вечер въехали в Новгород-Северский, который покинули почти три года тому назад. Я с горечью обратил внимание на то, что самые красивые здания в городе, в которых размещались райком партии, горисполком, райотдел НКВД и другие, были разрушены… Водонапорная башня на базарной площади была взорвана… Однако самым ужасным стало известие о том, что все евреи, оставшиеся в городе (их было несколько тысяч человек!), были безжалостно истреблены… В их числе были наши бывшие соседи – семья Вениамина Термана… До сих пор не заживает в груди рана от безумия и бесчеловечности немецко-фашистских извергов…
* * *
По прибытии отец снова стал работать директором горторга. Он, Ида и Виктория поселились на центральной улице города – имени Карла Маркса – в благоустроенной отдельной квартире. Нам с тётей спустя некоторое время выделили комнату в коммуналке. Тётя устроилась на работу в столовую в качестве кухонной работницы – корнечистки. Эта столовая находилась рядом с нашим домом.
К началу экзаменов за шестой класс я опоздал, так что пришлось мне досдать один экзамен по русскому языку. После этого я был переведён в седьмой класс.
Между тем война с немецкими фашистами продолжалась… В такое время быть в стороне от трудовых будней, прохлаждаться в тенистом парке или загорать на пляже было (с моей точки зрения) аморально! Я уговорил отца принять меня в горторг на работу. Меня оформили учеником бухгалтера с зарплатой сто рублей в месяц. Мне выдали хлебную карточку служащего. Кстати, я стал трудиться в той самой бухгалтерии, в которой за четыре года до этого мой отец демонстрировал мою похвальную грамоту за третий класс.
В основном мне приходилось выполнять графическую работу, расчерчивать листы с колонками «дебет», «кредит», «сальдо», поскольку типографские бланки отсутствовали. Когда поступала разнарядка на выполнение работ по городу или в сельской местности, меня всегда включали в состав бригады. Я принимал участие в расчистке территории от камней, где стояла водонапорная башня. Меня посылали и на сенокос, и на уборку хлебов. В этом отношении у меня не было поблажки, и я на это не обижался. Я хорошо понимал: так надо! А отцу лишние разговоры были ни к чему…
* * *
Возвращение в город моего детства из деревенской глуши в Саратовской области позволило мне услышать по радио много новых песен. До сих пор я помню начало следующей песни:
Помню городок провинциальный,Тихий, закоульный и печальный,Маленький базар, солнечный бульвар,И среди мелькающих пар гляжу я:Чей-то знакомый, родной силуэт,Синий берет, синий жакет,Синяя юбка, девичий стан —Мой мимолётный роман!Таня, Танюша, Татьяна моя!Помнишь ли знойное лето это?Как же так можно всё позабыть,То, что пришлось пережить!..Будучи человеком преклонного возраста, оказавшись в Канаде, я написал цикл статей, посвящённых 70-летию со дня начала Великой Отечественной войны. Одна из них называлась «Песни войны». Она была опубликована в газете «Ванкувер Экспресс» 21 июня 2011 года. Привожу текст этой статьи в сокращённом виде.
Ещё до начала Великой Отечественной войны в Советском Союзе началось прославление Сталина. Горько и больно вспоминать, как я, будучи пионером, вместе со своими товарищами пел:
Сталин – наша слава боевая!Сталин – нашей юности полёт!С песнями, борясь и побеждая,Наш народ за Сталиным идёт!В главе 7 приведены фрагменты песен «Марш танкистов», «Марш артиллеристов» и др. К счастью, во время войны прозвучали песни и совершенно иного содержания. Близость смерти в грядущем бою с немецко-фашистскими извергами сняла покров советской идеологической пропаганды, выявив в людях сокровенные чувства любви к их близким, в первую очередь к женщинам – матерям, жёнам, невестам.
В годы моей ранней юности на меня произвела неизгладимое впечатление песня «Жди меня!», написанная композитором К. Листовым на стихи Константина Симонова. Считаю своим нравственным долгом воспроизвести в своих заметках слова этой проникновенной песни:
Жди меня, и я вернусь! Только очень жди!Жди, когда наводят грусть жёлтые дожди!Жди, когда снега метут, жди, когда жара!Жди, когда других не ждут, позабыв вчера!Жди, когда из дальних мест писем не придёт!Жди, когда уж надоест тем, кто вместе ждёт.Жди меня, и я вернусь! Не желай добраТем, кто знает наизусть, что забыть пора.Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня.Пусть друзья, устанув ждать, сядут у огня,Выпьют горькое вино на помин души…Жди, и с ними заодно выпить не спеши!Жди меня, и я вернусь всем чертям назло!Кто не ждал меня, тот пусть скажет: «Повезло».Не понять не ждавшим им, как среди огняОжиданием своим ты спасла меня…Как я выжил, будем знать только мы с тобой.Просто ты умела ждать, как никто другой…* * *
Тоска по далёкой любимой, пугливая надежда на верность были сквозной темой симоновской лирики. К. Симонов первым ощутил эту всеобщую жажду верить своим любимым и выступил со стихами, которые стали самыми популярными в военной России. Их вырезали из газет и хранили вместе с фотографиями жён и невест. Форма заклинания, присущая многим военным стихам К. Симонова, в вышеприведённом стихотворении доведена до крайности, до мольбы… Завораживающая сила внушения, основанная на почти мистическом – десятикратном – повторении слова «жди», приводит к мистическому выводу, в который хотелось верить людям, даже далёким от мистики. Мистическое «Жди меня» долго казалось вершиной, достигнутой в эти суровые годы войны лирической поэзией. Во всяком случае, это, наверное, был единственный случай, когда стихотворение вызвало род массового гипноза…
Другой песней, которая запечатлелась во мне на всю жизнь, стала проникновенная «Тёмная ночь», написанная композитором Никитой Богословским на стихи В. Агатова. Вот два фрагмента этой песни:
Как я люблю глубину твоих ласковых глаз!Как я хочу к ним прижаться сейчас губами…Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь,И поэтому знаю: со мной ничего не случится…Незабываемое впечатление произвела на меня песня «В землянке», написанная композитором К. Листовым на стихи Алексея Суркова. Вот её текст:
Бьётся в тесной печурке огонь,На поленьях смола как слеза.И поёт мне в землянке гармоньПро улыбку твою и глаза…Про тебя мне шептали кустыВ белоснежных полях под Москвой.Я хочу, чтобы слышала ты,Как тоскует мой голос живой…Ты сейчас далеко, далеко…Между нами снега и снега…До тебя мне дойти нелегко,А до смерти четыре шага…Пой, гармоника, вьюге назло!Заплутавшее счастье зови!Мне в холодной землянке теплоОт твоей негасимой любви…В кратких заметках невозможно рассказать обо всём, что было написано в годы войны. В памяти сохранилась песня: «В лесу прифронтовом». Вот её начало:
С берёз неслышен, невесомСпадает жёлтый лист.Солдатский вальс «Осенний сон»Играет гармонист.Вздыхают, жалуясь, басы,И словно в забытьиСидят и слушают бойцы,Товарищи мои.Кроме солдатского, был написан «Офицерский вальс», который начинался такими словами:
Ночь коротка, спят облака,И лежит у меня на ладониНезнакомая Ваша рука…Большой популярностью в годы войны пользовалась песня «Синий платочек», написанная композитором Е. Петерсбургским на стихи М. Максимова. Вот её начало:
Помню, как в памятный вечерПадал платочек твой с плеч.Как провожала и обещалаСиний платочек беречь.И пусть со мнойНет сегодня любимой, родной.Знаю: с любовью ты к изголовьюПрячешь платок голубой…Эту песню талантливо исполняла популярная певица Клавдия Шульженко.
Завершить свои краткие заметки о песнях войны мне хочется проникновенной песней «Последний бой», созданной композиторами М. Ножкиным и Д. Ашкенази. Слова песни написал один из композиторов, М. Ножкин. Глубоко за душу трогают строки:
Мы так давно, мы так давно не отдыхали.Нам было не до отдыха с тобой.Мы пол-Европы по-пластунски пропахали.И завтра, наконец, последний бой…Ещё немного, ещё чуть-чуть…Последний бой! Он трудный самый…А я в Россию, домой хочу!Я так давно не видел маму…Эту песню тоже талантливо исполняла Клавдия Шульженко.
Песни во время войны повышали эмоциональное состояние бойцов, поднимали их боевой дух и жизнестойкость, укрепляли их несокрушимую веру в победу над вторгшимися в пределы нашей Родины немецко-фашистскими захватчиками.
Песни военных лет для меня явились той нравственной основой, которая помогала преодолевать трудности в учёбе, в труде, в нелёгкой жизни в эпоху сталинщины…
* * *
1 сентября 1944 года я начал учиться в седьмом классе Новгород-Северской школы №1. К сожалению, первый блин оказался… «комом»! На уроке по физике я схлопотал… двойку! Пришлось взяться за ум. На следующем уроке по физике я вызвался ответить, и рядом с двойкой появилась вожделенная пятёрка. Первую четверть я завершил превосходно! Однако этот успех сыграл со мной злую шутку: в конце 1944 года на состоявшемся отчётно-выборном комсомольском собрании старшеклассников и учителей (в ту пору не было разделения первичных комсомольских организаций – ученических и учительских) меня выдвинули в комитет ВЛКСМ, а затем на заседании вновь избранного комитета я был избран (по инициативе директора школы Самардина Виктора Самойловича) комсоргом школы.
Я оказался в тяжелейшей ситуации… С превеликим трудом, достигнув отличных отметок, я вынужден был тратить львиную долю времени на общественной работе, к которой никогда не испытывал ни любви, ни уважения… Я очень хорошо понимал: в комсорги я не гожусь! Фигурально выражаясь, я был белой вороной: не сквернословил, на контрольных работах шпаргалки отстающим ученикам не рассылал, концентрируя всё внимание на выполнении своего задания. Драться не умел… Комсоргом, по моему убеждению, должен быть рубаха-парень, заводила, отличный спортсмен, прирождённый организатор. А я был махровым индивидуалистом.
Когда я отцу пожаловался на сложившуюся ситуацию, он ответил: «Надо, Вова, надо!» Я и сам понимал: надо! Ведь я взял курс на золотую медаль… Поэтому придётся целый год тянуть эту лямку…
Я открывал школьные комсомольские собрания, организовывал отчёты пионервожатых на заседаниях комитета, выполнял указания райкома ВЛКСМ о сборе металлолома, следил за сбором членских взносов.
Однако самым нежелательным для меня было участие в заседаниях пленумов райкома комсомола. Многочасовые прения о проблемах животноводства, о подкормке озимых, о подготовке к весеннему севу, о шефской помощи селу доводили меня до полного нервного истощения… Присутствие на этих пленумах стало для меня жестокой и мучительной пыткой…