Яблочное сердце

Я начну эту историю так, как она началась на самом деле; не буду прибегать к заумным и чрезмерно пафосным эпитетам. Моя история реальна и правдива, и, чтобы передать вам пережитые мною эмоции, просто буду рассказывать о том, что случилось.

Всё началось в пятом классе. Ещё ребёнком я думал, что выжить можно при одном условии – если ты не один, если есть друг. Поэтому очень ценил слова «дружба» и «друг». Признаться, ребёнком я был очень доверчивым. Если б сказали, что яблоки синие, просто я неправильно их вижу, я бы поверил, да ещё и разревелся. А то как: все правильные, я – нет.

В то лето отца повысили до директора фирмы, филиалы которой быстро множились; нам пришлось переехать в столицу, и мне перейти в новую школу. Жизнь существенно изменилась. Мы оказались одни в чужом городе, среди незнакомых людей. И только отцу всё нравилось, а мама пыталась привыкнуть, утешая себя тем, что тут лучше: хорошая и большая квартира, новенький красный «Москвич» отца, хорошая школа, много магазинов и сад рядом с нашим домом ― о чём ещё можно было мечтать? Для меня же это был странный мир: временами интересный, а временами страшный и одинокий. Одиночество таилось везде – оно начиналось в моей душе и заканчивалось на школьном футбольном поле среди остальных ребят, тренера и шушукавшихся между собой девочек.

В классе я сидел позади всех, так как был выше прочих детей, и там, на «Камчатке», ощущения совсем другие: пока одноклассники на передних партах слушали учителя, отвечали на его вопросы и переписывали с доски задания, мы – «задние жители», как я тогда называл нас – бездельничали, доставая друг друга и рисуя на столах и в учебниках. Несмотря на то, что в начале года меня приняли очень тепло и дружелюбно, я всё равно чувствовал какую-то пустоту внутри и не знал, как её заполнить. Все уже давно друг друга знали, некоторые мальчишки были вместе чуть ли не с пелёнок, и их мир, уже полноценный, не нуждался в новых людях. Они играли вместе в карты, шли на футбольные тренировки и шутили о чём-то своём. С девочками же всё было иначе. Они меня часто раздражали своими нескончаемыми ссорами и пререканиями из-за пустяков, сплетничали друг о дружке, а потом, делая вид, будто ничего и не произошло, признавались в вечной и крепкой дружбе тайным соперницам. Тогда парни казались намного лучше и проще, не такими жестокими и язвительными. Но до определённого момента.

В один год со мной в новый класс перевелась ещё одна девушка – хрупкая, бледная, в очках, мешковатой одежде и с длинными чёрными волосами. Когда я на неё долго смотрел, она становилась прозрачной, и я её больше не замечал. Странно, но факт. Если я мог её не замечать, то другие дети не могли над ней не издеваться.

Всё начиналось невинно, если детскую жестокость можно так охарактеризовать. Поначалу её дразнили из-за одежды (дырявые колготки никогда не считались модными), потом уже из-за очков, далее из-за бледности, из-за тихого голоса, а там и вовсе забыли её имя, окрестив лилипутом. Кто первый назвал её так ― я не смог узнать, но кличку дружно подхватили все. «Лилипутка» прижилась очень быстро, вызывая у всех ребят удовлетворительный и злорадный смех. Мерзкое хихиканье, рождающееся в животе и переходящее в истерический хохот. Ведь в первое время, когда она слышала звонкое «Лилипутка», вздрагивала и с недопониманием вперемешку с обидной смотрела на класс.

Зоэ – так её звали.

Часть первая: Тучи над школой

Я помню тот день ясно, да и в целом память у меня уникальная. Тогда выл сильный ветер, и мама одела меня потеплее, на всякий случай положив запасной свитер в рюкзак, под книгу математики. Ещё помню, что свитер был самым нелюбимым – колючая ткань вызывала чесотку, да и цвет рождал во мне отвращение. Светло-болотный. Он у меня ассоциировался с безлюдной равниной, где ты ― открытый и беззащитный ― лёгкая добыча для ветров и волков. Повзрослев, я уже спокойно относился к этому цвету, но так и не понял, откуда у меня возникали такие образы.

Я сильно опаздывал в школу, но предполагал, что многие явятся позже. Войдя в класс без стука, запыхавшийся, очень удивился, не увидев в аудитории учителя. Ведь первым уроком была литература, а преподавательница, будучи весьма пунктуальной – она приходила на десять минут раньше, – обычно сидела в кабинете и стучала кончиком ручки по столу, в ожидании поглядывая на дверь. Она любила отчитывать опоздавших и могла подолгу держать провинившегося у двери, мотивируя это тем, что так мы осознаём свои ошибки.

– А что за урок у нас? – спросил я, прикрывая дверь.

– Да какая разница, кажется, все учителя собрались в учительской. Уже двадцать минут никого, – Анна, отличница, перелистав страничку в учебнике, сонно взглянула на меня.

– Ещё лучше, – бросил я, пройдя к своей парте, и, стянув куртку, повесил её на спинку стула.

Я начал рассматривать одноклассников. Анна и Лена тихо о чём-то перешёптывались. Они всегда держались вместе, даже если ссорились. Мне стало скучно смотреть на их спины, я повернулся в сторону окна, и мой взгляд остановился на Зоэ. Она сидела, съёжившись, словно у неё болел живот. Тонкие ноги в чёрных колготках дрожали; на парте виднелись очки из полуоткрытого чехла и потрёпанный учебник литературы, голову она положила на тетрадь.

– Эй, Вач, давай сюда карты! Я их еле у отца выпросил, испортишь – мне от него достанется, – внезапно заорал сосед у меня над ухом и активно зажестикулировал.

– Да не жадничай ты, давай лучше в «дурака» с лилипуткой сыграем. Можно на конфеты или на домашнее задание сыграть, а? – Вач сполз со стула, на который забрался с ногами, и побежал к Зоэ.

– А если учитель зайдёт и карты отберёт? – всё ещё страдал сосед, но его уже никто не слушал.

– Лилипутка, а ну быстро взяла очки! И подвинься! – Вач кричал очень громко, пытаясь спихнуть Зоэ на пол.

Зоэ проигнорировала его требование, только вот я заметил, как она стиснула краешек джемпера тонкими, полупрозрачными пальцами.

– Лилипутка, – протянул Вач, играя с её волосами.

Зоэ сначала молча терпела, но когда он с силой потянул её за несколько прядей, отчаянно взвыла. Чуть подумав, он отпустил, и я заметил, как в свете блеснули несколько волосков и упали на пыльный паркет.

– Лилипутка, играть, играть, – издевательски прокричал он и стукнул Зоэ карточной колодой по голове.

– Эй! – Тогда я встал и быстро подошёл к ним. Не помню, что мною двигало, но точно знал: я должен заступиться за неё.

Класс замолк. Я схватил Вача за руку, не давая ему ещё раз ударить девочку.

– Давид, отпусти, – сухо проговорил он.

Я видел, как его лицо наливается краской, чувствовал, что его рука незаметно дрожит. Мой поступок явно оказался для него неожиданностью. Но, наверное, тогда я и решил, что буду защищать Зоэ.

– Попроси у неё прощения, – шикнул я, глядя в темно-карие глаза, что прожигали меня злостью насквозь.

– Фигу! – Он плюнул мне в лицо, ударил ногой в живот и, вырвавшись, выбежал в коридор.

Удар был несильный, так что я только охнул. Одноклассники молчали, боясь даже шелохнуться. Зоэ заплакала. Она плакала громко и очень по-детски, всхлипывала так, что, казалось, задохнётся, крупные слёзы выступали на глазах, а потом падали на стол, рядом с чехлом для очков.

– Ты чего? – Я присел на корточки, попробовал заглянуть ей в лицо.

– Ничего, – сквозь плач сказала она, а я заметил, что она ещё сильнее обхватила живот.

– Давай в медпункт, – я взял Зоэ за руку и, не обращая внимания на её попытки убедить меня в том, что с ней всё в порядке, вывел из класса.

Когда школьная медсестра уверила меня, что здоровью Зоэ ничего не угрожает, я так обрадовался, что в порыве приобнял одноклассницу. Однако она не разделяла мои эмоции, напротив, сидела мрачнее тучи, делая вид, что рассматривает старые грязные стены школьного лазарета. Медсестра вышла к директору за дозволением отправить Зоэ домой. Я так и не понял, почему у нас в школе нужно было даже в таких случаях спрашивать у директора разрешения на выход. А мы, оставшись вдвоём, слушали, как снаружи бушевал ветер, гремя стёклами потрёпанных советских окон.

– Ты как? – нарушил я тишину, а руки задрожали. Мне было неловко.

– Нормально. А ты?

– Тоже.

Медсестры не было долго, и я уже почти пожалел, что решил заговорить с Зоэ. Будто чувствовал ответственность за то, что проронил первое слово. Поэтому продолжил:

– Почему ты позволяешь себя обижать?

– Так же легче, – ответила она, достав из кармана юбки резинку.

Завязав волосы в высокий хвост, Зоэ прошла к умывальнику.

– Легче?

– Да.

– Я не понимаю, – честно ответил я.

– Если я буду защищаться, меня начнут бить, а сейчас просто издеваются. А получить колодой по голове… ну, я же не умру, – она тихо засмеялась, но это был скорее болезненный смех, чем спокойный, дружеский.

– Не умрёшь, но… – Я не успел договорить, так как медсестра вернулась.

Она держала в руках рюкзак и куртку Зоэ.

– Ты можешь сама добраться до дома? – спросила женщина, положив вещи на стул.

– Д… да, – чуть помедлив, ответила она, словно сомневалась.

– Если нет, то мы можем позвонить твоей маме.

– Не беспокойтесь, я провожу, – выпалил я, схватив её рюкзак.

Медсестра тогда улыбнулась, видимо, увидев в этом поступке что-то романтичное, и, согласившись с моим предложением, сказала, что сама подойдёт к классному руководителю и скажет обо мне и Зоэ. Я вернулся за своими вещами в класс, попросив Зоэ подождать меня в коридоре. Ребята что-то шумно обсуждали, но как только я зашёл внутрь, все дружно замолчали. В тот момент для меня стало очевидно, что я превратился в изгоя. Что ж, я уже сделал свой выбор.

Меня хоть и не трогали, но и не игнорировали. Лишь метали злобные взгляды в мою сторону, будто каркали, чтобы я споткнулся и сломал себе шею. И эта давящая атмосфера вызывала внутри дрожь, я еле совладал с собой, чтобы не выбежать из кабинета, еле сдерживал себя и собирал сумку нарочито медленно, чтобы они осознали – я не боюсь. Я бросал им вызов, зачем, я не знал, просто хотел доказать, что ни я, ни Зоэ не боимся их дешёвых трюков и обидных фраз.

Когда мы с Зоэ вышли из школы и скрылись за деревьями, она остановилась и схватила меня за руку.

– Ты можешь идти домой, хорошо? – Она смотрела прямо на меня, и я видел, как испуг блестит в её серых глазах.

– Нет, я же сказал, что провожу тебя, – твёрдо ответил я, стряхнув её ладонь с руки.

– Прошу, – её глаза наполнились слезами.

– Но почему? – Я честно не мог понять, что творилось, что её тревожило. Я был всего лишь маленьким пацаном, который учился в шестом классе и сам много чего боялся.

Зоэ молчала. Мы стояли под пасмурным небом, будто ждали дождя. А я всё никак не мог решиться отпустить девочку, которую защитил, читая тревогу в обращённом на меня взгляде.

– Папа… папа будет зол, – вымолвила она, а потом разревелась.

Ветер усиливался, становилось холоднее. Зоэ плакала, а я думал. Думал, почему её отец будет злиться, почему ей страшно и из-за чего она плачет. Было бы глупо спрашивать о причине её страха, я это понимал. Нет, скорее чувствовал. И я знал, что значит бояться отца. Когда наша семья испытывала финансовый кризис, папа часто напивался, потом начинал ругать меня, а иногда и бить. Если мама оказывалась дома и пыталась помешать отцу, то доставалось и ей. И наутро она часами стояла у зеркала, пытаясь замаскировать свежие синяки. Тогда некому было жаловаться. Ведь принято, что мужчина – глава семьи, и женщина должна подчиняться ему. И если её били, то считалось: это по заслугам, и совсем не имеет значения, что она пыталась защитить собственного ребёнка. Да и мама чувствовала стыд; она не могла кому-то сказать, что любимый муж и хороший отец её сына напивается и вымещает свою злость на семье. Так было принято, и все хорошо это знали, поэтому всё, что творилось в семье – оставалось внутри. И только соседи, слышавшие крики и пьяную брань, иногда между собой шушукались.

Поскольку мне был знаком этот страх, я прекрасно понимал чувства Зоэ. Причина, конечно, могла быть и в другом, но одно я точно осознавал – я хочу защищать её.

– А пойдём ко мне домой? Моя мама ещё пирог с яблоками собиралась испечь, – неожиданно выпалил я.

– Правда? – продолжая всхлипывать, спросила Зоэ.

– Да, – я кивнул.

– Я хочу попробовать пирог с яблоками, – она засмеялась чисто и звонко, а я, поспешно отвернувшись, чтобы скрыть горящие от смущения щёки, взял её за руку и повёл в сторону своего дома.

А дождь так и не начался, но и тучи не рассеялись.

Моя мама по природе очень понимающий и добрый человек. Увидев Зоэ вместе со мной на пороге, замёрзших и смущённых, она без лишних вопросов впустила нас в дом. Сказала лишь, чтобы мы помыли руки, так как пирог почти готов, а она пока заварит чай.

Мы сидели на кухне, за круглым столом, с большими зелёными чашками. Я и Зоэ уплетали яблочный пирог, а мама взглядом изучала моего нового друга.

– Так как тебя зовут?

– Зоэ.

– Впервые слышу такое имя, но мне оно нравится, и тебе подходит, – мать добродушно улыбнулась, отхлебнув глоток горячего чая.

– Оно не армянское просто, – Зоэ улыбнулась в ответ. – А к вам как обращаться?

– Нина, просто Нина.

Больше мы ни о чём не говорили, просто ели пирог и пили ромашковый чай. Я и Зоэ сидели друг к другу очень близко, и я часто, нарочно, касался её плеча. Она смущалась, поправляла очки, но не решалась посмотреть на меня. И мне казалось, что я нашёл человека, который смог бы заполнить пустоту внутри. Ведь всё равно, будучи среди класса из тридцати шести учеников, среди большой армянской семьи, я был одинок, до ужаса одинок.

Вечером мы вызвали такси и только тогда отпустили её домой. Зоэ сказала, что живет на Итальянской улице, и я запомнил. Тогда не знал, где находится эта улица, просто запомнил, а когда она ушла, взял отдельный блокнот и записал её адрес, хоть и неполноценный. А блокнот спрятал в ящике, под старым журналом о машинах.

– Она тебе нравится? – спросила мама, когда мы убирали со стола после ухода Зоэ.

– Я думаю, она хороший человек, – я положил тарелки в умывальник.

– Давид, почему вы так рано пришли? Что-то случилось? – Мама посмотрела на меня.

– Нет, мам, ничего не случилось, просто уроки рано закончились… Я пойду, домашку на завтра приготовлю, – вытерев руки полотенцем, я вышел из кухни.

Мне было стыдно, что я соврал, глядя ей в глаза, при этом даже не запнулся и не покраснел. Только вот я начал лгать маме всё чаще и чаще. Я не хотел её тревожить, не хотел обременять школьными проблемами. Я знал, что ей и так трудно на новом месте, ведь не было ни друзей, ни знакомых, ни пожилых родителей. Я думал, что самостоятельность – хорошо, и это никому не навредит. Но из-за своей незрелости я понятия не имел, что делал.

Часть вторая: Изгои держатся вместе

Раннее осеннее утро выдалось весьма холодным, хоть и окна в мою комнату были закрыты. Небо, всё ещё затянутое чёрными тучами, нагоняло тоску и освежало память. Я не хотел в школу. Я знал, что мог бы пожаловаться на здоровье и остаться дома, но помнил, как защитил Зоэ, как солгал маме, что не давало мне права на отступление. Внутреннее «Я» вовсю кричало о том, что я начал войну, и это была только первая четверть.

В школу я не опоздал. Поэтому спокойно шёл по коридорам, думая, как вести себя с одноклассниками. Последние встретили меня теми же злобными взглядами, как и вчера, когда я забирал свои вещи. То есть ничего не изменилось. Только Зоэ отсутствовала, из-за чего я сильно волновался. В голову начали лезть бредовые мысли: что Вач запихнул её в большой шкаф, находившийся в кабинете химии, у семиклассников, а сам ушёл, оставив её задыхаться в тесном пространстве. Или, когда она поднималась по лестнице, её столкнула вниз Анна и убежала, напевая себе под нос «We are the champions». Да, идеи были больные, но все рождённые из-за волнения.

Первый урок тянулся слишком долго и сонно, однако Зоэ так и не пришла. Второй урок прошёл быстро; ребята активничали и шумели. И только на третьем появилась она. Робко извинилась перед учителем и быстро скользнула к своему месту. Я долго смотрел на неё, пытаясь понять, почему она опоздала, и когда в голову забрела мысль, что, может, её бил отец, я ужаснулся. Долго сверлил её спину взглядом, будто надеялся, что на чёрном джемпере появится ответ на мой вопрос. И, как прозвенел звонок, я ринулся к ней, сел рядом, на свободное место, и начал допрос.

– Почему опоздала? Как вчера добралась? На тебя разозлились?

– Добралась хорошо. Опоздала… ну, я проспала. Нет-нет, не злились, – Зоэ не смотрела на меня, и я понимал, что она врёт. И догадка, что её бил отец, подтвердилась, когда я заметил два желтеющих синяка на её запястье.

– Зоэ… – Я протянул руку, чтобы поднять рукав её свитера, но она вздрогнула, резко спрятав ладони под партой. – Это было вчера? – Во рту пересохло.

– Да. Прости, но я не смогу больше есть с тобой пироги, так что…

– Хочешь, я скажу своей маме? Она поможет!

Зоэ не успела ответить. Начался четвёртый урок.

Всё время я смотрел на неё. Думал, как можно помочь. Я жалел Зоэ, очень. С одной стороны, я понимал её, ведь у самого были такие же проблемы в семье, а с другой… В конце концов, она – маленькая девочка, не способная за себя постоять ни дома, ни в школе. И сейчас, когда я почти был уверен, что нашёл друга, я потерял его.

После четвёртого урока нас отпустили домой. Я собрал вещи ещё за пять минут до конца, чтобы успеть поговорить с Зоэ. Но так и не успел. Меня окружили бывшие товарищи, начали что-то толкать о понятии «держаться вместе», о том, что я нарушил какой-то закон в их классе. Как же, я же недавно перевёлся, у меня не было прав рыпаться и идти против остальных. Однако дальше я их не слушал, только пытался высмотреть среди остальных девочек Зоэ, но её уже и след простыл.

– Давид, ты идиота кусок! – высказался Вач, толкнув меня в плечо.

– Мне пора, парни, – я пытался уйти, но меня не пропускали.

Несколько раз толкнули, уже намеревались ударить, когда в класс вошла преподавательница. Женщина удивилась, хотела рассердиться, но я ринулся к двери, оставив учительницу и ребят в недоумении, вылетел на лестничную клетку, чуть не споткнулся и не покатился вниз. Отдышался и понёсся дальше. Выскочив из школы, я бросился к остановке. Я не знал, зачем бежал туда, просто на минуту подумал, что Зоэ понадобится транспорт, чтобы добраться до этой Итальянской улицы. И я не ошибся. Зоэ, маленькая, незаметная, почти прозрачная, стояла на остановке. Она не ждала автобуса, просто смотрела под ноги.

– Зоэ! – слишком радостно, слишком откровенно прокричал я.

А она посмотрела на меня мокрыми от слёз глазами, и почему-то моё мальчишеское сердце сжалось. Я знал, что мы нуждались друг в друге. Одинокие душой дети, одинокие среди тридцати шести человек в классе, одинокие в семье.

– Ты знаешь, изгои должны держаться вместе, – задыхаясь, выпалил я, когда преодолел расстояние между нами.

Она сглотнула, будто в её горле застрял комок отчаяния, а она сглотнула его – смирилась.

– Папа злится на меня, всегда, – Зоэ смотрела на всё ещё затянутое тучами небо. – Он считает, что его и мамина жизнь ухудшилась… после моего рождения. Нам не хватает средств, и ещё моё плохое зрение, оно будто добивает мою семью. Папа не работает, всё на плечах мамы. Я её почти не вижу. И когда дома нечего есть, он меня бьёт и ругает.

Я слушал её внимательно. Тихий голос доносился на удивление ясно и чётко. Я слышал каждое слово, и каждое слово ранило меня сильнее и сильнее. Я не знал, что сказать, мысли словно исчезли, поэтому я взял её за руку. Сжал холодные пальцы.

– Какой твой любимый цвет? – почему-то спросил я.

– Красный, а твой?

– Серый.

– Я думала, мальчикам синий нравится. Как у Человека-Паука, из мультфильма.

– Нет, мне больше серый, почти как цвет твоих глаз. Только темнее, – я улыбнулся, а она смутилась.

Мы решили погулять до того, как хлынет дождь. И я, и Зоэ были голодны, поэтому я забежал в магазин, купил два ярко-красных яблока.

– Я люблю яблоки, спасибо, – поблагодарила она, когда мы сели на лавочку, чтобы перекусить.

– Я тоже.

– У нас из фруктов бывают только яблоки, но я их очень люблю. А летом ещё дыня и арбуз, – пока я грыз яблоко, Зоэ будто любовалась своим, крепко держа его в ладонях.

– Ты других фруктов не ела? – удивился я.

– Нет. Но видела виноград…

– Он вкусный. Правда, там разные сорта есть. Я больше кислые люблю, – я выкинул хвостик яблочка в урну.

– Кислое, – Зоэ смешно сморщилась, а очки сползли на кончик её носа.

– Это вкусно! – возразил я.

Она откусывала маленькие кусочки, жевала долго. А потом спрятала хвостик в карман куртки. Мы молчали. Сидели так долго, касаясь друг друга плечами.

– Я замёрзла, – сказав это, Зоэ чихнула. – И мне пора, папа разозлится.

– Может, скажешь, что в школе задержали? – предложил я, а потом спохватился, что советую ей соврать родителю.

– Не думаю, что он поверит. Но если будет пьяным, то поверит. Пошли, – Зоэ сразу помрачнела. Опять смотрела себе под ноги и молчала.

На остановке я ждал с ней автобус. Было холодно, я даже не ощущал пальцев в обуви, но пока транспорт не приехал, и она не села, я не ушёл. Только после, помахав ей рукой, направился домой. Я ощущал себя паршиво, потому что я знал: врать отцу она не будет, а за правду получит сполна.

Мама злилась на меня долго. Сначала даже пригрозила, что я останусь без обеда и ужина. Однако потом смягчилась, поинтересовалась, что случилось и из-за чего я опоздал. Я поделился с ней историей о Зоэ и её семье, мама нахмурилась. Помолчала, а потом сказала:

– Завтра приходи с ней к нам, я хочу поговорить с Зоэ.

– Но мама, я…

– Давид, ей нужно помочь. Такие истории печально заканчиваются.

Я ничего не ответил, только спросил:

– У нас есть красные яблоки?

– Да, а что?

– Можно я завтра в школу яблоко отнесу?

– На перекус? Да, конечно, – мама вышла из моей комнаты, и через несколько минут вернулась с тарелкой горячего супа.

– Зоэ сказала, что любит яблоки. Я хочу её порадовать.

Она ничего не ответила, но я заметил, как старательно мама прячет глаза. Сейчас я знаю: она заплакала. Мама всегда была восприимчивой, но тогда, по-видимому, у неё появилось предчувствие. Если бы я знал, наверное, поступил бы как книжный герой: написал записку матери, собрал вещи, взял деньги из копилки и пошёл за своим другом. Убежал бы с ней куда глаза глядят. Наверное, попутешествовал с ней автостопом по всей Армении. Научился рисовать углём красивые пейзажи и попробовал зарабатывать на жизнь, берясь за мелкие работёнки. Так бы и жил – плохо, но счастливо, и, главное, не одиноко. Но почему-то я так не поступил.

Следующим днём я вернулся домой вместе с Зоэ, мама встретила её очень тепло. Когда Зоэ мыла в ванной руки, мама попросила меня уйти в свою комнату и оставить их наедине, пока она сама меня не позовёт. Я кивнул, однако не закрыл дверь до конца, чтобы при возможности подслушать (и не важно было, что я поступал плохо, об этом я совсем тогда не думал) их разговор. Вернувшись на кухню, Зоэ спросила, где я, мама ничего не ответила или была настолько тихой, что я её не услышал. Зоэ произнесла: «Нет», мама устало выдохнула и снова повисло молчание. Я чуть шире приоткрыл дверь, обратившись всем телом в слух, только до меня доносились обрывки их разговора. Закончив, мама меня позвала, и, выбежав из комнаты, я заметил, как Зоэ вытирает рукавом глаза. Я так и не решился спросить у неё, о чём они говорили и почему она плакала. Их разговор так и остался для меня тайной.