Коханна

Что ожидал брат услышать после прилежно отсиженных сестрой четырех классов сельской школы сложно предположить. Навряд ли он ожидал, что раздобытое путем его неимоверных усилий удостоверение об окончании ею семилетнего образования, автоматически добавит ей знаний. В полученном аттестате на имя Анны Демьяновны Сипейко значились удовлетворительные оценки по всем дисциплинам. Но реальность и документ совершенно друг другу противоречили. Аня в этом смысле напоминала какого-нибудь “стобальника” по ЕГЭ из высокогорного аула в двадцать первом веке. Брат даже хотел отказаться от затеи с поступлением в этом году, но в конце концов решил, что “Коханки дураками никогда не были” и что Аня нагонит одногруппников в процессе обучения. Надо только натаскать ее ко вступительным экзаменам.

Брат принес из библиотеки техникума пособия по физике, химии, математике и Конституцию СССР. Чтобы успешно сдать обществознание ничего, кроме зазубревания Конституции и Постановлений Пленумов ЦК ВКПб не требовалось (Пленумы ЦК ВКПб - Пленумы Центральных комитетов Российской Коммунистической партии (большевиков) (1919—1925), Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) (1925—1952) и Коммунистической партии Советского Союза (1952—1991).

Анюте повезло, к 1933 году их состоялось не так много. Разве что запоминать мешало осознание, что эти даты, названия и цифры ничего не меняют в ее персональной жизни. Вот, к примеру, русский язык или математика, или даже химия и физика - от них польза видна и ощутима. А от знания, в каком конкретно году в состав Политбюро введен Г.К.Орджоникидзе или когда от обязанностей кандидата в члены Политбюро освобожден А.А.Андреев, попахивало бессмысленностью и мозг запоминал натужно и со скрипом.

Математика шла более или менее. Особенно легко давался счет. Дома, в Лобках имелись большие счеты. Аня слышала от родни, что до образования Советской власти хозяйство Коханков было по сельским меркам огромным, одним из самых больших в Лобках. Счеты при таких делах ой как нужны.

Когда организовывался колхоз Красные Лобки, то Коханки добровольно отдали весомую часть имущества в колхозную собственность. Потому что одним из инициаторов всего этого справедливого действия был их с Ваней брат - Егор Сипейко. Батя потом обреченно шутил в холодной избе: “Колхоз - дело добровольное. Не пойдете - расстреляем!”

В общем, имущества не стало, а счеты остались. И Анюта на них бойко считала. Могла за секунды умножать и делить трехзначные числа. Сами счеты ей потом стали не больно нужны. Она умела представлять их в уме и проводить сложнейшие вычисления. Такая вот ментальная арифметика Коханковского разлива.

С русским языком обстояло, как говорят на Кубани, ни шатко, ни валко. Диалект, на котором гутарят в Брянске и на котором привыкла думать и выражаться Анюта, дополненный балаканьем на Кубанской мове в Краснодаре, мягко говоря, отличался от литературного русского языка. Аня с детства любила читать и видела, в чем именно разница красивого русского языка и ее шокательно-якательного, не всегда помнила тонкости, но на “троечку” могла бы удовлетворить не очень взыскательную комиссию. В душе Анюта делала ставки на невзыскательность комиссии, все-таки брат над ними директор.

Но кем бы ни был брат, если ты впервые видишь химические формулы и таблицы, на красивом русском читаешь непонятные до конца физические законы, польза от такого родства стремится к нулю и даже имеет отрицательный баланс. Иван, видя всю глубину физико-химического незнания сестры, скрежетал зубами и ходил желваками, но толку то.

Анюта была готова сквозь землю провалиться при одном слове механика и застрелиться при втором - термодинамика. Чтобы не бесить брата, она уходила учиться в коридор или на улицу, по утрам или когда спадала вечером жара.

- Энергия каждой замкнутой системы при протекании в ней любых явлений непременно сохраняется. Тем не менее она способна трансформироваться в другую форму и эффективно менять свое количественное содержание в различных частях названной системы - бубнила она, как пономарь, сидя на стульчике в коридоре.

- Здравствуйте, Анна Демьяновна, что из Коханков, - отвлек ее голос соседа Чапайкина.

- И вам не хворать, Николай Павлович.

- Постигаете естествознание?

- Ебстебствознание? Только энтого мне не доставало. Физику учу. Закон сохранения энергии.

- И как?

- Шо как?

- Как вы понимаете закон?

- Очинно смутно.

- Зачем же дело стало?

Анюта насупилась и молчала, подозревая, что ответ, который ждет Чапайкин - ее непроходимая глупость. Вслух она такое произносить не собирается.

- Хочешь помогу тебе сдать? Когда экзамен?

- Через месяц. Вы что в платье нарядитесь и за меня на экзамен сходите? Пустая затея. Иван там директор, он вас в миг рассекретит, - зло и мрачно подытожила Аня.

Чапайкин давно так не смеялся. У него даже слезы выступили. Анюта представила Николая Павловича в своей одежде да с косами и тоже заметно повеселела.

На этаж вбежал запыхавшийся грузный человек. Июльский зной как нельзя хуже сказывался на всем его облике. Бордовое лицо покрыла испарина, как будто он поднялся не на второй этаж, а только что выиграл марафон. Подмышками на сером сукне рубашки расползались потные кляксы. Даже удивительно, как может так потеть довольно тощий человек, которым являлся товарищ Федоткин.

- Николай Павлович, вот вы где, голубчик. Я вас ищу по всему городу.

- Поздравляю вас, товарищ Федоткин, миссия выполнена. Я весь пред вами.

- Ой, не до шуток мне. Вас в горком вызывают (Краснодарский городской комитет Коммунистической партии Советского союза. Партийный аппарат гласно и негласно выполнял гораздо больше функций, чем предписано политической партии. По сути, именно партия руководила страной в лице Генерального секретаря ЦК ВКП (Центрального комитета Всероссийской коммунистической партии).

- Я понял. Иду.

- Николай на секунду замешкался, метнулся в свою комнату и вышел через минуту с небольшим, свернутым треугольничком листочком.

- Анюта, сделай милость, отнеси записку моей знакомой на Пролетарскую (После ВОв 1941-1945 гг. ул. Пролетарскую в Краснодаре переименуют в улицу Мира. До 1920 года она была Екатерининской). Ее зовут Фатима Нартовна. Пролетарская, 42, квартира 6. Запомнишь или записать?

- Запомню. Это ж не второй закон Ньютона. Что тут запоминать. Пролетарская 46, квартира 2, - сваляла дурака Анюта.

- 42, квартира 6, - не понял юмора Чапайкин, - на словах передай, велел, мол, кланяться. Просил извинить. Срочные дела врасплох застали, но постарается быть попозже.

“В записке тогда что, если столько на словах передавать?” - подумала едко Анюта, хотя обрадовалась поработать ходячей смской, пусть и по тарифу "свои люди - сочтемся". Все лучше, чем законы “ебстебсбвознания” зубрить.

От Пашковской до Пролетарской ходу минут тридцать, если тихим шагом. Можно прыгнуть в трамвай, домчаться и вовсе за считанные минуты. Целый день красные красивые “травмоваи” без устали бегали взад-вперед по мощеной брусчаткой Красной. Они дилинькали зазевавшимся пешеходам и извозчикам, наполняя город суетой и жизнью. Между трамваями и Анютой случилась любовь с первого взгляда. Нравились ей разномастные “сыновья поезда”.

Каждый маршрут носил свой цвет. Очень разумно, чтоб издали было видать, твой номер идет или придется еще немного подождать. С условием, конечно, что ты не дальтоник. По Красной логично сновали красные за номером один. Если пройти к улице Горького, то увидишь нарядные фиолетовые вагончики номера шесть. Маршрут номер два, что доставлял пассажиров на вокзал, одевался в успокаивающие душу светло-зеленые тона. Дескать, вы, может, покидаете наш красивый зеленый город, но вы не волнуйтесь.

Однажды Анюта села не в свою сторону и доехала до окраины города на Крестьянскую, где был когда-то Хлебный рынок ( ул. Крестьянская в Краснодаре после 1967 г. стала именоваться ул.им. Хакурате). Дальше трамвай не шел. Пройдя сотню метров от остановки, Аня поняла, что сделала ошибку. Вокруг начинались какие-то трущобы и виднелось кладбище. Со всех ног кинулась она обратно в спасительный трамвай. Вагоновожатый не взял с нее за проезд и довез по назначению. От этого любовь к трамваям упрочилась, ведь железный друг и его кожаный водитель-помощник стали ее личными героями и защитниками.

Идиллию между девочкой и трамваями омрачал лишь один маленький, но существенный фактор. Любовь металлического приятеля была не бескорыстной. За каждую жаркую встречу с постукиванием тяжелых колес по рельсам под ногами у Ани трамвай жаждал денег. Вагоновожатый либо безжалостно требовал оплатить поездку, либо клянчил пятаки, как бомж-попрошайка. А с пятаками у Анюты было напряженно.

В тот июльский день с пятаками была та же песня, что и всегда. Поэтому Анюта любовалась на проезжающие мимо трамваи по ходу своего движения по таксе “бесплатно”. Глаз радовали бывшие купеческие дома. Они щеголяли убранством лепных оконных наличников, пилястрами и полуколоннами на фасадах, затейливыми подъездами. На фоне всего этого эклектичного великолепия ушедших времен советские граждане в серых суконных рубахах и ситцевых одинаковых платьях смотрелись куцой массовкой в фильме о другой яркой эпохе. Словно люди разных национальностей забрели случайно не в свой павильон и терпеливо и понуро бредут в сторону выхода.

Аня легко нашла сорок второй дом по Пролетарской. Красивое здание в стиле модерн, резюмировал бы кто-то чуть лучше знакомый с архитектурой, чем Анюта. Аня отметила про себя, что с такими большими окнами хорошо бы теплицу завести с помидорами. Квартира шесть оказалась на втором этаже. Дверь открыла прислуга - молодая курносая девка в длинной бесфоменной юбке.

- Чаво надоть? - не слишком приветливо спросила она “смску” Аню.

- Я к Фатиме Нартовне, с письмОю.

На эти слова из боковой комнаты, покачивая изящным станом, вышла восточной красоты молодая женщина, черноглазая и волоокая.

- Глаша, ну что вы босиком шастаете, ей богу, как в деревне! Ну сколько раз можно говорить?! - полушепотом сделала она замечание прислуге.

Анюта при этих словах, хоть и не ей адресованных, готова была отрубить свои замызганные босые ноги. Глаша придирчиво зыркнула на них и умелась на кухню, ворча, как напакостивший кот, недовольный абсурдной политикой хозяев.

– От кого записка, девочка?

Анюта завороженно смотрела на хозяйку, не в силах вымолвить ни слова. Тонкий, чуть с горбинкой носик, высокие скулы, глаза подведены по последней моде, черные брови картинно обрамляют лицо. Над губой примостилась агатовая родинка, завершая идеальный портрет последним ярким штришком.

Шелковое со стеклярусом и пайетками платье сверкало в электрическом свете, придавая сказочность происходящему. Оно повторяло нежные и чувственные изгибы тела как вторая соблазнительная кожа. Обладательница невиданного наряда благоухала, как райский цветок. По крайней мере, Аня не могла отыскать в своей памяти ни одного земного запаха, похожего на тот, что струился при каждом движении Фатимы.

- Фатичка, душа моя, куда же ты пропала? Все ждут, - в коридор выглянул приземистый человек с бокалом игристой жидкости, похожей на Дюшес. Уши, нос, как разговаривает - такого в Лобках непременно окрестили бы “жиденок”.

- Минутку, Гога, я сейчас.

Как только Гога самоликвидировался в шумную гостиную, Фатима перевела взгляд на Аню.

- Так от кого, письмо, детка? - наслаждаясь восхищенным взглядом неожиданной наивной почтальонши, переспросила игривая адыгеечка.

- Чапайкин Николай Павлович велел кланяться и, вот вам крест, обуяли его заботы нежданные. Мабуть, попозже прибудет. Очинно извинялись, - стараясь упомнить каждое слово тарахтела Аня - ответ какой будет?

- Пойдем ко мне в будуар.

Анюта вновь хотела отпилить и оставить ноги в прихожей, чтобы не ступать ими, грязнючими, по сверкающему паркету и нежно-мягким ласковым коврам. Ей казалось, она каким-то чудом попала в сказочную реальность, где ей совсем не место. Словно она Золушка, только добрая фея забыла поправить ее костюм или сдуру что-то не то наколдовала. Анюта остановилась в дверях спальни не в силах наступить на белоснежный мех какого-то животного, что мертво и покорно лежал на полу комнаты.

- Подожди - Фатима, картинно усевшись за резной туалетный столик, размашисто и быстро писала на куске розоватой бумаги. Перо скользило в ее руках, как волшебная палочка.

Женщина на минутку задумалась, что-то прикинула в своей изящной головке и дописала еще пару строк. Промокнула письмо тонкой работы пресс папье, свернула пополам, положила в конверт. В каждом движении - грация и нега. Финальный взмах - сбрызнула письмо духами с иностранными незнакомыми черными буквами и номером пять на белом фоне этикетки.

Анюта вытерла руки о подол своего видавшего виды платьишка, прежде чем принять конверт. Всю дорогу домой она то и дело останавливалась и вдыхала аромат послания. “Ежели энтот номер пять пахнит, як фиалка, то шо за дух у нумеров от едного до четвертого?” - крутилась в голове загадка века.