- -
- 100%
- +
Стрелой от вокзала уходила в сторону центра Воскресенская улица. На вокзальной площади в ранний утренний час выходного дня было практически пусто. Приехавшие московским поездом как-то моментально растворилась.
Асфальт тут ремонтировали, видимо, очно давно. Женя зацепилась чемоданом на колёсиках, купленным по настоянию Вики перед конкурсом, за очередную колдобину. М-да, это конечно не Москва, где, как уже недобро смеются сами москвичи, асфальт меняют дважды в год, потому что завозят новую коллекцию.
До дома было минут пятнадцать-двадцать пешего ходу. Ещё год назад Женя обязательно бы дождалась автобус. Но Москва с её гигантскими масштабами перестроила её отношение к расстояниям. Пройтись хотелось. В поезде уже и насиделась, и належалась. Да и появляться дома в субботу раньше восьми - это сразу нарваться на недовольство.
Женя шла медленно, стараясь впитывать атмосферу родного города. Чемодан очень старался не шуметь, попадая колесиками в трещины асфальта.
Всё здесь было ей одновременно до боли знакомым и будто встреченным впервые. Ощущения "будто и не уезжала" не возникло совсем.
Ритм города ещё почти не ощущался. Лето. Выходной день. Безлюдно.
Женя присела на лавочку на автобусной остановке. Ощущение, что она теперь в гостях, а не дома, накатившее в этот момент, быстро смахнула с себя, как муху.
Конечно же она дома! Как же иначе? У каждого человека дом — точка отсчета его жизни. Нулевой километр.
Вот с этой самой остановки, что напротив, бабушка возила её маленькую в музыкальную школу. А потом она уже и сама ездила. А вот в том магазинчике она тайком мороженое покупала, хотя ей перед выступлением хора строго наказали беречь голос.
Богуславская решительно поднялась, взяла чемодан и бодрым шагом двинулась через дорогу в сторону своего дома. Панельной пятиэтажки, коих в России великое множество. Вспомнила, как удивилась, что точно такие же дома есть и в Москве. Такие, да немного другие.
Знакомый подъезд привычно скрипнул дверью. Аж тремя тонами. По нисходящей. Звуки Женя всегда воспринимала острее, чем изображения. Лифта не было. Четвёртый этаж. Почтовые ящики грязно-синего цвета. Ящик с номером их квартиры почему-то с болтающейся дверцей. Богуславская остановилась. Поправила.
Сколько шагов было ею сделано по этой лестнице за всю жизнь? Вверх и вниз. Еле волоча ноги и в припрыжку. В разном настроении и состоянии. Сейчас надо было просто подняться. И, наверное, позвонить в дверь. Хотя свой ключ лежал у Жени в кармане сумочки.
Она размеренно дотопала до четвёртого этажа. Огляделась. Соседняя дверь другая. Наверное, соседи ремонт делали. А их - всё такая же. Вот и коврик тот же. Женя всё никак не решалась протянуть руку к звонку.
Тут замок заскрежетал изнутри. Поскребся, как мышь. Дверь открылась тихо и острожно. В небольшом проёме, не замечая застывшую с чемоданом Женю, появилась женская фигура в домашнем халате и тапочках. Из квартиры пахнуло совсем не свежо.
— Ма-ам? Ты чего так рано? — только и смогла спросить Женя, с трудом опознав в выходящей женщине маму.
Та вздрогнула. Сначала вскинула тонкие руки, будто пытаясь защититься. Потом уставилась на Женю, часто моргая.
— Женечка? А что ты тут делаешь? А я вот... За сигаретами... Не себе. Косте.
Глава 17
17.
Они сразу вернулись в квартиру. Мама засуетилась возле Жени. То порывисто обнимала её прямо в тёмном коридорчике, то вдруг всхлипывала, прижимая ладонь ко рту, будто вспомнив что-то.
- Ма-ам... Всё хорошо. Я приехала. Все экзамены на отлично сдала. Каникулы теперь, - Женя ничего пока не могла рассмотреть, только принюхивалась. Пахло пылью. Старыми тряпками. И ещё чем-то грустным.
- Да-да... Каникулы. Понимаю.
Против света Жене сложно было разглядеть маму. Она ведь еще совсем молодая. Ей сорок то на следующий год только. Откуда эта старушечья сутулость? И эти жуткие носки и тапочки?
В голове Жени, несмотря на календарный июль, звучала "Осенняя песнь" Чайковского, соответствовавшая октябрю. Повеяло бедой, тоской и безысходностью. Только отчаяния ей сейчас для полного комплекта и не хватало!
В противовес вспомнилась Вика, всегда орудовавшая по полу шваброй под ею же напеваемый в полный голос мотив песни "Наш паровоз", в котором музыканты опознавали то "Марш Алексеевского полка", то немецкую народную песню "Аргонский лес в полночный час". Женя вдохнула, выдохнула и шагнула в сторону кухни, уже представляя, что там увидит.
Её мама пятилась по узкому коридору, словно могла прикрыть собой бардак.
- Ма-ам... А что случилось?
Женя своим глазам не верила. У них никогда не было богато. Но чисто было всегда. Она приземлилась на шаткую табуретку.
- Костю уволили. По сокращению.
- Давно?
- Четыре месяца назад. Он заболел тогда. Желудок. Врачи говорили, что всё от нервов.
- Почему ты мне ничего не сказала?
- А что бы изменилось? - Женина мама устало прислонилась спиной к раковине.
Богуславская с ужасом поняла, что и правда ничего не изменилось бы. Чем она смогла бы помочь? Ничем. Бросила бы консерваторию и приехала бы помогать? Нет, конечно.
Теперь постепенно вырисовывалась совсем не весёлая картинка.
- А сейчас дядь Костя как?
- Получше. Но работу не нашёл пока. Курит вот много.
- Пьёт? - осторожно спросила Женя.
- Нет! Что ты! Нет, слава богу. После увольнения было дело. Неделю. А после больницы ни-ни. Вот только курит.
Вот уж действительно, слава богу.
- А ты? Ты сама как?
Жене не хотелось задавать вопрос прямо. Звучало бы совсем критически.
- А я ничего. Нормально. Вот кондуктором.
- Как кондуктором? А бухгалтерия?
- Там теперь девочки молоденькие. А мне так и лучше.
Женя пыталась считать в уме, на что же они тут жили.
- А Валерка? Он где?
Младшему брату Жени уже шестнадцать. Здоровенный лоб. Неужели не помогает?
- У него последнее свободное лето. Они на даче у одноклассника. Пусть отдыхает. Потом будет не до гулянок, - мама, как всегда, кинулась выгораживать брата.
М-да. Жаль, нет на всю эту компанию боевого энтузиазма Вики Паровозовой. Придётся Жене Богуславской попробовать. Дом чуть разгрести. Маму привести в божий вид. И брательнику мозг на место вправить. Если получится, конечно.
Из комнаты раздались шаркающие шаги. Что ж они все тут еле ползают? Не старики же совсем!
— О, Жека! Приехала? Я всем мужикам рассказывал, что ты в самом главном зале в консерватории своей на пианино играешь.
— Привет, дядь Кость. На рояле я там играю, - поправила его Женя, –Болеешь?
— Да вот... Видишь... Жизнь такая... Мать, сигарет нет, что ли?
— Мам, давай я в магазин, а ты оладушек сделаешь?
Надо ж было хоть с чего-то начинать.
Глава 18
18.
Дома Жениного энтузиазма хватило на три с половиной недели. Дальше было бы совсем невыносимо. Даже если оставаться здесь волевым усилием.
Было ясно, что по ней скучали. Но стоило приехать, и через несколько дней она уже всех раздражала своим присутствием. Ей ничего никто не говорил. Но ясно было и без слов.
Всё же быт в семье за время её отсутствия был налажен. Да и самой было уже непривычно и очень некомфортно. Их с Викой общежитская комната теперь внутри головы была "дом". А эта квартира —из неё Женя будто бы выросла. Как вырастают из детских вещей.
И всё же за время своего присутствия дома Женя сотворила настоящую домашнюю революцию.
Во-первых, сподвигла маму и отчима на генеральную уборку. Те поначалу взялись с энтузиазмом. Но чем дальше двигались дело, тем медленнее работалось. И оказывалось, что не мыть надо, а давно уже всё ремонтировать. В некоторых местах так вообще лучше бы не трогали. Только расстроились все вместе. Правда, новые шторы на кухню они с мамой покупали вместе. А дяде Косте понравилось.
Во-вторых, Женя уговорила маму на парикмахерскую. Заплатила из своих, иначе мама бы не согласилась. На маникюр не смогла, хотя и пыталась.
— Мам, в Москве женщины твоего возраста — совсем как девочки.
— Так это в твоей Москве! У нас всё по-простому. Кого мне тут очаровывать? Старух, которые в больницу по утрам едут?
— Почему это надо кого-то очаровывать? - тряхнула кудрями Женя.
Ей вспомнился тёмный взгляд Джапаридзе и то, как он играл для неё вальс. Она всхлипнула. Но быстро взяла себя в руки.
— Надо хорошо выглядеть, чтобы у тебя самой силы были. Это инвестиция в себя! — вспомнила Евгения фразу, услышанную у модных однокурсниц.
— Ну, если только инвестиция, - выдохнула Женина мама, — было бы во что инвестировать. Я ж не банк. И не завод.
Из салона вышла совсем молодая женщина. Богуславская оглядела маму. Боже мой! Какая же она красавица!
— Женька, посмотри! – мама повернула её лицом к зеркальным витринам, — Посмотри, как мы похожи! — у женщины сияли глаза.
Евгения глянула на отражения. Похожи? Она всегда считала, что мама красавица, а она сама так – самая обыкновенная. Ничего выдающегося. Но сейчас перед Женей была очевидная правда. Она похожа на свою красавицу-мать. И юность играет на её стороне.
Жене захотелось ощупать себя с головы до ног, чтобы убедиться, что это не мираж. Она из плоти и крови. И действительно красива.
Дома их встречал отчим. Сам нажарил картошки, как умел только он.
- Ну, девки! Ну вы даёте? Вот же ж... — по очереди крутил обеих за плечи, разглядывая.
Это у него была, кажется, высшая форма одобрения.
Третьим пунктом Жениной программы был младший брат Валера. С ним оказалось сложнее всего. Тут Евгения очень пожалела, что она не Вика Паровозова. И мне умеет объяснять простым доходчивым для подростка языком, что клянчить у матери и отца модные шмотки и тратить деньги на сигареты, не прикладывая усилия вообще ни к чему: ни к учёбе, ни к спорту, ни к домашним обязанностям, ни тем более, к пополнению семейного бюджета — это инфантилим и жлобство. Будь рядом Вика, она бы наверное, нашла верные слова.
Женя же, выслушав нытьё брата, что в школе учителя все поголовно старые маразматики, валят его, а он обязательно станет крутым пацаном, только надо "вовремя прошарить, с кем порешать вопросики", сломалась на Валериной гневной тираде: "А чо они? Если нищеброды, нафига тогда рожали? Я не просил!".
Богуславская никогда и ни с кем не дралась. И дома её, несмотря на простоту семьи и строгое воспитание, никогда не били. Но тут откуда взялись силы. Она тяжёлой натренированной рукой пианиста вкатила младшему брату, который вырос в здоровенного детину, увесистую и звонкую затрещину.
Звук был такой, будто арбуз уронили на асфальт с четвёртого этажа. Кисть горела огнём.
- Ах ты, сучонок мелкий, — быстро и чётко заговорила Женя, наклонившись к держащемуся за ухо Валере, — Что ты в жизни умеешь? Жрать и срать? В танчики рубиться? Сколько отец на твоей комп горбатился? Ты считал? А сколько материных зарплат стоит твой телефон? Кто кредиты платит? — Женя выхватила у брата аппарат, – подошла к окну и высунула руку на улицу.
Валера побледнел. Вот, оказывается, что ему на сама деле дорого и небезразлично. Точно не родители! И даже не собственное будущее!
- Твой телефон останется у меня. На двое суток. Ровно столько у тебя есть, чтобы найти работу.
- К-куда я пойду? Мы с пацанами договаривались ехать...
- Двое суток, - в голосе у Жени звелел металл, - Не находишь работу, телефон бью молотком.
- Ах ты, падла московская!
- Значит, сутки. Одни. Время пошло, - ровным голосом сообщила Женя, сделав скидку на подростковую агрессивность, - И не забудь извиниться. Падла, значит, падла!
Родителям Валера нажаловался сразу. Рассчитывал, что его, как всегда, поддержат. Но мама увидела решительное лицо Жени и неожиданно встала на её сторону. Отчим же, оглядев сына с головы до ног, одним сильным движением выдрал из его компьютера все провода.
- Права Женька. Хочешь обратно свои гаджеты и игрушки — становись мужиком, - и откуда силы взялись и на резкие движения, и на уверенность в голосе.
Валерка как-то сразу поник. Пытался давить на жалость. Ещё чуть-чуть, и всплакнул бы, наверное. Но, не найдя сочувствия, потом всё же поплелся из дому.
Вернулся к вечеру. Его взяли помогать в небольшом овощном магазинчике недалеко от дома.
Женины маленькие победы местного значения радовали. Но чем дальше, тем больше себя она чувствовала уже совсем внешним и чудеродным элементом. Заговорила с мамой о скором отъезде. Та кинулась отговаривать. Но своим тонким слухом Женя всё же уловила — мама тоже чувствует нечто похожее. И боится в этом признаться.
"Не хочешь в деканате в августе поработать?" — прилетело спасительное сообщение из Москвы.
— Мам, мне пора. Работать буду.
— Работать — это хорошо, — отозвалась мама, и в её голосе вторым тоном звучало облегчение.
Женя взяла билеты и собрала вещи. Без тени сожаления и сомнения.
Глава 19
19.
Как только поезд тронулся, Женя почувствовала облегчение. Будто воздух стал стремительнее поступать в легкие. Сомнения, если и были до этого момента, то совсем исчезли. Она правильно сделала, что уехала раньше. Да, мама шла по платформе рядом с вагоном и плакала. Но Женя знала, что она тоже сейчас испытывает это облегчение.
Странное чувство было. Будто на большом расстоянии им с мамой легче быть ближе и роднее, чем находясь на одной жилплощади. И хотя уезжая Женя обещала обязательно приехать на каникулы, по мере отдаления от Архангельска в ней таяло желание выполнять это обещание.
В Москве было жарко и пыльно. В общежитие её пустили по распоряжению декана. Пришлось побегать до консы и обратно.
Здесь, почти в центре столицы, несмотря на инвентарные номера на всей мебели, общий умывальник и кухню, Богуславская и чувствовала себя наконец дома. Выдохнула и расслабилась.
Паровозова тоже почти всё лето была в Москве. Сначала на стажировке, а потом работала в приёмной комиссии.
- А что мне дома-то делать, Жень? Алкашами непросыхающими в нашем дворе дирижировать? Или бабками, которые в огородах задом вверх стоят всё лето? А здесь даже в каникулы всё время движ. Ко Дню города уже репетиции идут. Там знаешь, какой бюджет? Ого-го!
В плане заработка у Богуславской была не очень хлебная специальность. Фортепьяно же в чехол не сложишь, с собой в подземный переход не отнесешь, как скрипку или флейту. Только если аккомпанимент кому-то.
В перспективе Женя рассматривала вариант работы в нотном магазине или в музыкальной школе. Частные уроки, если получится. Говорят, спрос на них не уменьшается.
Пока же Женя была просто счастлива, что может наконец сесть за инструмент. Всё время дома клавиши она видела только во сне. Её детское пианино исчезло из действительности вместе с бабушкиной квартирой.
Общежицкий инструмент был, как ни странно, отлично настроен. Оказалось, что это студенты старших курсов самостоятельно озаботились. Настройка фортепьяно не требует наличия музыкального образования. Но многие парни осваивали это ремесло. Заработок никогда не был лишним.
Женя, предвкушая удовольствие, уселась на банкетку. Погладила клавиши. Привычная прохладная гладкость отозвалась в кончиках пальцев. Чёрное дерево бемолей и диезов ощущалось ещё холоднее. Женя правой рукой пробежала гамму до-минор. Ясный звук. Привычный порядок. Константы этого мира. Как у математиков. Или физиков. Постоянная Планка. Число Пи, которое, кстати, вполне себе музыка.
Однажды Богуславской попали в руки интересные ноты. Это было число "пи", написанное не цифрами, а соотвествующими нотами. Завораживающая, почти космическая мелодия!
Должно же было быть на свете что-то, не зависящее от внешних обстоятельств! Что-то неподвластное человеку с его изменчивыми взглядами на мир. Ноты, пожалуй, были именно такой вещью. Миллионы мелодий складывались всего из семи. Даже букв в любом алфавит мира намного больше. А тут всего семь!
И люди писали ими всё. Любое чувство или явление всего семью нотами плюс немного "специй" в виде полутонов, тональности, длительности, темпа. Комедии и трагедии. Ненависть и любовь. Счастье и разочарование. Войны и примирения. И даже все времена года. Сразу вспомнился анекдот, рассказаный Паровозовой про то, как мальчик, учащийся в музыкальной школе, не был принят в обыкновенную, потому как утверждал, что времен года —шесть. Но забыл-таки про Джона Кейджа. *
Из двадцати сохранившихся вальсов Шопена Богуславская особенно любила шестой. Ре-бемоль мажор. Была в этом небольшом произведении такая сила жизни, что хотелось потом сделать три тысячи дел и совершить миллион открытий. А ещё хотелось обязательно научиться танцевать! И кружиться под эту великую музыку.
Перед началом учебного года Женя волновалась. Она тысячу раз репетировала свою встречу с Котэ. Должны же они были всё-таки пересечься рано или поздно.
Варианты в её голове проигрывались диаметрально противоположные. От непринуждённой дружеской беседы, будто бы Джапаридзе никогда за ней не ухаживал, а его тётя ничего Жене не приказывала, до обличительной речи с употреблением слов из лексикона Вики.
Но не случилось ни того, ни другого. Котэ Джапаридзе появился в аудитории. Повзрослевший и ещё более красивый. Только из него будто откачали всю радость. На Женю он не смотрел совсем. Будто она была невидимой.
*"Времена года" были написаны Вивальди Чайковским, Гайдном, Годуновы, Пьяццолла и Кейджем. Это самые известные миру авторы произведений с таким названием.
Глава 20
20.
На Джапаридзе действительно жалко было смотреть. Так, пожалуй, не могут выглядеть хорошо отдохнувшие молодые люди после летних каникул. Будто что-то внутри него сломалось и не подлежало восстановлению.
Женя с трудом подавила в себе желание спасти Котэ. Жалость — не то чувство, которое следует демонстрировать мужчине. Если он мужчина, разумеется. Да и что она ему может сказать? Рассказать, как обидно ей было слушать его тётю? Или спросить, что именно про неё сказали члены его семьи? Спросить, что он сам думает по этому поводу? Что толку в таких вопросах?
У нее, в конце концов, тоже есть же самолюбие. Она никогда не навязывалась. И уж точно не планирует навязываться в будущем. А за людей лучше любых слов всегда говорят поступки.
На этот счёт, правда, они как-то поспорили с Викой.
— Женька, слова - это тоже самые настоящие поступки. Сколько иногда смелости надо, чтобы одно слово произнести! Вибрация воздуха — физическое явление. Воздействие от слов тоже вполне физическое. Словом убить можно. А можно воскресить. И поддержать можно. Вылечить можно словом. Как и музыкой. Про музыку ты же не будешь спорить?
Глядя на Вику, Женя искренне верила, что та своим словом может что угодно. Пожалуй, даже убить. А про музыку действительно и спорить было не о чем. Были моменты, когда Богуславская только музыкой себя на плаву и держала. И точно знала, что от высокой температуры и головной боли отлично помогает "Лунная соната", а Вивальди отлично прогоняет сонливость.
А вот про слова Женя не была столь уверена. Уж очень много люди произносят вслух пустых слов. И мало вкладывают в них смысл. Обесценивая даже самое прекрасное. А тем временем, всегда ясно, что именно выражают слова. Но не словоформой, не последовательностью звуков, не семантикой произнесенного, а той самой вибрацией. Тоном. Вложенной энергией.
Евгения пыталась анализировать свои чувства к Котэ. Раскладывать их на ноты. Что она чувствует? В какой тональности сейчас её переживания?
Выходило, что она успела остановиться буквально на пороге влюблённости. Ещё чуть-чуть — и провалилась бы. А так — прошла по самой кромке. Удержалась. И несмотря на переживания, было чуть-чуть жаль, что в процесс так грубо вмешались. Пусть бы даже у них с Котэ ничего не вышло. Но это была бы их собственная история. Прожитая уже, слава богу.
Переживания совершенно очевидно отразилось на качестве исполнения Джапаридзе. Он не вкладывал их в музыку, а прятал теперь куда-то вглубь себя. Поэтому исполнение выходило откровенно слабым. Бессмысленным и пустым. Пальцы по клавишам попадали в темп и в ноты, но жизни в этой музыке не было.
Всегда прямолинейный и иногда грубоватый профессор приличное время деликатно это не комментировал. Конечно, он был в курсе ситуации. Было бы странно, если бы не заметил, как поменялись отношения Жени и Котэ. Но к середине сентября терпение Соколова иссякло.
— Константин, включитесь уже! Вы же не робот-пылесос ездить по клавиатуре вправо-влево. Вы классический музыкант или лабух в вокзальном ресторане? Тот и то играет душевнее.
Джапаридзе хмурился. Публичная порка означала, что профессору совсем не всё равно. Но слово "лабух" цепляло самолюбие и кидало его в пропасть.
Женя отвела глаза. Котэ можно было только посочувствовать. Богуславская старательно поискала в себе хоть какую-то романтическую искру. Хоть какой-то намёк на любовные переживания. Внутри был практически штиль. Тишина. Даже никакая мелодия не играла на фоне. Странно. Обычно что-то всё-таки звучит. Но так, возможно, оно и к лучшему.
Глава 21
21.
Эта зима давалась Богуславской тяжелее, чем все предыдущие зимы её жизни вместе взятые. Было как-то особенно холодно, темно, серо и безнадёжно. А ещё очень-очень тихо. Так тихо в Жениной жизни тоже не было никогда. Будто разом выключили все звуки. Словно она оглохла.
Нет, со слухом у Богуславской всё было, слава богу, хорошо. Извне звук продолжал поступать. Но вот воспринимать звук всем телом, воспроизводя его собственными пальцами, практически не было возможности.
Женя встала со стула рядом с фортепьяно, убрав ладонь с коричневого лакового корпуса инструмента. Подошла к окну. Там бесновался худший февраль в её жизни. Мокрый, с резким ветром, колючим обжигающим лицо снегом и грязной солёной ледяной кашей под ногами. Она погрела руки о батарею отопления. Запахнула плотнее тёплую кофту. Вжала голову в плечи.
— Мягче чуть-чуть кисть, мягче... Тогда и длительность сама на место встанет, — созерцание мерзкой февральский погоды не могло отвлечь Богуславскую исполнения её ученицей "Вальса" из "Детского альбома" Чайковского. И видеть кисть было не обязательно, чтобы знать, какая в ней ошибка.
Женя произнесла всё это, мгновенно ощутив дежавю. Когда-то такое её замечание ничем хорошим не закончилось. Она инстинктивно потерла правое запястье левой ладонью. Боль ноющая и тихая приходила в феврале даже чаще, чем в самом начале зимы. Возможно, из-за перемены погоды.
Ученица была горячо любимая. Талантливая. Из тех детей, что с самого рождения окружены безусловной любовью и, возможно, избалованы. Но любящее нелимитированное внимание делает их в итоге спокойными и открытыми этому миру. Уверенными в том, что все сокровища и все приятные вещи на свете существуют для них.
Рядом с этим ребёнком Евгения Владимировна Богуславская чуть-чуть оттаивала. И в её сердце и замерзшую душу прокалывался робкий солнечный лучик надежды на лучшее.
Урок кончился. Ученица, порывисто сильно обняв Женю, умчалась. Богуславская налила себе большую кружку чая, погрела об неё руки и снова уставилась в окно.
День уже заметно прибавился. Но февральские сумерки были примерно такими же безнадежными, как и октябрьские. Внешний нерадостный пейзаж перестало быть отчетливо видно. Зато теперь Женя видела в окне своё отражение.
Примерно также она отражалась в окне как раз в октябре. Только настроение было совсем другим.
Похоже, всё-таки зря Котэ Джапаридзе завидовал тому вниманию, которое доставалось Жене от Соколова на первом курсе. Теперь он чувствовал его на своей шкуре. А ещё точнее - на собственном самолюбии, которое профессор публично совсем не щадил.
Казалось бы, Котэ стоило придерживаться собственной теории до конца. Профессор ругает его исполнение потому, что считает талантливым и именно поэтому тратит на разбор его работ своё время и силы. Радовался бы.
Вот только когда дело касалось его самого, теория Джапаридзе почему-то не работала. Он откровенно злился, сначала старательно сдерживая внешние проявления. Молча выслушивал все замечания. Даже делал пометки. Кивал в ответ. Но получая новую порцию публичной критики, становился всё менее сосредоточенным. А как следствие — качество его исполнения падало ниже некуда.