И.Н.Ро.: Кодекс некроманта

Он говорил спокойно, чуть хрипловатым голосом, иногда останавливаясь, чтобы подобрать слово. Милица слушала, записывала, но краем глаза заметила, как его рука все заметнее дрожала, когда он перекладывал лист.

Сначала она не придала значения. Потом увидела, как Леон побледнел. Ещё минуту назад его лицо было просто бледным — обычная для некроманта бледность. Теперь оно стало серым, почти прозрачным, как у призрака.

— Герр Веласкес, — сказала она, — вы в порядке?

— В полном, — ответил он, но голос его звучал непривычно глухо.

Каспар тоже заметил.

— Леон, у вас кровь.

— Что? — Милица встала, обошла стол.

Леон отодвинулся, но не успел. На левом рукаве его тёмно-зелёной рубашки, там, где кожаный наруч прилегал к локтю, расплывалось пятно. И оно увеличивалось прямо на глазах. Кровь сочилась сквозь ткань, все больше пропитывая ее.

— Это пустяки, — сказал Леон, пытаясь зажать рану рукой. — Не обращайте внимания. Продолжим.

— Пустяки не кровоточат так, — Милица уже стояла рядом. — Снимайте.

— Что?

— Снимайте наруч. И рубашку. Надо перевязать. Или вы…

— Это не…

— Я сказала — снимайте.

Каспар, висевший над ними, растерянно моргал.

— Мне выйти? — спросил он.

— Выйдите, — отрезала Милица, — если хотите. Главное — заткнитесь.

Призрак покраснел — насколько может краснеть призрак — и испарился, оставив после себя странный шлейф в виде призрака старого пергамента.

Леон тяжело сел на стул и замер. Милица сама расстегнула пряжку на его кожаном наруче. Он вздрогнул, но не сопротивлялся. Пальцы её дрожали — и она злилась на себя за это. Стянула наруч, положила на стол. Потом начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Ткань была дешёвой, плохо отглаженной, с заметными потёртостями на манжетах и вороте. Он носил её каждый день. Значит, единственная… Почему-то Милице стало горько.

— Не надо снимать полностью, — сказал он тихо. — Достаточно спустить с плеча.

Она послушалась. Левый рукав сполз вниз, открывая бледное плечо и глубокую странную рану. Будто кто-то копьём проткнул. Края были рваными, воспалёнными, но не гноились. Явно болезненно. И кровь всё ещё сочилась, медленно, не останавливаясь.

Милица сжала зубы.

— Что это?

— Сон, — ответил Леон. — Копьё. Женщина, которая кричит.

— Почему вы не зашили?

— Не придал значения. Все нормально. Пройдет.

Она достала из кармана своей мантии чистый платок — серый, в мелкую клетку, всегда носила с собой на случай, если нужно вытереть чернила или зажать кровь очередному зомби, сбежавшему от кадавриков. Сложила платок в несколько слоёв, прижала к ране. Леон вздрогнул, сглотнул.

— Держите, — грубо сказала Милица, накрывая платок его ладонью. — Плотно. Слышите меня? Леон?

Он открыл глаза и кивнул.

Сама нашла в шкафчике у стены маленькую аптечку — йод, бинты, ножницы. В библиотеке всегда был порядок — Каспар следил за этим.

Потом она обрабатывала края раны, а Леон смотрел в сторону.

— Милица, — сказал он вдруг. — У меня есть вопрос.

— Да?

— Если рубашку постирать немедленно, она высохнет к утру?

Она замерла. Не ожидала. Не о ране, не о том, что он опять провёл ночь в кошмаре. О рубашке.

— У вас… это единственная? — спросила она тихо.

Он не ответил. Отвернулся.

Милица закончила перевязку. Затянула бинт, проверила, не слишком ли туго. Потом взяла его руку, лежавшую на столе, и сжала пальцы.

— Высохнет, — сказала она. — И я всё сделаю. Постираю, отглажу, утром будет у вас. А если нужно…

— Не нужно. Зачем вам это? — сказал он, не глядя на неё.

Милица долго молчала. Эфирные лампы мерцали зелёным. Тишина стала плотной, почти осязаемой.

— Затем, что вы мне не безразличны, герр Веласкес, — сказала она наконец. — Хотя и делаете вид, что вам это не нужно.

Он медленно повернул голову. В его глазах, тёмных, чуть раскосых, мелькнуло что-то необычное. Но он ничего не сказал. Только кивнул.

Милица отпустила его руку. Встала.

— Завтра принесу вашу рубашку. А пока — не снимайте повязку. И ради всего святого, попросите Каспра не ворчать. Вам нужен покой.

Каспар, который всё это время парил под потолком, делая вид, что его нет, обиженно фыркнул:

— Я никогда не ворчу. Я аргументирую. Вас раздражает логичность аргументации, фройляйн?

— Главное, аргументируйте молча, — буркнула Милица, собирая свои бумаги.

Она вышла, не оглядываясь. Но в дверях остановилась на секунду, прижала ладонь к косяку и тихо сказала:

— До завтра, Леон.

— До завтра, — ответил он.

Дверь закрылась. Леон опустил голову, рассматривая перевязанную руку. Бинты были наложены аккуратно, ровно, с заботой, к которой он не привык. На столе так и лежал окровавленный наруч. Он взял его в руки, повертел, потом положил обратно.

— Каспар, — сказал он. — Вы здесь?

— Здесь, — отозвался обиженный призрак-философ из угла. — И молчу. Аргументированно.

— Спасибо.

— Не за что. Она права. Вы нуждаетесь в заботе. Даже если отрицаете это.

Леон не ответил. Отодвинул папку с диссертацией, закрыл глаза. В груди ныло, плечо пульсировало, но хотя бы кровь больше не текла. Платок Милицы — серый, в клетку — лежал рядом, пропитанный красным. Он аккуратно сложил его.

— Каспар…

— Что угодно, коллега?

— Здесь есть что-нибудь… одеться?

— Мантия? Мантия есть. Студенческая, но вам все равно… или нет?

— Мне все равно, — подтвердил Леон.

Он накинул принесенную призраком темно-фиолетовую мантию, и положил платок Милицы в карман.

Потом встал, взял трость и побрёл к выходу.

Эфирные лампы гасли одна за другой. Библиотека погружалась в темноту, и только запах воска и старой бумаги оставался висеть в воздухе.