Королева Камелота

Гвиневра кивнула, не перебивая.

– Ворота будут открыты с рассвета до заката, но на ночь закроются. Каждый входящий будет проверяться. Мы не пустим никого, кто не сможет назвать своё имя и причину визита.

– Это разумно, – сказала она. – А что с теми, кто приедет издалека? Лорды со свитами?

– Для них – отдельные ворота. Именной список. Лорд Меллигенс лично проверяет каждого. Постоялый двор Верхнего города предоставит ночлег всем высокородным гостям. А те, что не захотят там остановиться, найдут своё пристанище в увеселительных домах. Кто-то захочет уединения и арендует отдельный дом в Верхнем городе.

Гвиневра снова кивнула, и сэр Алан пошёл дальше следить за приготовлениями.

Приглашённые лорды постепенно съезжались в столицу. Кто-то спешил явиться ко двору, чтобы выразить своё почтение или посетовать на свои проблемы. Кто-то привёз отчёты о восстановлении, кто-то – тревожные вести.

Граф Этельстан из Долины Низовья, что граничила с графством Гвинедским и захваченной землёй Морганы, докладывал, что на его границах видели её разведчиков. Лорд Кенрик из Шервудского леса жаловался, что волки расплодились и режут скот. Лорд Освальд из Низких холмов привёз обозы с зерном – дань за этот год.

Гвиневра принимала дары, выслушивала жалобы, обещала помощь. И чувствовала, как между ней и этими людьми растёт стена. Они смотрели на неё с надеждой, но в глазах некоторых было и другое: ожидание. И она боялась это ожидание не оправдать.

***

Когда солнце уже заходило за горизонт, Гвиневра приняла в своих покоях Кадваллона.

Она сидела в кресле у камина, накинув на плечи тёплый плащ, хотя в комнате было не холодно. Просто она замёрзла. Не телом – душой. Последние дни выдались тяжёлыми, и этот разговор предстоял нелёгким.

Кадваллон вошёл без стука, но на пороге остановился в ожидании её кивка. И дождался. Сначала он подошёл к камину, бросил взгляд на огонь, потом повернулся к ней.

После его своеобразного предложения брака они почти не виделись. Он часто отсутствовал в замке или только создавал видимость своего отсутствия. Но в те редкие встречи Гвиневра стала ловить себя на том, что не может подолгу смотреть ему в глаза.

Осознание того, что граф, как и многие другие лорды, уже примерял себе новый титул, задевало её. Это заставляло женщину чувствовать себя добычей, а лордов – стаей охотничьих псов. Она всё ещё носила траур по Артуру. А её уже поставили перед выбором. Она не имела права думать о других мужчинах. Но думала. И порой ненавидела себя за это.

Иногда ей в голову приходили и совершенно безумные мысли, как она считала.

«Будь моя власть непоколебима, я могла бы выбрать Ланселота. И никто не посмел бы противиться моему выбору».

На эту мысль она лишь горько усмехалась. Её власть не была незыблемой. А любовь к Ланселоту, судя по не унимающимся слухам, не была такой уж тайной. Взять рыцаря Озёрного в мужья – всё равно, что признать правдивость этих слухов.

Королева, наконец, поглядела на графа. Он, как всегда, был спокоен и собран. Стоял у камина, сложив руки на груди, и ждал.

– Вы что-то хотели мне сказать, милорд? – спросила она.

Он чуть улыбнулся – той самой улыбкой, которую она уже научилась различать среди его масок.

– Да, кое-что важное, —проговорил мужчина тихо и улыбка сошла с его лица.

Гвиневра нахмурилась в ожидании продолжения.

– Вы теряете людей, – сказал Кадваллон, и в голосе его не было мягкости. Только правда. – Они напуганы. Устали бояться неизвестности. Они видели, как горят дома, как убивают соседей. Они видели, как вы уехали, видели, как вы вернулись. Они не знают, что вы делаете, чтобы их защитить.

– Я не могу изменить всё за неделю, – голос её был сух. В груди она ощутила укол —вины или досады. Сама не поняла.

– Я не прошу вас изменить что-то в одночасье. Я прошу вас показать, что вы пытаетесь. – Кадваллон подался вперёд, и в его голубых глазах сияла сталь. – Завтра, перед началом праздника, вы выйдете к народу. Скажете им, что вы стараетесь сделать их жизнь лучше. Что вы видите их боль. Что вы будете защищать их.

– Я и так это делаю, – возразила она.

– Этого мало. Им нужны не слова. Им нужна вера, что вы сможете. – Он говорил быстро, жёстко, не давая ей опомниться. – А вера приходит через то, что они видят. Поэтому после праздника я предлагаю ужесточить меры в столице. Комендантский час. Обыски домов. Показательные наказания для тех, кто сеет слухи. Люди увидят, что длань королевы может дотянуться куда угодно.

– Вы предлагаете запугать людей?

– Я предлагаю показать, что вы контролируете ситуацию. Страх – это не враг, Гвиневра. Это инструмент. Нужно уметь им пользоваться.

Она молчала. Внутри неё боролись два чувства: понимание, что он прав, и отвращение к тому, что она должна будет сделать.

Кадваллон, словно чувствуя её сомнения, сделал шаг ближе.

– Этого мало, – сказал он. – Вы должны не просто наказывать. Вы должны быть рядом с ними. Посещать городские монастыри. Выслушивать жалобы. Подавать милостыню из своего кошелька. Пусть они видят вас. Пусть знают, что королева не прячется за стенами замка, а ходит по их улицам, дышит их воздухом, знает их горе.

Гвиневра замерла.

Она вдруг вспомнила Камелиард. Своё детство. Отца, который брал её с собой, когда объезжал город. Он останавливался у лавок, разговаривал с торговцами, крестил детей у церкви, слушал старух, которые жаловались на соседей. Он делал это не из любви к народу – она знала. Он делал это потому, что народ был его щитом. Пока люди любили его, никто не смел поднять на него руку.

«Как я могла забыть?» – подумала она. – «Отец учил меня этому с детства. А я спряталась в замке и жду, когда ребёнок решит все мои проблемы».

– Пока фанатики под руководством Благия или кого-то ещё склоняют людей на свою сторону, – продолжал Кадваллон, – вы остаётесь недосягаемой для людей. Вы бездействуете.

Она хотела возразить, но он поднял руку.

– Дайте закончить. Если ребёнок окажется от Артура – это хорошо. Лорды присягнут ему. Но если нет? – его голос стал тише, но от этого только острее. – Если нет, вас никто не убережёт. Ни армия вашего отца, ни Меллигенс, ни я. Народ сожрёт и вас, и вашего ребёнка, и всех, кто попытается вас защитить.

Гвиневра почувствовала, как кровь отлила от лица. Даже Кадваллон сомневался или догадывался о её измене. Или он знал. Королева хотела бы спросить, но так она только подтвердила бы свою вину. Потому прикусила язык и постаралась сохранить внешнее спокойствие.

«Это уловка, Кадваллон? Считаешь меня грешницей? Тогда почему до сих пор помогаешь мне?»

Вопросы возникали в голове один за другим, но так и остались не озвучены.

– Но если вы сделаете так, что людям будет всё равно, от кого этот ребёнок, – продолжил Кадваллон, наклонившись ближе, и она видела каждую морщинку у его глаз, – если вы дадите им веру, что при вас они будут сыты, спокойны, защищены, тогда лорды не посмеют и пальцем тронуть вас. Потому что гнев людской пожрёт их в тот самый миг, как они решат отлучить вас от трона.

Она смотрела на него. В его глазах не было угрозы. Не было жалости. Только правда. Та самая, от которой хотелось спрятаться, но нельзя.

– Такова ваша стратегия? – спросила она тихо.

– Да, – ответил он. – Это стратегия, которую избирают лишь самые мудрые правители. А их за всю историю мира не так уж много. Артур умел вести людей за собой, но он не знал, куда их вёл. В свои грёзы. Вы должны вести народ к процветанию, к реальности. И сейчас время, когда нужно бороться за каждого человека. Чтобы потом эти люди боролись за вас.

Она отвела взгляд. Смотрела на огонь, на тени, пляшущие по стенам, на свои руки, лежащие на животе.

– Я забыла, – сказала она. – Отец учил меня этому с детства. А я забыла.

– Теперь вспомнили, – ответил Кадваллон. – Завтра вы выйдете к народу. Не как королева-вдова, не как королева-мать. Станьте частью этого народа или сделайте вид. Люди больше тяготеют к тем, кто с ними на равных. И люди ненавидят тех, кто выше их по статусу. Пусть они верят, что статус – это неважно, что вы слышите каждый голос в толпе и делаете для них всё возможное.

Он выпрямился.

– А теперь – отдыхайте. Завтра долгий день.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

– И ещё, – сказал он, не оборачиваясь. – То, что я сказал о народе… это касается и меня. Если вы сделаете их своими, я не смогу вам навредить, даже если захочу.

Он вышел. Дверь закрылась.

Гвиневра осталась одна. Смотрела на огонь и думала о том, что он сказал. О том, что она забыла. О том, что народ – это не просто толпа, которая требует еды и зрелищ. Это сила. Стена. Щит. И она почти потеряла его.

Женщина положила руку на живот. Ребёнок толкнулся – слабо, будто спрашивая, всё ли хорошо.

– Всё будет хорошо, – прошептала она. – Я не дам тебя в обиду.

***

Утро выдалось ясным, но холодным. Золотые листья кружились в воздухе, падая на мокрую от росы брусчатку.

После церковной службы Гвиневра вышла на главную площадь Верхнего города в сопровождении свиты. Люди расступались, пропуская её. Кто-то кланялся, кто-то смотрел исподлобья. Дети тянули руки, чтобы коснуться её плаща.

Она поднялась на помост, и голоса стихли не сразу – сначала те, кто был ближе, потом дальше, и, наконец, площадь замерла. Гвиневра оглядела сотни глаз, устремлённых на неё. В них читалось разное: надежда, любопытство, страх. Кто-то смотрел с обожанием, кто-то – исподлобья, с недоверием. В дальнем конце площади она заметила мужчину в тёмном плаще, который не снял шапку, когда все обнажили головы. Его взгляд был тяжёлым, холодным. Рядом с ним стояла женщина, прятавшая лицо под платком, и Гвиневра не видела её глаз, но чувствовала: там не радость.

Она перевела дыхание, отгоняя напряжение, которое сжимало грудь.

– Жители Двуречья, – голос её, усиленный акустикой площади, прокатился над толпой. – Я не буду говорить красивых речей. Скажу правду.

Толпа затихла.

– Этот год был жесток к нам. Мы потеряли короля. Мы пережили смуту. В наших домах пылал огонь, и на наших улицах лилась кровь. Я знаю, что вы потеряли близких. Я знаю, что вы боитесь.

Она замолчала, давая словам осесть.

– В ту ночь, когда в городе бушевали убийцы, меня не было в Камелоте. Я была в крепости Каменный Кулак. Потому что кто-то отравил колодцы с водой, и там умирали дети. Наши дети. Оруженосцы, которые должны были стать рыцарями, защитниками Логрии.

Она говорила, и в её голосе не было оправдания. Только боль.

– Я держала за руки умирающих мальчиков. Я видела, как они уходят. И я не могла быть в двух местах сразу.

В толпе кто-то всхлипнул. Женщина с ребёнком на руках перекрестилась.

– Я не прошу меня простить. Я прошу понять и поверить. Те, кто сеял смуту, будут наказаны. Те, кто убивал, грабил, жёг дома, ответят за свои преступления. Следствие идёт. И когда виновные будут названы – они будут казнены. Публично. Чтобы каждый видел: закон Логрии не дремлет.

По толпе прошёл шёпот. Кто-то одобрительно закивал, кто-то сжал кулаки.

– Все, кто пострадал в ту ночь, получат от короны деньги на восстановление домов. Каждый, кто потерял близких, получит помощь. Я помню о тех, кто погиб. Их было не трое и не десять. Их было больше. И я скорблю по каждому.

Она перевела дыхание.

– Но есть и другая правда. Мальчики в Каменном Кулаке выжили. Большинство из них. Им помогали все – леди Морвенна, которая не спала ночами, леди Элейна, которая держала их за руки, слуги, солдаты, каждый, кто был рядом. Мы справились. И мы справимся здесь. Вместе.

Она обвела взглядом толпу. Глаза, устремлённые на неё, менялись. В них появлялось что-то новое. Тень доверия и хрупкая надежда.

– Но чтобы выжить, мы должны быть осторожны. Ради вашей безопасности я вынуждена ввести в городе новые порядки. Будут проверки. Будет комендантский час. Будут обыски. Это не потому, что я не доверяю вам. Это потому, что я не доверяю тем, кто прячется среди вас.

Она сделала паузу.

– Я не могу сделать всех счастливыми. Но я обещаю: я сделаю всё, чтобы вы были в безопасности. Чтобы ваши дети росли без страха. Чтобы Логрия стала страной, о которой мечтал Артур.

Она подняла руку.

– А сейчас – празднуйте. Ешьте, пейте, радуйтесь. Вы заслужили этот день.

Она кивнула, и слуги начали раздавать еду, разливать вино. Кто-то из толпы крикнул: «Да здравствует королева!» Ему вторили другие. Аплодисменты прокатились по площади, сначала робко, потом громче.

Гвиневра смотрела на людей, на их лица, и видела: не все рады. Женщина в платке так и не подняла голову. Мужчина в тёмном плаще отвернулся и начал пробираться к выходу. Но большинство смотрело на неё иначе, чем прежде.

«Кадваллон был прав», – подумала она.

Она спустилась с помоста. Элейна подхватила её под локоть.

– Всё хорошо, ваше величество, – шепнула наперсница. – Вы были...

– Я была честна, – перебила Гвиневра. – Надеюсь, этого достаточно.

Она вынула из кошелька пригоршню серебряных монет и протянула слугам, чтобы те раздавали детям. Но сама осталась на площади.

– Я пройду по улице, – сказала она Элейне. – Одна. Нет, не одна, – поправилась она, заметив, как побледнела наперсница. – Но без помпезности.

Королева двинулась к Стене Благородства. Люди расступались перед ней, кто-то кланялся, кто-то тянул руки. Рыцари и придворные шли за ней, не приближаясь, но и не отставая. Она шла медленно, вглядываясь в лица, запоминая их.

И вдруг из толпы выбежали двое детей – девочка лет семи и мальчик чуть постарше. Стражник шагнул было вперёд, но Гвиневра остановила его взглядом.

Девочка, краснея, протянула ей маленькую деревянную фигурку солдата, грубо вырезанную.

– Это для вашего малыша. Пусть играет, когда родится, – пролепетала она. – Мы с братом сами сделали.

Гвиневра опустилась на корточки, принимая игрушку. Сердце её сжалось.

– Спасибо, – сказала она. – Это самый лучший подарок.

Мальчик, смущаясь, сунул ей в руку тёплую булочку, завёрнутую в чистую тряпицу.

– Свежая, – сказал он. – Мама испекла.

Гвиневра взяла булочку, поднесла к лицу, вдохнула запах. Увидев выжидающие лица детей, надкусила.

– Передайте маме, что это самый вкусный хлеб, который я ела.

Дети, сияя, убежали обратно в толпу.

Гвиневра выпрямилась, сжимая в руках игрушку и хлеб. В глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она смотрела на этих детей, на их родителей, на всех, кто пришёл сегодня на площадь, и думала о том, что Кадваллон был прав.

«Они не просто толпа. Они – моя стена. Мой щит. Моя надежда».

Она пошла дальше, и толпа расступалась перед ней, но теперь в их глазах было не только любопытство и страх. Было что-то ещё. То, что она не умела назвать, но чувствовала душой.

Она подошла к воротам, отделяющим Верхний город от Нижнего. После того, как они распахнулись, она с короткой заминкой вышла. К тем, кто ждал её столь же сильно, сколько и ненавидел.

Запах изменился ещё на подходе. Здесь не было духов и аромата летнего вина – здесь пахло дымом, жареным мясом, кислым элем, луком и чем-то ещё, что Гвиневра не могла определить, но что было в Нижнем городе всегда. Пот. Страх. Жизнь, которая не знает, что будет завтра, и потому ценит каждую минуту сегодня.

Ноги утопали в грязи. Кто-то из придворных охнул, пытаясь удержать равновесие, но Гвиневра шла не останавливаясь.

Площадь в Нижнем городе была больше, чем наверху. Грубее. Честнее. Посередине горели огромные костры, и над ними на вертелах медленно вращались туши быков и свиней. Жир капал на угли, шипел, взлетал искрами. Кто-то из кухарок мазал мясо травами, и ветер разносил этот запах по всей площади, смешивая его с запахом свежего хлеба, который только что вынули из печей.

Столы ломились от еды. Караваи, горы яблок, бочки с квашеной капустой, пироги с рыбой, вяленая оленина, мочёная брусника в больших мисках. Эль лился рекой – его разливали из бочек прямо в кружки, и кружки переходили из рук в руки.

Музыканты играли веселую, залихватскую мелодию. Парень в рваной рубахе отбивал дробь на бубне, двое дудочников вторили ему, а седой скрипач, закрыв глаза, водил смычком так, что даже у Гвиневры ноги сами просились в пляс. Дети бегали между взрослыми, выкрикивая что-то, смеясь, – живые, шумные, обычные.

Люди танцевали. Не так, как наверху – чинно, в парах, соблюдая дистанцию. Здесь танцевали все вместе, взявшись за руки, кружась, топая, хлопая. И пели. Громко, нестройно, но от души.

А потом кто-то увидел королеву.

Музыка оборвалась на полуслове. Дудочники опустили руки, бубен затих, скрипка замолчала. Танцоры замерли, нелепо раскинув руки. Кто-то опустил кружку, кто-то прижал к себе ребёнка. Лица были растерянными, испуганными. Кто-то уже начал опускаться на колени, кто-то, наоборот, попятился, будто надеялся слиться с толпой, стать невидимым.

Гвиневра не остановилась. Она прошла сквозь расступающуюся толпу, поднялась на сцену, где только что акробаты показывали свои умения, и обернулась к людям.

Ветер дул ей в лицо, холодный, осенний, пахнущий дымом и рекой. Она вдохнула его глубоко, чувствуя, как плащ тяжелеет на плечах.

– Жители столицы! Народ Логрии! – голос её прозвучал громко, но не надменно. Она не говорила с ними сверху вниз. Она говорила с ними, как равная. – Сегодня у нас праздник!

Тишина. Только костры трещат да где-то вдалеке плачет ребёнок.

– Несмотря на войну, несмотря на гибель нашего короля, мы смогли собрать хороший урожай. Мы не погибнем от голода этой зимой! Королевские лесопилки заготовили достаточно дров. Нам не грозит и смерть от холода!

Кто-то выдохнул – так громко, что, казалось, все услышали.

– Но это не значит, что мы в безопасности! – голос её стал твёрже. – Моргана всё ещё жива! И жива её идея – разрушить Логрию! Чем больше людей поверит лживым слухам, распускаемым её людьми, тем быстрее погибнет наша страна!

Она откинула плащ.

В толпе прошёл вздох. Кто-то охнул, кто-то перекрестился. Её живот, уже округлившийся, был виден всем.

– Я знаю, – сказала она тише, и в этой тишине каждое её слово было слышно так же ясно, как если бы она кричала. – Вам всем нужна надежда. Вот она.

Она положила руку на живот.

– Наследник короля Артура скоро придёт к нам. И что он увидит, едва его глаза откроются? Озлобленных, жестоких людей? Или народ, праведный и добрый, за который его отец отдал свою жизнь?

В толпе кто-то всхлипнул. Женщина в рваном платке закрыла лицо руками. Мужчина рядом с ней снял шапку, и ветер зашевелил его седые волосы.

– Я лишь хочу призвать вас к благоразумию! – голос её сорвался, но она не остановилась. – Пока кто-то очерняет моё доброе имя, пока кто-то призывает к расправе над другими людьми, вы должны сохранять стойкость своего духа! Ради погибшего короля Артура Пендрагона! Ради его наследника, который должен будет занять трон Логрии!

Она перевела дыхание. Комок подступил к горлу, но она говорила.

– Он ещё не родился, а даже когда родится, он не сможет какое-то время защищать вас! Он сам нуждается в защите! Так помогите же мне защитить его!

Слеза скатилась по её щеке. Она не вытерла её. Пусть видят. Пусть знают: она не железная. Она – мать. Она – королева. Она – такая же, как они.

Тишина длилась ещё мгновение. А потом – всё взорвалось.

– Мы защитим! – крикнул кто-то из толпы, и этот крик подхватили другие. – Королева Гвиневра! Да здравствует наследник Артура! Да здравствует Логрия!

Люди аплодировали, плакали, смеялись. Кто-то упал на колени, кто-то тянул к ней руки. Музыканты, опомнившись, заиграли снова – ту же весёлую, залихватскую мелодию, и теперь она звучала не как вызов, а как клятва.

Гвиневра стояла на сцене, и ветер трепал её волосы, и слёзы текли по щекам, и она не прятала их.

Когда шум утих, королева обвела взглядом людей.

—В честь праздника я повелеваю раздать серебряные монеты! – громко сказала она и толпа зашумела пуще прежнего.

Люди стали толпиться, жались ближе к помосту. Рыцари, что несли небольшой сундук, поставили его и открыли. Придворные стали набирать в ладони горсти монет и раздавать их с помоста. Рыцари следили, чтобы самые ушлые из горожан как можно скорее покинули первые ряды.

Люди подходили, кланялись, крестились, а некоторые просто смотрели – долго, молча, будто пытались запомнить её лицо.

Гвиневра вынула из кошелька пригоршню серебряных монет. Слуги рядом раздавали хлеб и пироги – всем, кто протягивал руки. Но детям Гвиневра давала монеты сама.

Маленькая девочка, лет пяти, сжимала серебряную монету в кулачке так крепко, что побелели костяшки. Гвиневра наклонилась к ней, погладила по голове.

– Трать с умом, – прошептала она.

Девочка не ответила. Только смотрела на неё огромными глазами, в которых отражались костры.

Один старик стоял у ближайшего столба, опираясь на палку, и смотрел на неё пустыми, усталыми глазами. Когда подошла его очередь, Гвиневра протянула ему хлеб. Он не взял. Тогда она сняла с плеч свой плащ и накинула ему на плечи.

– Зачем, королева? – прохрипел он.

– Потому что вы замёрзли, – просто ответила она.

Что-то в его лице дрогнуло. Он медленно опустился на колени, коснулся её руки. Она не отстранилась.

Когда пришла пора уходить, люди не хотели её отпускать.

– Останьтесь! – крикнул кто-то, и этот крик подхватили другие. – Останьтесь!

Гвиневра обернулась. Подняла руку. Толпа затихла.

– Я вернусь, – сказала она. – Обещаю.

Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. Но они поверили.

У ворот она обернулась в последний раз. Костры догорали, музыка играла, люди танцевали. И ей показалось, что они танцуют громче, чем прежде. И поют веселее.

– Звезде не место среди камней, – тихо сказала Элейна, когда они вышли за ворота.

Гвиневра ничего не ответила. Она смотрела вперёд, на стены Камелота, который ждал её. Но в ушах у неё всё ещё звучала музыка. И запах дыма и жареного мяса, казалось, навсегда въелся в её одежду и волосы.

***

Гвиневра вернулась в Камелот, когда солнце уже клонилось к закату. В коридорах пахло едой – из кухонь доносился звон посуды, крики поваров, шипение масла на сковородах. Она почти бегом поднялась в свои покои.

Леди Мот уже ждала её с водой и чистой одеждой.

– Скорее, – бросила Гвиневра, сбрасывая платье, которое пропахло городом. – Всё уже готово?

– Все лорды собрались, – ответила пожилая фрейлина, помогая ей переодеться. – Ждут только вас.

Гвиневра села перед зеркалом, и леди Мот принялась распутывать её волосы, приглаживая, укладывая, закрепляя корону. Двигалась она быстро и ловко – за эти годы её руки привыкли к королевским волосам не хуже, чем к молитвеннику.

Когда фрейлина вышла, Гвиневра осталась одна. Она посмотрела в зеркало. Королева смотрела на неё – безупречная, спокойная, с короной, водружённой на тщательно уложенные волосы. Но Гвиневра знала: это только маска.

Взгляд её упал на туалетный столик. Там, среди прочих флаконов и шкатулок, стояли духи. Тот самый флакон из горного хрусталя, с густой тёмной жидкостью внутри. Подарок Кадваллона.

Она взяла его в руки, повертела. Стекло было гладким, прохладным. Она помнила, как впервые открыла его, как аромат окутал её.

Тогда она использовала их, не думая. Просто потому, что ей нравился запах.

Сейчас всё было иначе.

Она знала, что он претендует на её руку. Знала, что этот аромат – не просто подарок. И если она нанесёт его сегодня, на праздник, где будет он, где будут все лорды... что это значит? Что она показывает свою заинтересованность? Что она согласна?

«Или я просто хочу чувствовать этот запах?» – спросила она себя.

Ответа не было.

Она смотрела на флакон, и в голове крутились мысли, которые она не хотела слышать. Он подарил ей эти духи в первый день их знакомства. Тогда она не придала этому значения. А сейчас? Сейчас она знала, что он опасен. Что ему нельзя доверять.

И всё равно хотела чувствовать этот аромат на своей коже.

«Глупость», – сказала она себе. – «Слабость».

Она поставила флакон на место. Сделала шаг к двери. Остановилась.

Обернулась.

Взяла флакон, открыла, капнула на запястья, на шею. Аромат окутал её – тёплый, пряный, чуть горьковатый. Она задержала дыхание на секунду, потом выдохнула.

Почему она это сделала? Она не знала. Или не хотела себе признаваться.

***

Пиршественный зал гудел. Столы ломились от яств – зажаренные кабаны, лебеди в перьях, пироги с рыбой и мясом, горы яблок, мочёная брусника в больших мисках, сыры, мёд, вино, эль. Воздух был тяжёлым, горячим, пропитанным запахом еды и свечного воска.

Фальк появился в зале одним из первых, ещё до того, как гости начали рассаживаться. На голове его красовалась забавная деревянная корона – грубо вырезанная, с кривыми зубцами и наспех покрашенной медной краской, которая уже начала облезать. Он носил её с такой гордостью, будто она была из чистого золота.