- -
- 100%
- +
Глава 1. Авария на краю земли
Туман пришёл с моря внезапно, будто кто-то выключил свет. Только что в лобовом стекле ещё угадывался изгиб шоссе и чахлые сосны по обочинам — и вот уже мир за пределами старенькой «Волги» превратился в сырой ватный кокон. Анна сбавила скорость до минимума и включила фары, но жёлтый свет упёрся в белёсую стену и рассыпался, не пробив её ни на метр.
Дворники со скрипом размазывали по стеклу морось пополам с солью. Где-то справа, совсем близко, дышал океан: тяжёлый мокрый вздох, шорох гальки, запах йода и гниющих водорослей. Анна опустила боковое стекло, чтобы не запотевало изнутри, и влажный ветер тут же лизнул её щёку холодным языком.
— Штурман из меня так себе, — пробормотала она, покосившись на телефон. Навигатор показывал, что до бабушкиного адреса осталось три километра, но синяя точка на экране дрожала и путалась в показаниях. Связь здесь была капризной, как и всё в этом городе, затерянном на краю земли.
Анна поправила съехавшую резинку на растрёпанном пучке и мысленно вернулась к тому, что привело её сюда. Полгода назад она ещё верила, что счастье — это прочный и надёжный дом. У неё был мужчина, была уютная работа в библиотеке и ящик стола, полный начатых, но так и не дописанных сказок. А потом мужчина ушёл — легко, будто перевернул страницу, сообщив, что она «слишком пресная». Библиотека осталась, но каждое утро Анна ловила себя на мысли, что рассматривает старые корешки с тем же тусклым безразличием, что и собственное отражение в зеркале.
Когда позвонила соседка бабушки и сказала, что Лидия Петровна сильно сдала, что ей нужна помощь, Анна собрала вещи за час. Уехать. Спрятаться. Забыться. И, может быть, заодно вновь услышать бабушкины истории о том, как та пережила три войны, двух мужей и ни разу не потеряла вкус к жизни.
Старая «Волга», доставшаяся от деда, тарахтела, но ехала. Печка не работала, и Анна уже не чувствовала пальцев ног. Дорога сузилась, асфальт стал хуже, а туман — плотнее. Дома городка проступали из белёсой мглы размытыми тенями: покосившиеся заборы, мокрые шиферные крыши, голые ветви яблонь, тянущиеся к небу скрюченными пальцами. Ни души. Только чайки кричали где-то высоко, невидимые в сером небе.
Анна пыталась разглядеть номер дома, когда всё случилось.
Сначала что-то тёмное мелькнуло справа, на границе видимости. Она не сразу поняла, что это машина — внедорожник, припаркованный почти у самой проезжей части, вплотную к бетонному забору. Анна резко выкрутила руль, но мокрые листья под колёсами сделали своё дело. Раздался противный визг тормозов, а потом — глухой металлический удар.
«Волгу» тряхнуло и бросило вперёд. Анна стукнулась грудью о руль. На секунду всё стихло. Только сердце колотилось где-то в горле.
— Нет, нет, нет... — прошептала она, расстёгивая ремень непослушными пальцами. Выскочила из машины прямо под моросящий дождь.
Картина открылась удручающая. Передний бампер «Волги» нежно «поцеловался» с задним крылом чёрного внедорожника. На его блестящем боку красовалась свежая, глубокая царапина, и ещё немного повело пластик бампера. Для старенькой дедушкиной машины — пустяк. Для этого холёного чёрного зверя — катастрофа.
— Я… Господи, пожалуйста, только не это, — Анна прижала ладонь ко рту, чувствуя, как подступают слёзы.
Дверь внедорожника открылась резко, с неприятным, каким-то хищным щелчком. Из салона вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмной толстовке с накинутым на голову капюшоном. Он не хлопнул дверью, а прикрыл её мягко, почти беззвучно, и от этого стало ещё страшнее.
Он подошёл, не глядя на Анну, присел у повреждённого крыла, провёл пальцами по царапине — медленно, как врач, прощупывающий рану. Капли дождя стекали по его капюшону на лицо, но он не замечал.
— Вы… живы? — спросил он наконец, и голос его оказался низким, ровным, лишённым всякого тепла.
— Д-да, — выдавила Анна. — Я… я страшно извиняюсь. Тормоза схватили на листьях, и туман, я вас просто не увидела…
Мужчина выпрямился и впервые посмотрел на неё. Из-под капюшона блеснули светлые, почти прозрачные глаза — холодные, как северное море. Лицо было красивым той странной, болезненной красотой, которая бывает у людей, давно разучившихся спать по ночам.
— Не увидела, — повторил он без интонации. — Вы слепая катастрофа на колёсах. Вам вообще права выдали или вы их в лотерею выиграли?
Анна почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она знала за собой неуклюжесть, невнимательность, вечную склонность витать в облаках. Именно за это её называли «пресной» и «не от мира сего». Слова мужчины ударили точь-в-точь в незажившую трещину внутри.
— Я всё оплачу! — выпалила она. — У меня есть страховка, я позвоню, вызову аварийного комиссара, мы всё оформим…
— Здесь нет аварийных комиссаров, — оборвал он. — Тут вообще ничего нет, кроме тумана и дождя. Вы что, не заметили, куда ехали?
Анна открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только короткий, жалкий всхлип. Она вдруг остро ощутила всё разом: холод, затекающий за воротник, мокрые волосы, липнущие к вискам, усталость после шести часов за рулём, страх за бабушку, за разбитую чужую машину, за свою никчёмную жизнь, из которой даже сбежать нормально не получилось.
И она заплакала. Не так, как плачут в кино — красиво и трогательно. А по-настоящему: с красным носом, дрожащими губами и некрасивыми, судорожными вздохами, которые невозможно остановить.
Мужчина замер. На его лице мелькнуло что-то, чего Анна сквозь пелену слёз не смогла разобрать — то ли растерянность, то ли испуг. Плечи его напряглись, а пальцы сжались в кулаки, словно он хотел что-то сделать, но не знал, что именно.
— Перестаньте, — сказал он тише, уже без прежнего холода. — Эй... Послушайте...
Но Анна не могла перестать. Она привалилась спиной к капоту своей несчастной «Волги», обхватила себя руками и вздрагивала всем телом. Дождь усилился, капли смешивались со слезами, и было совершенно всё равно.
Внезапно она почувствовала, как на плечи легло что-то тяжёлое, тёплое и колючее. Анна подняла голову. Мужчина стоял теперь совсем близко — она видела его подбородок, твёрдую линию рта, длинные мокрые ресницы. Он набросил ей на плечи свой плед — толстый, шерстяной, в серо-синюю клетку.
— Держите, — буркнул он, отводя взгляд. — У вас губы синие.
Анна машинально вцепилась в края пледа. Тот пах дождём и чем-то ещё — едва уловимым, древесным, как дорогой табак или корни сосны на солнце. Незнакомец достал телефон и отошёл на несколько шагов.
— Алло, Ринат? Это Берг, — говорил он кому-то в трубку. — Тут у меня авария на Верхней. Нет, я в порядке. Девушка на старом хламе поцеловала мне задний бампер. Давай эвакуатор. Заберёшь её машину в сервис на Пограничной, скажешь, что за мой счёт. Нет, не спорь.
Он убрал телефон в карман и обернулся. Анна всё ещё стояла, закутанная в плед, с красными глазами и совершенно глупым выражением лица.
— Ч-что вы сказали? За ваш счёт? — пролепетала она. — Нет, я не могу…
— Можете, — отрезал он. — Эвакуатор будет через двадцать минут. Сидите в машине и грейтесь. Адрес, куда вам надо, я не спрашиваю — здесь всё равно всего одна улица и три переулка, заблудиться невозможно, даже для вас.
Она хотела спросить его имя, хотела сказать, что это неправильно, что она должна хотя бы заплатить за царапину, но мужчина уже развернулся. Капюшон снова скрыл его лицо. Он сунул руки в карманы и медленно, не оглядываясь, зашагал прочь. Не к машине, не к дому — а к тропинке, ведущей на берег, где туман был ещё гуще.
— Подождите! — окликнула Анна. — Как вас зовут? Я верну вам плед!
Он не остановился. Тёмная фигура растворилась в сером мареве, и только ветер донёс обрывок фразы:
— Это не важно.
Анна осталась одна на пустой дороге. Дождь барабанил по крыше «Волги», по пледу, по её спутанным волосам. Эвакуатор действительно приехал через двадцать минут — усатый мужичок по имени Ринат долго качал головой, цокал языком, но машину прицепил и даже помог Анне забрать сумки.
— Это ж надо, самого Берга задеть, — хмыкнул он, когда они уже тряслись в кабине эвакуатора. — Местные его стороной обходят, а вы в первый же день… Повезло, что он не в духе был.
— Почему? — спросила Анна, зябко кутаясь в плед. — А когда он в духе, что тогда?
Ринат покосился на неё с каким-то странным выражением.
— Когда Берг в духе, он вообще наружу не выходит. Третий год прячется. Говорят, у него внутри что-то сломалось. Не машина — душа.
Анна прижалась виском к холодному стеклу. В голове всё ещё звучал его голос, и перед глазами стояли светлые, ледяные глаза, которые в какой-то момент дрогнули и стали почти человеческими. Она опустила взгляд на плед, провела пальцами по колючей шерсти. От ткани всё ещё исходил тот самый запах — древесный, согревающий, загадочный.
За окном проплывали мокрые дома, серые волны лизали пустынный пляж, а туман по-прежнему прятал горизонт. Анна не знала ещё, что этот день — авария, слёзы, колючий плед и незнакомец, растворившийся в дожде — стал первой строкой её собственной сказки. Той самой, которую она так долго не могла начать.
Она не знала. Но плед прижала к груди крепче.
Глава 2. Сосед-отшельник
Дом бабушки стоял на пригорке, словно старый корабль, выброшенный на берег и вросший в землю. Покрашенные голубой краской стены облупились от солёных ветров, крыльцо покосилось, а шифер на крыше местами пошёл трещинами, но сквозь эту обветшалость сквозило упрямое достоинство — дом держался, как держалась сама Лидия Петровна, всем штормам назло.
Когда эвакуатор наконец высадил Анну у калитки, дождь уже перестал, но небо оставалось низким и сизым, будто старый ватник. Анна ступила на мокрую дорожку из битого кирпича и глубоко вдохнула. Пахло мокрой землёй, поздними астрами, которые росли буйными кустами вдоль забора, и ещё тем самым йодистым дыханием моря, которое теперь стало её постоянным спутником. На душе было странно: тревожно от аварии, от встречи с незнакомцем, и одновременно — смутно хорошо, потому что она добралась.
Бабушка вышла на крыльцо прежде, чем Анна успела взяться за щеколду. Лидия Петровна, маленькая, сухонькая, в неизменном ситцевом платье и пуховой шали, накинутой поверх, стояла, опершись на палку, и её выцветшие, но всё ещё острые глаза блеснули влагой.
— Анька, — сказала она вместо приветствия. — Долго ты. Я уж думала, не доехала.
— Доехала, бабуль, — Анна бросила сумки прямо в траву и шагнула в объятия, пахнущие лавандой и старостью. — Прости, что так поздно. Там туман, я… я машину разбила, кажется.
Бабушка отстранилась, цепко оглядела её с головы до ног, задержав взгляд на чужом пледе, в который Анна всё ещё куталась.
— Разбила, говоришь. Ну, пойдём в дом. Расскажешь.
В доме было тепло, хотя печь топилась только на кухне. В маленькой гостиной всё осталось прежним, как в детстве: высокий буфет с треснувшим стеклом, чугунная лампа под зелёным абажуром, старый диван с вытертыми подлокотниками. Стены пахли сушёными яблоками и воском, а с подоконников свешивались плети традесканции. Анна сняла насквозь промокшие кроссовки, стянула куртку и только теперь осознала, как сильно замёрзла.
Пока она пила горячий чай со смородиновым листом и в три предложения излагала историю аварии, бабушка слушала, покачивая головой, но в её глазах не было ни ужаса, ни упрёка — только спокойное, какое-то вневременное внимание.
— Берг, значит, — произнесла она, когда Анна дошла до описания своего спасителя-обидчика. — Даниил. Я так и думала, что он тебя подберёт. Он всегда там стоит, на Верхней. Как будто ждёт кого-то.
— Ты его знаешь? — удивилась Анна.
— А как же, — бабушка помешала чай. — Мы соседи. Его дом прямо за нашим садом, через забор. Только он нелюдимый. Три года как приехал, а я его всего раз пять и видела. Город его не любит.
— Почему? — Анна отставила чашку.
Лидия Петровна вздохнула, поправила шаль.
— Люди не любят, когда человек сам по себе. Когда не здоровается, не приходит на праздники, не просит соли. Говорят, он музыкант какой-то знаменитый. Раньше по телевизору показывали. А теперь сидит один в четырёх стенах, никого не пускает. Наши его за высокомерие считают. Ну, а мне старухе что — я в чужие души не лезу. Только вот девочка к нему когда-то приезжала. Красивая, тонкая, как тростиночка. А потом перестала. И он с тех пор почернел.
Бабушка замолчала. Анна почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло: жалость. Непрошенная. Ненужная. Она вспомнила светлые глаза, холодный голос, фразу «у вас губы синие» — грубую, но с заботой, спрятанной, как косточка в абрикосе.
— Он мне плед дал, — Анна показала на клетчатую шерсть, брошенную на спинку стула. — Сказал, что ремонт машины за свой счёт. А я даже спасибо не сказала толком. И за царапину на его машине… Надо бы отдать деньги.
— Отдай, коли совесть велит, — бабушка поднялась, опираясь на палку. — Только учти: он не откроет. А если откроет — нагрубит. Такой уж человек. Ты, главное, не принимай близко к сердцу. Время позднее, ложись. Я тебе в твоей комнате постелила.
Ночью Анна долго не могла уснуть. Бабушкина «её комната» была маленькой мансардой с покатым потолком и слуховым окном, выходящим как раз на соседский участок. Лёжа в постели под лоскутным одеялом, Анна смотрела в темноту за стеклом и различала силуэт большого дома — мрачноватого, каменного, с тёмными провалами окон. Ни единого огонька. Казалось, там никто не живёт. Но где-то внутри, в пустом чреве этого дома, находился человек, которого звали Даниил Берг. И он не спал. Анна была почти уверена в этом.
Утром, проснувшись от крика чаек и яркого, уже осеннего солнца, она приняла решение. Нет, не мудрое решение, подсказанное бабушкой — а то упрямое, почти детское, которое возникало у неё всякий раз, когда кто-то пытался её отчитать. Ей нужно было вернуть плед. И вернуть деньги за ремонт. И, если получится, сказать спасибо так, чтобы он услышал. Потому что, чёрт возьми, она не беспомощная дурочка, которой можно швырнуть подачку и приказать «сидеть и греться». Её самолюбие, и без того израненное прошлым, сейчас встало на дыбы.
К полудню она испекла пирог. Бабушкин рецепт яблочного штруделя был ей знаком с детства: тонкое тесто, много корицы, чуть-чуть лимонной цедры. Аромат поплыл по дому, и даже Лидия Петровна, сидевшая с книгой у окна, одобрительно принюхалась.
— Правильно, — сказала она. — На голодный желудок человек добрее. Может, и оттает твой медведь.
— Он не мой, — буркнула Анна, заворачивая ещё тёплый пирог в полотенце. — Просто я ему должна.
— Конечно-конечно, — бабушка улыбнулась в усы. — Иди. Калитка между нашими участками не заперта. Только не говори потом, что я не предупреждала.
Калитка действительно не была заперта. Она была даже перекошена и держалась на одной петле, заросшая диким виноградом. За ней начиналась территория Берга. Анна ожидала увидеть что-то мрачное, запущенное, под стать хозяину, но сад оказался… ухоженным. Дорожки из гравия были аккуратно выровнены, кусты подстрижены, старые яблони побелены. Только цветов не было. Вообще. Трава, деревья, камни — и ни единого яркого пятна. Сад-аскет.
Дом стоял в глубине участка, большой, двухэтажный, из серого камня с тёмной крышей. Окна первого этажа были закрыты ставнями. Входная дверь — массивная, дубовая, с бронзовой ручкой. Слева от неё блестел глазок камеры и переговорное устройство.
Анна переложила пирог из руки в руку, поправила воротник кофты и нажала на кнопку звонка. Мелодия была странная — не привычная трель, а какая-то музыкальная фраза, минорная, но красивая.
Тишина. Она нажала ещё раз.
Динамик щёлкнул, и низкий, глуховатый голос произнёс:
— Кто?
— Здравствуйте, — Анна постаралась, чтобы её голос звучал уверенно. — Это Анна Светлова. Мы вчера… столкнулись на дороге. Я пришла вернуть вам плед. И деньги за ремонт. И ещё пирог.
Пауза. Ветер прошёлся по саду, зашуршал листьями. Анна переступила с ноги на ногу.
— Плед оставьте на крыльце. Деньги не нужны. Пирог можете забрать обратно, — голос был абсолютно лишён эмоций.
— Но я же… — Анна запнулась. — Послушайте, я правда хочу извиниться. Вы мне очень помогли вчера. Я испекла штрудель, он ещё тёплый…
— Я не ем сладкое. И гостей не принимаю.
— Тогда хотя бы плед заберите! И… и деньги за царапину на вашей машине. Я не могу просто так…
— Мне не нужны ваши деньги. Считайте это благотворительностью. И пожалуйста, не шумите. У меня работа.
Щелчок. Динамик умолк.
Анна осталась стоять с пирогом в одной руке и свёрнутым пледом в другой. Внутри закипала обида — та самая, знакомая, поднимающаяся из живота к горлу. «Благотворительность». Он произнёс это слово так, словно она была попрошайкой. Или докучливой мухой, от которой отмахиваются.
Она подошла к двери и настойчиво постучала кулаком.
— Послушайте! — крикнула она, чувствуя, как голос срывается. — Может, вы привыкли всех отшивать, но я не уйду, пока не скажу вам спасибо по-человечески! Вы слышите?
За дверью было тихо. Так тихо, что Анна слышала собственное дыхание. Секунды тянулись, и она уже подумала, что он просто отошёл, оставив её стоять на крыльце, как вдруг дверь чуть дрогнула. Не открылась — просто дрогнула, будто по ту сторону кто-то прислонился к ней лбом.
Анна замолчала. Внезапная догадка обожгла её: он стоял там, в полуметре от неё, разделённый только толстым дубовым полотном. Стоял и не открывал. Может быть, не из высокомерия. Может быть, из-за того самого, о чём говорила бабушка: «у него внутри что-то сломалось».
Она выдохнула. Гнев схлынул, оставив после себя странную, пустую тишину внутри.
— Хорошо, — сказала она тише, уже не в дверь, а как будто в пространство. — Я оставлю плед здесь. И пирог тоже оставлю. Хотите — выбросьте. Хотите — съешьте. Но деньги… — она вытащила из кармана конверт с купюрами, которые отсчитала утром по самым скромным прикидкам, и сунула его под камень у крыльца. — Вот. Тут не благотворительность. Это ремонт. Спасибо вам. И простите за вторжение.
Она положила плед на перила, сверху пристроила свёрток с пирогом и быстро, почти бегом, пошла к калитке. Сердце колотилось, щёки горели. Она не оглядывалась. Не видела, как через минуту входная дверь бесшумно приотворилась, и высокая фигура в чёрном свитере наклонилась, чтобы поднять с камня конверт. Не видела, как он поднёс к лицу пирог, всё ещё тёплый, и как странно дрогнули его бледные пальцы.
Анна ворвалась в бабушкин сад, схватила садовые ножницы и принялась яростно обрезать сухие ветки у старой сирени. «Игнорировать, — твердила она про себя, сжимая челюсти. — Полностью игнорировать. Никаких пирогов. Никаких спасибо. Чёртов сноб с ледяными глазами. Благотворительность ему…»
Но злость была неправильной. Она сама это чувствовала. Гнев — как защита, как корочка на свежей ранке. Потому что если честно, ей было не обидно. Ей было… больно. За него. Больно за человека, который даже «спасибо» не может принять, потому что не верит, что ему могут дать что-то просто так, без подвоха.
День прошёл в хлопотах. Анна помогла бабушке разобрать кладовку, сварила борщ, сходила в местный магазинчик за хлебом и по пути собрала целую коллекцию косых взглядов и приглушённых перешёптываний. В маленьком городке новости разлетались быстро: «Приезжая внучка Светловой разбила машину Берга». Местные тётушки у прилавка качали головами, продавщица Зинаида многозначительно сообщила, что «этот Берг вообще странный, от него за версту холодом веет». Анна отмалчивалась, покупала хлеб и уходила.
К вечеру небо расчистилось, и закат разлился над морем ослепительным золотом, подсвечивая каждую ветку, каждую травинку. Анна вышла в сад, чтобы просто постоять, подставить лицо последним тёплым лучам. Осень здесь была другой — не умирающей, а засыпающей, красивой, полной достоинства. Она прошла вглубь, к дальнему концу участка, где за старыми яблонями начинался общий с Бергом забор — высокий, но с просветами между штакетником.
И замерла.
По ту сторону, в соседнем саду, стоял Даниил. Он был без привычного капюшона, в одной рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал садовый секатор и обрезал сухие ветки со старой розы — единственного цветка, который Анна заметила на его участке. Роза была одичавшая, но ещё живая, с несколькими алыми, почти чёрными в закатном свете бутонами.
Солнце падало на его волосы, и Анна вдруг увидела то, чего не замечала раньше: они были не просто тёмными. В них запутались золотые нити, словно свет пробивался откуда-то изнутри, просвечивая пряди насквозь. А лицо… Лицо не казалось сейчас ни холодным, ни высокомерным. Оно было усталым. Бесконечно усталым. И когда мужчина поднял руку, чтобы срезать особенно непокорную ветку, Анна заметила, как дрожат его пальцы — те самые длинные пальцы пианиста, о которых она вчера не подумала.
Она стояла, не дыша. Он не видел её — солнце било ему в глаза, а тень от яблони надёжно прятала Анну. А она смотрела, как он работает, как осторожно, почти нежно касается колючих стеблей, как хмурится, когда ветка не поддаётся, и как потом распрямляется, убирая волосы со лба.
Это было как заглянуть за кулисы. За ту стену, которую он построил вокруг себя. Никакой грубости. Никакого льда. Просто человек, который обрезает розу и думает о чём-то своём. Или не думает. Может быть, просто слушает тишину.
Анна попятилась, стараясь не хрустнуть веткой, и бесшумно вернулась в дом. В груди что-то щемило — то ли от красоты этого заката, то ли от его усталых пальцев, то ли от того, что она только что увидела в нём что-то запретное, что-то, что он не показывал никому. Свою человечность.
Ночью, лёжа в постели, она снова смотрела на тёмный дом через забор. Но теперь он не казался ей враждебным. Теперь он казался… печальным. Как будто дом тоже спал, но видел беспокойные сны. И где-то внутри ходил человек с золотыми нитями в волосах.
Анна вздохнула, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Игнорировать. Легко сказать. Куда труднее — сделать, когда в мыслях одно и то же: склонённая голова, дрожащие пальцы, роза, ещё живая. И где-то далеко, на границе сна, ей показалось, что из соседнего дома донеслась одинокая фортепианная нота. Всего одна. Но она прозвучала как вопрос, повисший в ночи без ответа.
Анна не знала, что это начало долгого разговора. Она только знала, что больше не может злиться. И что завтра, вероятно, всё будет ещё сложнее.
Глава 3. Полночная соната
Три дня Анна честно пыталась игнорировать соседа.
Это оказалось труднее, чем она предполагала. Не потому, что их участки разделял лишь старый деревянный забор с предательскими просветами между штакетником. И не потому, что тишина в этой части города была такой глубокой, что любой звук — стук захлопнувшейся двери, шорох гравия под ногами — долетал до неё совершенно отчётливо. Нет. Игнорировать мешало то, что Анна слишком хорошо запомнила его лицо, подсмотренное в закатном свете: усталое, беззащитное, с дрожащими пальцами, касающимися колючих стеблей.
Словно она случайно прочла чужой дневник и теперь не могла забыть написанного.
Днём она помогала бабушке, и это спасало. Лидия Петровна, несмотря на больные ноги, обладала запасом энергии, которому могла бы позавидовать женщина вдвое моложе. Они перебирали залежи старых вещей на чердаке, варили варенье из позднего крыжовника, высаживали луковицы тюльпанов под зиму — и бабушка попутно рассказывала истории, одну причудливее другой. О том, как в шестьдесят втором году она вот этими самыми руками стащила с мели рыбацкий баркас. О том, как дед ухаживал за ней, принося под окно не букеты, а ведро свежей корюшки — потому что цветы в их посёлке не росли, а корюшка была доказательством серьёзных намерений. Анна слушала, смеялась, записывала что-то в блокнот для будущих сказок — и на несколько часов ей удавалось забыть, что за забором живёт человек, который не ест сладкое и не принимает гостей.