Пикассо и лучшее шоу на Земле

Кит шевельнулся, поняв, что класс о чем-то спросили. Он явно не слышал вопроса. У него на коленях, как обычно, лежал скетчбук, в котором он что-то набрасывал. Над рекой поникла ива, самое грустное дерево в мире. Она изогнулась так, будто несла какой-то тяжкий груз. Ветви почти касались земли, укрывая ее вуалью печали. На холме стоял дом, на веранде лежала черная собака. Но сейчас все предметы на листке были отдельными рисунками. Каждый в красно-синей полосатой рамке.

Класс начал гудеть сильнее. Воду никто не обсуждал. Я хотела спросить Кита, зачем он нарисовал рамки. Почему все было по отдельности, такое маленькое и идеальное? Как драгоценные украшения на витрине.

– Прости, Фрэнсис, здесь так шумно, что я не услышала твой ответ. – миссис Позняк сердито оглядела класс.

Но не успела я открыть рот, как учительница повернулась к Киту:

– Кит Джеймисон, уж ты-то мог бы нам рассказать о свойствах воды. Ведь ты наверняка изучал это в прошлом году.

Кит дернулся, будто от удара.

Учительница начала говорить о расщеплении воды, химической реакции, которая происходит, когда по воде пускают электрический ток. Тогда она распадается на кислород и водород.

– Водород станет еще одним важным источником чистой энергии, – сказала миссис Позняк. – Хорошие новости, не правда ли?

Про себя я согласилась с учительницей. Это потрясающая идея. Я прислушивалась к объяснениям про водорослевый биореактор, который мог расщеплять воду даже без электричества. Но в основном меня занимал Кит. Его челюсть сжалась, а зеленый глаз потемнел. Я ощутила, как он напрягся. Карандаш треснул у него в руке.

Остаток урока Кит что-то яростно рисовал в скетчбуке и отказывался смотреть на ненавистную миссис Позняк. Моя внутренняя Кито-аллергия обострилась, внутри все напряглось. Думаю, учительница поняла, что чем-то его обидела, потому что в конце урока у нее был виноватый вид. После звонка она позвала его, но тот выскочил из кабинета, будто убегая от Yersinia pestis.

Я нашла его в библиотеке, над раскрытым скетчбуком. Но Кит не рисовал, а просто смотрел в окно, откинувшись на спинку стула. Из-за своих бесконечных ног и длинной шеи он походил на разъяренного жирафа. Мое любимое животное.

– Эй, – я плюхнулась на скамью рядом с ним, – ты чего грустишь?

Между нами повисла тишина. Плотная, как желе, она становилась все гуще. Такой густой, что невозможно дышать.

Пришлось прервать молчание.

– Что сейчас такое было на уроке?

Кит вскинул голову, раздраженно цокнув. Прядь волос упала ему на лицо, прикрыв глаза.

– Без еды можно прожить сорок дней, но тридцать шесть часов без воды – и все. Органам приходит конец, – сказала я ему. – Так ты остался на второй год или как?

– Что?

Я пожала плечами и прикинулась, что поправляю волосы.

– А ты не думала стать разведчиком? – серьезно спросил он, широко раскрыв глаза. – Ты бы могла заниматься допросами.

Я усмехнулась.

– В общем, да. – Кит ссутулился. – Да, я остался на второй год. Что-то еще хочешь знать? Типа насколько нужно быть тупым, чтобы это произошло. Или не споткнешься ли ты о мой ай-кью, если он у меня ниже плинтуса.

Мне стало очень смешно, я ткнула его в бок. Кит посмотрел на меня. Мгновенье затянулось. Я пыталась не моргать. Видимо, это была какая-то проверка, и я успешно ее прошла. Спина моего друга внезапно расслабилась.

– Ну и?

– Что?

– Так почему ты остался на второй год?

Кит отвернулся и вновь уставился в окно.

– Очень много пропускал в прошлом году. – он вздрогнул и взял карандаш.

– Тот самый странный год? Не понимаю, если в седьмом классе ты учился в другом месте, то откуда миссис Позняк про все знает?

– Да какая разница. В любом случае ей никто не давал права об этом говорить. Ладно, что уж теперь.

Я на секунду задумалась.

– Когда переходишь в новую школу, то нужно предоставить все свои оценки из старой. По крайней мере я так делала в Отфилде.

Кит рассматривал свои ногти – не особо чистые. Края пальцев испачканы голубой краской.

– Ну так в какую школу ты ходил раньше?

Я взглянула на его скетчбук. Он снова рисовал дом на холме. Дверь была открыта, и кто-то только что в нее зашел. Видно было ногу и ботинок.

– Ты болел? Поэтому так много пропустил?

– Нет, – Кит вздохнул.

– Это уже хорошо. Наверное, твоя семья часто переезжает?

– Типа того. – он взглянул на меня. – А ты всегда задаешь так много вопросов?

Я кивнула:

– Ничего не могу с собой поделать, это у меня в генах. От папы.

Кит улыбнулся, но что-то в его лице подсказало мне, что на сегодня лимит исчерпан.

Мне было неважно, что он остался на второй год. Это ничегошеньки не меняло. Но для Кита это стало чем-то, перевернувшим весь мир. Думаю, мама была права: каждый слишком озабочен собственными фобиями, чтобы думать о чужих. Я уже собиралась рассказать ему об этом, но потом решила сначала загуглить слово «фобия».

С Китом разговор всегда поворачивал в неожиданном направлении. До фобий мы так и не добрались. Когда я сказала ему, что тоже люблю рисовать, он захотел увидеть мои рисунки.

Меня бросило в жар. Я хотела показать ему свои картинки, но не могла решиться. Сердце бешено колотилось.

Мы сидели в школьном дворе возле перечного дерева[5]. Я посмотрела на скетчбук, который торчал из переднего кармана моего рюкзака. Кит проследил за моим взглядом.

– Твои рисунки там?

Я кивнула, боясь, что голос меня подведет. Перед глазами стояли его идеальные картинки в рамочках. Что же он скажет о моих?

Кит положил блокнот себе на колени. Он открылся на садовом гноме и его каноэ. Рисовать воду я ненавидела почти так же сильно, как и бактерий. Кит рассматривал рисунок. Потом перелистнул на предыдущую страницу. Живая изгородь в виде гробов, деревья бругмансии с табличками «Осторожно, яд!». Он изучал рисунки целую вечность. Никому никогда не было так интересно мое творчество, никто не уделял ему столько внимания. Я притворилась, что ковыряю засохшую ссадину на коленке. Мне одновременно и нравилось, что он смотрит, и хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

Кит вернулся к странице с каноэ, достал карандаш – 2B, я заметила – и быстро провел несколько линий. Затем вопросительно взглянул на меня, словно спрашивая, не против ли я. Там, где я провела слабую черту, он нарисовал что-то в форме почки, а затем наполнил ее небольшими волнами, бегущими к берегу.

– Что это? Озеро?

– Водохранилище Отфилда, – ответил Кит и добавил треугольный плавник, торчащий из воды.

– Боже, там что, акулы водятся?

– Ага, большие белые акулы. Чтобы крокодилов было поменьше.

Я засмеялась, хотя щеки мои горели.

– Да я просто пошутила. Разве они могут там быть? Акулы.

– Я понял. – он отложил карандаш и взглянул на меня так, как только что смотрел на мои рисунки. – Это же круто. Как Дали. Знаешь сюрреалистов? Они рисовали нечто подобное: реальные предметы, которые делают что-то нереальное. Часы, которые плавятся на ветке, человек с яблоком на лице. Они тоже были довольно мрачными. Как твои эти… гробовые изгороди.

Я уставилась на Кита. До этого он ни разу не говорил больше четырех предложений за раз. И не менял тему. Я быстро перевернула сразу несколько страниц.

Он внимательно вгляделся в рисунок.

– Это просто абстракция, – сказала я беззаботно. – Ничего не значит.

– Yersinia pestis, – медленно прочитал Кит. – Смертельно опасная бактерия, вызывающая бубонную чуму.

Блин.

Он задумчиво присвистнул и перевернул страницу.

– Стафилококк, кишечная палочка…

Примечания