- -
- 100%
- +
Сергей почувствовал, как под рукав скользнула ледяная струйка с окна. Тьфу ты! Потряс рукавом, сложил руки в замок на груди. По окну ползли и прыгали зеркальные капли. Вдоль дороги соленья и картошка под брезентом. Покосившиеся избы, покосившиеся хозяева. Вон одна идет, с самоструганной палкой, в низких калошах, платок небрежно. За ней, петляя, псина. Тертая, хворая, чья-то мать. Тихонова Анастасия Степановна была не такова.
– Сережа, Сереженька, иди скорей, я твой любимый пирожок испекла, с яблочками.
– Бегу, мам, – мамины теплые руки поймали ребячьи щеки, – наш пострел везде поспел! – мама прижалась мягким носом и потерлась, морщась весело.
– Ну пусти, пусти, мам!
Горячий дух сдобы врезался в ноздри, Сергей мотнул головой, и все рассыпалось. Напротив сидели две уютные старухи. Лица их были как слеплены из одного непропеченного поплывшего теста, платки крепко и уверено стянуты на подбородках. Первая из них, облокотившись на поручень сиденья, глядела в окно, мерно покачивая ногой. Свободная рука придерживала тряпичную синюю сумку «в огурцах». Вторая смотрела прямо выцветшими глазами, узловатые руки держала поверх корзины с кладбищенской снедью. Интересно, о чем она думает? Большая часть жизни позади, схоронила, поди уж, не одного родственника. Бороздки морщин разбегаются от глаз – строгие морщины строгой жизни. Так и видится, как она грозит костлявым узловатым пальцем: «У, хулиган!» А какова была жизнь ее раньше? Ногти старухи грязные, заскорузлые. У матери были сильные длинные пальцы с короткими аккуратными ногтями. Сергей прикрыл глаза, чуть закинул голову к спинке сиденья.
В зале колыхался пенный тюль, из-под него скользил луч, другой упал из приоткрытой рамы. Мама играла Шуберта, «Серенаду», кажется. Сережа подкрался со стороны двери. Ее глаза смотрели внутрь, пальцы летали невесомо и уверенно. Она чуть поджала губу. Завиток над ухом колыхался в такт движениям головы. Иногда она вытягивала шею и пританцовывала всем телом. И как-то особенно распахивались ее ресницы навстречу потоку переливающегося света. Сережа тоже вытянул шею и двигал головой из стороны в сторону, раскидывал руки и вскидывал свои пальцы, сплетая звуки в причудливые узоры. Он сопел, приоткрыв рот. Маленький еще, лет шесть, восемь?
Автобус сильно качнуло, Сергей кивнул головой и распахнул глаза. Попутчицы синхронно обратились к нему взглядами. Он отметил про себя, что у той, что у окна, морщины выдавали веселый нрав. Лицо ее с годами сморщилось по-доброму, закрепив характер в изгибах складок.
– Сынок, а ты в сторону кладбища?
– Да, туда.
– Пособи мне с ведром, ладно?
– Конечно.
Все пассажиры уже встали с мест, Сергей также поднялся и рванул ведро, оно оказалось неожиданно тяжеленым.
– Мать, а что там у тебя?
– Говно.
– Что?! Старушка рассмеялась беззвучно.
– Говно, говорю. Навоз. Удобрю могилку, а потом весной посажу ноготки. Очень мой Фрол любил разноцветики эти. Ты хоть мне ведро-то до калитки донеси, а там уж… какой у тебя участок? Сергей замялся, участок он помнил только примерно, не по номеру, а сознаваться не хотелось.
– Я провожу, уж потом к себе пойду.
– Вот и ладненько.
Дождь утих. Вдоль дороги кустились палатки и лотки с цветами. Он вспомнил, как плотную охапку длинных роз «Блэк Баккара» перерубили поперек лопатой, запачканной в рыжей глине. Только такой сорт он и знал, ее любимый сорт. Могильщики озирались, торопились. Особенное нетерпение выдавал старший из них, низкий человек с неаккуратной редкой бородой, который не выпускал папиросу изо рта, отдавая короткие приказания жестами своим подельникам. Он подошел вплотную, дыхнув в лицо Сергея дешевой водкой: «Хозяин, добавить требуется, плохо глина идет.»
– Пришли, сынок. Вот и Фрол мой, гляди какой красивый!
На Сергея смотрел глазурный выцветший кругляшок с суховатым дедом.
– А чуб у него какой! Ого! Небось был баянист на всю деревню! – Старушка улыбнулась, отмахнулась скромно. – Что ты! Не на деревню, конечно уж… но нашей улице без него не было праздника. Спасибо, сынок.
Порывом ветра небо разорвало надвое, и в трещине показалось подобие пронизывающего голубого маминого взгляда, морозного совершенства. Раньше, когда зимы еще были похожи на зимы, ее ресницы покрывались пушистыми снежинками. Раньше. Сергей вышел на широкую главную дорогу. Та часть кладбища, которую он мнил «той самой», все же была чужой. Территория разрослась. Он прикурил, опалив пальцы, и быстрым шагом пошел к зданию администрации. Снаружи все было серым, внутри оказалось уныло-зеленым. Сергей даже задумался: кажется ли все это печальным, потому что тут место мертвых или на самом деле цвета подобраны скорбные? На железной двери прикреплена табличка с вставленной бумажкой, стало быть, там сидит дородная некрасивая женщина с плохими зубами и в рыжем перманенте. Почему именно такая? Кто ж его знает? Потому что зеленые стены, потому что черные таблички, потому что снаружи плешивая собака, потому что все медленно и обреченно. Сергей толкнул дверь.
– Здравствуйте.
– За низким потертым столом сидела блондинка с длинной шеей и глазами-блюдцами.
– Я, наверное, не туда зашел?
– М-м-м, не знаю… я – сторож, а днем подрабатываю как секретарь, – девушка поежилась от сквозняка. – Какой у вас вопрос?
– Я не нашел могилу. Наверное, расширилось кладбище недавно. Тихонова Анастасия Степановна… подскажете?
Девушка недоверчиво сузила глаза:
– Сколько же вы не были?
– Года два.
– Это неправда, кладбище расширилось лет семь назад.
– А вы-то откуда знаете. Небось еще в школе учились в это время?
– Я да, моя тетя здесь работала, а я иногда бывала.
– М-м-м, послушайте, как вас зовут?
– Полина.
– Полина, вы посмотрите номер участка. Ладно?
Полина уставилась в компьютер и надела очки.
– Год рождения и смерти?
– 1939—2000.
Полина взглянула сердито:
– Это ваша мать? Может, хотите заказать уход за могилой? Можно к праздникам, можно постоянно.
Сергей стоял как под прицелом, вдруг его охватил гнев:
– А я разве должен отчитываться о степени родства? Вы не обязаны предоставлять информацию по первому требованию?! В углу каморки он увидел пышный красный гроб, прикрытый крышкой.
– А он здесь зачем?
– А в нем я сплю! Вы что же думаете, для сторожей здесь гостиничный номер есть? – Полина равнодушно пожала плечами и уткнулась в монитор.
«Дьяволица», – подумал Сергей и наскоро перекрестился. Полина посмотрела уже ласково:
– Надеюсь, осинового кола у вас нет с собой? Ваша мама захоронена на участке 46—3925.
Только тут Сергей сухо хохотнул и отметил про себя, что девушка прехорошенькая, хотя летающая в гробу она была бы еще лучше.
– А можно вас угостить обедом?
– Только можно не здесь? А то меня саму уже пугает, что я сроднилась с этим местом.
– А вот, Сережа, и Куинджи. Он никогда не творил на пленэре. Все пейзажи он сочинял, во всех была логика и математика. Посмотри, вот здесь деревья справа уравновешены березками слева, а из-за прудика получается почти квадрат. Он был тоже передвижником, как и Саврасов, Шишкин, Суриков, Левитан и другие. Но манера их письма была совершенно различна. Их объединяло только участие в передвижных выставках и век.
– Очень интересно, Ма, на углу в кафетерии есть какао и пирожки с мясом, пойдем, а? – Сережа сощурился и потянул ее за рукав осторожно. – И мороженку, а?
– Только пирожок! Или смотреть Рублева.
– Только пирожок, – Сережа радостно кивнул.
Путь к могиле оказался неблизким. Проходил он мимо Петечек, ушедших пятилетними, сексапильных молоденьких покойниц, которых уже поели черви, аллеи афганцев и прочих, не обязанных более ходить на работу, в садик или плакать от любви и нелюбви. У одной из тропинок стояла, ссутулившись, девочка-подросток. Одета она была явно не по случаю – в розовую куртку. Волосы ее подбрасывал ветер, но в остальном девочка была абсолютной недвижимой скульптурой. Поравнявшись с ней, Сергей невольно бросил взгляд на могильный камень – мальчик, конечно, мальчик. Участок чистый, уютный. Интересно, ходит ли кто-то из одношкольников все еще к Максу? Его хоронили аккурат перед последним звонком под «Compulsion» Depeche mode. Наверное, с три десятка школьников в большинстве на первых своих сознательных похоронах. Коричневая помада на губах покойника и снег в конце апреля. Это все было странно. В лицах подростков было недоумение и обида. Неожиданно стало понятно, что больше ты не сможешь сказать ему ничего, сделать. Но почему это случилось с ними? Нечестно.
– А Макс вчера карандаши точил… А помнишь, как он тогда про апельсины?… А классное видео мы сняли, последнее… Да, все знают, что резать надо вдоль.
Бред и сон.
А вот и заросшая сухой травой, бесхозная, «когда-то моя будет такая», – смиренно подумал Сергей и поднял воротник. Но у матери все было ухоженно, видно, Светка заходила часто. Памятник выглядел достойно, и скамеечка была кстати. Там-то он и присел, сгорбившись, неловко вывернув плечо, достал сигареты. В хмуром, сморщенном небе летали быстрые тучи и медленные птицы. Через пару линий таджики суетились с тачками и землей. И так спокойно стало, тихо.
Вчера еще он был в привычной парадигме отвращения к семье до самого вечера, пока не увидел эту глупую, на первый взгляд, социалку «позвоните родителям». Быстро и истово запустился маховик остаточного тепла, которое, казалось, истлело насовсем. Приправленное горькой обидой, оно было словно банка ванильного мороженного, которую скребешь ложкой по краям, как подтает, и все думаешь, что это последняя ложка, ну еще одна ложка, самая последняя ложка, да черт с ней, все равно уже обожрался, оставлю хоть чуть, да оставлять больше нечего! А утром с будильником, который в первую очередь хватал его за внутренние резинки сознания, в ухо влетела мысль навестить. Почесывая бедро, поправляя лямку майки, глядя в небритое мятое лицо в зеркале, кидая пакетик Lipton в ведро и проводя на автомате весь утренний моцион, он все думал: «Вай нот?» Да и поехал.
Что ж, оградку красили, березка подросла, черный камень памятника украшали серебряные буквы «Покойся с миром» и высеченный грубовато портрет. Если бы портрет был нанесен снаружи, то время истончило бы черты, и он бы стерся. А вырубленный… это как потрет изнутри. Чтобы его убрать, нужно сточить весь камень, а это сложнее. Но что за банальная запись? Нельзя разве было что-то по латыни? А впрочем, кто он такой? Пришел как чужой, почти как вор, пустой. С таким же успехом он мог сесть на соседской могиле и быть недовольным, как там все устроено. Нет, Светка по-своему молодец, сделала как сумела. Послышалось протяжное:
– Ой и на кого же ты меня поки-и-инул? На кого же ты меня остави-и-ил? Друг ты мой серде-е-ешнай…
Недалеко за крестами была видна небольшая группа людей, среди которых, опираясь на двух строгих здоровяков, голосила грузная женщина, вытирая глаза концом платка. Интересно, ей правда так больно или это ритуальное оплакивание?
Из кухни в зал носились блюда и бокалы, за столом царило оживление, когда он вошел и присел за стол. И мамина подруга Вероника подмигнула какому-то Петру Иванычу, а потом звонко спросила:
– Ну, что, Сережка, мама-то дома? Щеки вспыхнули, все взорвались хохотом, Сережа резко вскочил из-за стола, опрокинув стакан, и кинулся в сторону двери.
– Да куда полетел-то?!
Жгучая ненависть вспорола его изнутри. Как мать могла выставить его на посмешище?! Заглянула, посмеялась, рассказала всем! И Катенька, соседская дочка посмотрела на него так холодно, так пусто! А как же теперь они на выпускной школьный пойдут? Схлопнулась комната, душный коридор пытался схватить его за плечи вязью обоев. Он спотыкнулся о чьи-то сапоги, потом о зонт, о портфель. А мамы нет дома. Мамы нет. Нет дома. А мамы дома. А мамы нет. С тех пор Сережа никак не мог дождаться возможности уехать из дома насовсем. Мать сначала думала, что это все подростковые метания, потом пыталась пробиться неуклюже, потом оставила попытки и сделалась печальной. Она все чаще сидела в своей комнате за альбомами репродукций. Впрочем, со Светкой они иногда даже смеялись… может даже опять над ним?
На тропинке Сергей заметил сестру. Она изменилась, походка стала пингвиньей. И силуэт был совсем не такой, как раньше, об одежде нечего и говорить. Но это была она, без сомнений. Откуда он знал, он не знал. Бежать было поздно и некуда. Светка ускорила шаг. Уже издалека было видно, что лицо ее стало одутловатым, она пополнела и как-то «поплыла».
– Вот и свиделись, братец, – Светка опустилась рядом, тяжело вздохнув.
– Да, вот.
Минуты две они сидели молча плечом к плечу.
– Что ты, как? – она повернулась и взглянула.
– Нормально, а ты?
– И я.
– Как дочки? Светка чуть расслабилась и улыбнулась.
– Да вот замужем обе. Таня учится, Лена работает.
Опомнившись, она вскочила и начала доставать неуклюже из пакета оранжевые пластмасски роз, яйца, стопки, пачку печенья.
– Помянешь?
– Можно. А что Алексей?
– А… бросил он меня, ушел к молодой, – она махнула вяло рукой.
– Да как же к молодой? Ты всегда была такая… Бассейны, парикмахеры, пластика даже.
Светка присела рядом, вздохнула.
– А сейчас видишь я какая? Нет, когда уходил, я была в порядке, ему говорила: «Что ж ты, она ж плоская, короткая стрижка, ногти огрызками, что ты творишь?». А он посмотрел на меня с презрением и говорит: «Ты уже глаза до ушей дотянула, но моложе не стала, а ей двадцать». Вот так, братец, вот так. Я и перестала стараться возраст обмануть. Нормально все. Таня учится на юриста, у Лены скоро еще и ребенок будет. Внук то есть, понимаешь? – взгляд ее потеплел. – Да я в порядке, у меня мужчина есть, не беспокойся. А ты?
– Да что я? Я свободен, словно птица в небесах.
– Ты забыл, что значит страх? Они помолчали еще пару минут, тут Светка повернулась и посмотрела на Сергея пристально:
– Но скажи ты мне хоть сейчас, что у вас с матерью вышло? Сергей выдохнул тяжело:
– А почему не сказать? Чего уж теперь? – он прикурил.
– Помнишь, гости приехали на день рождения матери, на пятьдесят пять вроде?
– Это когда тебя в туалете на унитазе случайно увидели? Сергей сплюнул.
– Да, именно тогда, когда мать открыла дверь, а я от неожиданности сказал: «А мамы нет дома». А когда вернулся за стол, то первое, что услышал: «А теперь мама дома?» Надо мной все смеялись много лет. Зачем она всем рассказала? Договаривая, он заметил, что Светка смотрит испуганно. Она прикрыла рот рукой и тихо, сипло проговорила:
– Сережа, Сереженька, бедный мальчик! Ты перепутал. Дверь открыла Вероника, поэтому ты ей так и ответил, она же на весь стол и рассказала, пока мама возилась с пирогом. Ты не так запомнил. Боже…
Вероника. Рыжий перманент. Цикламеновая помада. Заточенные в треугольники ногти на косяке двери. И будто замедлив пленку прошлого, басом:
– А к т о т у т у н а с з а с е л?
Где-то там, в том времени, мама вынула яблочный пирог из духовки.
Временно
Варя предложила мне уйти, то есть покинуть нашу съемную квартиру на время, пока она обдумает все, в общем, временно. Я был зол, но не хотел уходить, поэтому предложил уйти ей. Думал, что она не захочет. А она просто собрала вещи и пошла. Маленькую такую сумку собрала. Зачем-то кинула в нее термобелье летом. Нелепо.
– Только вот, – сказала она, – я не могу пока взять с собой никого, а потом, конечно, заберу Карамельку (Карамелька – это наша чихуахуа).
– Подожди, а что мне делать с Машкой и Рикки?
– Не знаю, они твои.
Глаза Вари были в этот момент колючими, губы поджаты. Карамелька заскулила, Машка вытянула белую лапу из-за подушки дивана, будто в знак прощания, попугаиха Рикки кивнула головой. Я остался один с тремя девочками. Варя забрала Карамельку через месяц.
Шло время. Рикки поехала со мной на другую квартиру. А Машку непонятно куда было деть, и я устроил ее временно на элитной стройке. Носил ей корм, гладил. Однажды, когда я стал уходить, она пронзительно замяукала, заплакала. Я сел на корточки и плакал тоже. И все не мог понять, зачем нас Варя бросила? Как мог я бросить Машку? Как мы смогли это допустить? Когда кончится это «временно»?
Больница
– Шевелись же, давай!
Маленькая девочка неуверенно шагнула из тепла подъезда, наступила на шарф, хотела испугаться, но не успела – снова согнулась от боли.
– Ой!
Мама оторвалась от разговора с фельдшером, кинулась к дочери, подхватила ее на руки и побежала обратно к машине скорой помощи.
– Ну все, едем сейчас уже, едем.
И машина загрохотала по асфальту. Странно это: едут, как в коробке, окна непрозрачные…
– Ой. Болит, болит…
Мама суетливо поглядывала вокруг, поправляя дочери то шапку, то шарф… то зачем-то кидая взгляды назад. Девочка сидела тихо, иногда постанывала, потом внезапно засыпала, вздрагивала, просыпалась и пугливо оглядывалась по сторонам… За окном что-то мелькало, и машину периодически озаряли яркие вспышки света.
– Скоро, скоро мы? Болит, болит… муама… мома…
Мама тревожно прижала ребенка к себе и нахмурилась. У девочки болело уже все меньше, но как об этом сказать? Сказать, что прошло, показалось?
– Больно сейчас?
– Да, – мрачно отзывается и думает: «Влетит».
– Пройдите в приемную, ну, что у нас тут? Градусник прими.
И чуть погодя: «Нет-нет, мамаша, ничего такого, забирайте уж, езжайте домой. Что ли, такси возьмите, а то метро не ходит еще. Переполнено у нас, основания недостаточные… в поликлинику подите завтра. Ну, с богом, значит».
Мама как-то вся осунулась, стала совсем серой, беспомощной. Так они и стояли рассеяно пару минут: молодая бледная уставшая женщина в синем клетчатом несуразном пальто и крепкая на вид, сонная девочка в красном. Но налетел порыв ветра, мама будто проснулась, поежилась и взяла дочку за руку: «Пойдем, Анюта, поищем такси. Надо поспать тебе».
Анюта нащупала дырку в кармане и несколько скорлупок от грецких орехов. Вот бы поесть сейчас…
– Пойдем, тебе тоже поспать надо, мама, и поесть.
«Как хорошо бы оказаться дома сразу», – подумала девочка. Сначала поесть… Потом сидеть на узенькой кушетке, рядом со стенкой «рыжик», с коллекцией камней из ручья, разложенной в синие формы от новогодних подарков. Ночью не спать, как обычно, потихоньку включить свет. Главное – играть тихо. А станет душно – открыть окно и поглотать воздуха. Утром можно пойти на работу к маме, стучать на печатной машинке и бродить по кабинетам, собирая с улыбчивых теть конфеты и яблоки. А можно к папе – он даст 15 копеек и отправит в кино. А если вдруг даст 30, тогда даже получится сыграть в автомате в морской бой. А потом папа поедет в командировку, привезет из нее соленые косточки абрикосов, мандарины, декоративную доску на стенку. Наверняка вернется утром, и подарки будет разбирать на кухне, и, может быть, покажет фокус. Анюта улыбнулась, вспомнив прошлый сеанс фокусов. Папа велел зажмурить глаза, но она тихонечко подглядывала. Он осторожно открыл дверцу шкафа и шепнул маме: «Мать, яблоки-то где?» Та развела руками, и папа сказал, что сегодня чудеса не получаются, потому что болит голова. Открытия никакого не произошло, Анюта давно знала, что конфеты и яблоки появляются из шкафа, и лисичка никакой горбушки ей в лесу не оставляет. Но чудо было в том, что папа делал все это для нее. А она, чтобы ему было приятно, всегда искренне радовалась и хлопала в ладошки.
Но ведь и в угол ставили, читали долгие нотации, запрещали смотреть кино про Будулая. А обид на это почти не было. Главное, чтобы папа не открывал на ночь книгу про волшебные гусли. Это страшная тягучая легенда, опутывающая настоящим ужасом. И еще чтобы мама не ставила банки! Мама с факелом в руке – что может быть страшнее? Только горчичники и гусли. А если без этого, то да, пожалуй, можно и домой.
Стало холоднее. Уже с утра все было как стеклянное. Дышать стало как будто тяжелее, глаза тревожил серый блеск дня. В доме царило нетерпение. Мама грустно смотрела на дочку, отец все в руках бумажку крутил, сумка большая была собрана, а девочка ерзала на стуле.
– Колготки взяли? Зубная паста есть? Полотенце? Халат?
Наверное, надо было сильно опечалиться, ведь надолго из дома. Анюта поводила глазами и боялась, что родители разгадают ее затею. А что, если передумают? Карандаши в двадцать четыре цвета, острые-острые, как и папин нож. Папа обычно берет его и точит им карандаши в туалете на газету. Там же курит. Когда однажды он начал точить в комнате, девочка никак не могла понять, что же он такое делает. Вообще ей всегда казалось, что это любимое папино занятие – точить карандаши. Потом карандаши лежат рядком по цветам и ждут своего часа. Стружка, конечно, никуда не годна, а пепел грифеля можно смешивать пальцами в интересные узоры… пока все не станет серым. Там еще попадаются крупинки, от которых получаются следы полосой. Карандашики.
Приемная узка. На банкетке ободран лиловый дерматин. Если поддеть его пальцем, нащупаешь поролон, и его можно проковырнуть прямо до дерева. И все, ничего интересного. Напротив висят листки про «можно/нельзя с собой». Анюта прочитала вслух: «Нельзя а-п-е-ль-си-ны, жа-ре-ное…» Жареное? Жареное не едят, никто его не ест, это только дикари какие-то если.
– Подожди здесь спокойно, Золотце.
Анюта кивнула, так, что даже голова закружилась… Время остановилось. Она косилась на сумку, пыталась тянуть ее на себя, но ничего не выходило. Тогда она просто подвинулась ближе к ней и положила на нее ноги. В голове запелось: «Капитошка – это я, и все вокруг – мои друзья…» Нижняя губа сама собой прикусилась, и надо было наклоняться из стороны в сторону, чтобы поспеть за песней в голове. Старушка напротив сощурила выцветшие глазки:
– Какие волосы у тебя красивые, деточка.
Анюта перестала раскачиваться и пробубнила: «Угу». Волосы свои она ненавидела. Зачем-то после каждого мытья их чесали гребнем дольше, чем идут «Спокойной ночи, малыши». Это было неприятно и больно. Зато они, конечно, блестели. А косища была тяжелая.
Из-за двери показалась голова отца. В кабинете была еще и строгая женщина в очках, колпаке. Не посмотрев даже, она протянула градусник: «Смерь».
В голове опять запелось: «Капитошка – это я…»
– Ну нет, папаша. Мы не можем взять ее с температурой. Не положено.
Девочка насторожилась, замерла: вот, значит, как? Карандаши заберут! Альбомы заберут! Домой, значит?
Отец повернулся спокойно: «Золотце, подожди в коридоре».
– Папа, папа… а ты не отвезешь меня домой сейчас?
– Подожди, пожалуйста.
Дверь приоткрылась, и отец подал зазывающий знак. Наскоро переодели в оранжевый халатик, носки, новые тапочки.
– А можно я сейчас альбом достану уже?
Отец опустился на колени, обнял Анюту, потрепал по носу, заправил прядку волос за ушко: «Скоро ты поправишься, и мы тебя заберем».
Бодрая нянечка уже подхватила сумку, решительно схватила девочку за руку и скомандовала: «Пошли!»
Витиеватыми коридорами они дошли до лифта со странными решетками и непривычными кнопками, поехали с грохотом на этаж «П». На «П» было темно.
– Почему здесь темно?
– Ламп мало.
– Сколько еще идти?
– Почти пришли.
– Сколько у вас всяких больных детей?
– Много.
– А внуки у вас есть? А собак вы любите? А сколько вам лет?
Нянечка остановилась и строго взглянула, не выпуская девочкиной руки.
– Послушай, девочка, ты заболевшая и должна быть вялая и смирная! Сейчас дойдем до палаты, и чтоб была смирная и больше никаких вопросов, понятно?
Девочка хотела промолчать и надула губы.
– Понятно? Да, и вялая чтобы была.
«Потерплю», – подумала. Все равно карандаши можно завтра уже открыть.
– Карандашики мои!
И дальше по кругу: Нечипоренко, стол №7, стол №5, стакан мела, капельница, кардиограмма, три крышки таблеток на утро-день-вечер… посещения два раза в неделю, колготки на батарее, вместо пояска от халата – бинт. Кончились альбомы, дайте тетрадку. Прочитала книжки? Прочитала. Спать, спать, спать. Упали таблетки, выскочила игла, опрокинулась банка. Муха в паутинке на растрескавшейся краске рамы. Курица вареная. А бывает другая? Треск, гудение, яркий свет справа. Весь коридор пришел в движение. Градусники, обход, собираем анализы. Вот твое яйцо, соль нельзя, кушай масло…
Вдруг объявили банный день. Велели взять чистое белье, мыло, шампунь, полотенце. Девочек выстроили возле душевой в очередь и почему-то запускали по три. Внутри часть их толпилась прямо за дверью и ничего не было видно, но очередь внутри тоже двигалась, вода лилась, и было шумно. Когда очередь подошла, девочка увидела, что по две-три больных ставят в ванную и поливают из душа, некоторым помогают мыть голову, тут же на стульях полотенца, одежда, на полу вода. Кто-то мыло роняет, кто-то спотыкается, одна вообще шлепнулась в чистом… заревела. Некоторые плачут, кое-кто и полотенцем прикрывается зачем-то. Вдобавок ко всему было еще и холодно, открыли форточку от духоты.