Золото дураков. Рассказы

– Ну, давай, снимай все, лезь.

– А что тут такое дно грязное?

– Лезь, не разговаривай.

– А марганцовка где?

– Водой помоешься, еще чего.

– Волосы надо потом расчесывать долго, а то они спутаются.

Нянечка всмотрелась внимательно в маленькое насупленное лицо.

– Дома нарассчесываетесь, тут вон вас сколько, не задерживай.

Наскоро сполоснули, замотали голову вафельным полотенцем с синей печатью и отправили в палату. Странно было впервые спать с мокрой головой и без платочка, и оказалось не так уж это и приятно, холодно и мокро. Но все равно волнительно. Анюта сразу решила, что уж взрослой ее никто не заставит спать в платке.

– Зайди к нам, кое-что покажем!

Из палаты высунулась белобрысая рослая девица. Маленький шажок в полумрак, возня, темнота, сопение, пинки… Сверху накинули одеяло, несколько детей завернули девочку в кулек и принялись колотить. Снаружи это выглядело как клубок сопящих растрепанных котят. Внутри было тепло и почти уютно. Анюта поняла, что надо выждать, а пока прикрыть голову двойным слоем, переместив часть одеяла. Какие же дуры. Скоро исступление детей начало спадать, удары стали все реже и ленивее, а сопели все больше, пока кто-то снаружи не заговорил глухим голосом: «А она не шевелится чего-то… Живая там вообще?»

И тут же окликнули: «Эй, ты чего там? Пощады проси».

Засмеялись. Анюта затаила дыхание и приготовилась. Зашептались.

– Посмотрите там, что ли…

В одеяле образовался просвет, и послышался голос: «Ну, ты там чего? Проси как следует, и, может, отпустим».

Рывком выкинув руку в окно одеяла, Анюта ловко схватила любопытную за волосы.

– Ааа, чего, дур-ра совсем? Отпусти, дур-ра! Чего стоите, бейте!

Но подружки замешкались и ослабили хватку. Анюта продолжала держать Любопытную за космы и накручивать их, одеяло упало, все отпрянули.

– Ну, ты, ладно, отпусти, чего? – Любопытная скулила: – Отпусти, не я придумала, да не била же я почти, это вон она все, ну пусти… ну, расскажу.

Драчунья посмелее хотела было схватить бывшую пленницу, но замерла, как только та внезапно обернулась, не выпуская Любопытную… Вся банда молча отступила к стене. Анюта медленно пятилась, волоча Любопытную за волосы. Перед самой дверью она остановилась. Голос, правда, получился осипший, но велела открыть. Самая маленькая по кивку старшей открыла. Переступив одной ногой порог и чувствуя безопасность коридора, девочка выпустила Любопытную, брезгливо и легко пнув ногой в коленку. Та, хныча, подалась к остальным. Горе-бандитки стояли в растерянности, а Анюта сказала: «Мне было не больно. Дуры!»

Тряхнув головой, она неловким движением пригладила волосы, шмыгнула носом и вышла. По коридору она шла медленно. Было немножко страшно, все-таки больно и, главное, непонятно: за что?! Закрыв дверь в свою палату, осторожно залезла на кровать, потерла горящие запястья и тихо и горько заплакала, свернувшись калачиком и прислушиваясь к звукам. Не скрипела даже кровать, только наполовину перегоревшие лампы чуть гудели в коридоре. В боксе плакать можно, в боксе никого нет.

– Вот и все, сегодня переводимся в общую палату!

Эти слова были долгожданными, даже почти запоздавшими. В боксе все-таки скучно, в одиночестве-то. А там! Наверняка там сидят несколько симпатичных румяных девочек с альбомами. Тут уж, конечно, им можно показать свои рисунки, особенно двух нарисованных подружек. У одной рыжие волосы и зеленые глаза, другая с синими глазами и черными волосами. По привычным коридорам, через подвал, УЗИ, кардиограмму, потом в лифт, и еще коридор, теперь уже непривычный. Палаты почему-то со стеклянными стенами, видно, как лениво копошатся дети. Моя? Вот три девочки хорошие вроде… но мимо. Моя? Вот одна сидит в очках с книжкой. Наверное, скучная, а может, хотя бы любит шашки?

– Нет же! Вот твоя! – рассмеялась нянечка и увлекла за собой.

– Знакомься, это Гриша.

Перед девочкой сидел чернявый маленький мальчишка в желтой помятой байковой рубашке, серых трикотажных шортах поверх вытянутых на коленях зеленых колгот. Зеленая же, но другого оттенка сопля быстро высунулась и пропала, а нос был вытерт рукавом, на котором засох суп.

– Я Анюта. У тебя пиелонефрит, гастрит, васкулит, аритмия?

– Панкреатит.

– Такой болезни не знаю, – сказала она разочарованно и стала ходить по палате, осматривая ее.

С мальчишкой оказалось не о чем говорить и не во что играть, пока, примерно через час, он не достал электрического пингвина. Пингвин жужжал, ехал по полу, взмахивал крыльями, сверкал красными глазами, крякал (!). Это было очень весело. Сначала дети вдвоем бегали за ним по периметру комнаты, потом дали ему пройтись по кровати, тумбочке… и снова стало скучно.

– Гриша, встань-ка прямо.

– Зачем?

– Прокатим по тебе!

Гришка пришел в восторг, вскочил, выпятил живот, вытянул руки по швам и зажмурился.

– Разжмурься! А-то пропустишь интересное.

Гришка покорно разжмурился и закатил глаза.

– Поехали!

Пингвина водрузили на голову, придерживая парой рук, и нажали кнопку, сгорая от нетерпения. Тут же Гришкины глаза стали испуганными, пингвин начал буксовать, а в следующую секунду Гришка схватился за голову и закричал, что ему больно, про «отпустите волосы», про «уберите пингвина» и «ааааааа». Но пингвин не убирался, он застрял. Анюта догадалась выключить его. Колесики, на которых он ездил по полу, намертво замотались в Гришкины волосы. И все попытки распутать вызывали только слезы. Вот и руки уже устали держать пингвина, а если просто свесить – Гришке очень больно. Пришлось звать на помощь, прислонив Гришку с пингвином к стене. Так их и застали. Няня хотела было начать причитать и наказать их, но картина была совершенно невозможная, поэтому она, сдерживая смех, просто ножницами выстригла Гришкины волосы – все, что смогла. Гриша сидел напротив, теперь с проплешинами, и играть больше не хотел. Когда пришли его родители, мать вскинула руки и начала голосить, а он молча указал пальцем на девочку. Анюта сказала, что это только она виновата. Пингвин же оставался недвижен и молчалив.

C пятым днем рождения пришло серое утро. Все было так обычно, что даже неприятно. Тот же градусник, тот же обход, те же таблетки. Анюта заглядывала в глаза всем, кого встречала в этот день, и все ждала, что вдруг кто-нибудь заулыбается и скажет: «Да у тебя же день рождения!» И прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете, конфетти выстрелят, и принесут торт. Ничего не было. Ближе к середине дня в коридоре встретилась заведующая, уютная женщина с темными глазами, и почти ласково сказала: «Аня, в твой день рождения у меня есть для тебя подарок!» Сердце так и подпрыгнуло! Из-за спины заведующая достала коробочку и протянула девочке.

– Только в палату брать нельзя, ты сейчас поиграй, а потом заберешь при выписке.

На ходу Анюта раскрыла коробочку и замерла от умиления. Внутри был маленький самоварчик, размером с пол-ладошки, расписанный под хохлому, и к нему крошечные чашечки с блюдечками, проложенные серыми бумажками.

– Вот мы и пришли. Ты здесь поиграй, а потом я за тобой зайду.

Анюта вошла в большую унылую комнату, посреди которой располагался стол со стульями. Сбоку у стены стояли скрепленные между собой стулья, такие же, как в коридоре, а на них лежали в неразберихе игрушки. Девочка скривила и прикусила нижнюю губу и для начала любовно расставила посуду в центре стола. Отошла подальше, посмотрела и занялась гостями. Первым она усадила большого помятого мохнатого бурого медведя. Он немного заваливался вперед, но пришелся по размеру. Вторым посадила на соседний стул плюшевого серого зайца с опущенными ушами и висящим на нитке стеклянным глазом. Следующим был Чебурашка. Он совсем не подходил по размеру, рот у него был кривой, да и сидеть он не мог. Поставила на стул. Потом спешно пристроила рядом с ними пластмассового выцветшего Буратино. Он единственный улыбался жуткой улыбкой.

– Давайте пить чай. Вот тебе, мишка… Получи свою чашку, заяц… таааак… Бери, Чебурашка, и получай, Буратино. Что же ты, мишка, опять пришел пьяный?

Анюта пробовала ходить от игрушки к игрушке и поднимать им лапы, руки, говорить за них слова… Хотелось, чтобы они ожили, наконец-то начали шевелиться сами, но нет. В какой-то момент показалось, что медведь немного повернул голову… оказалось, что он просто соскальзывает со стула. Пройдясь по всей компании и уронив их всех головами на стол, девочка заскучала. Тихо подошла к окну с решетками и прислонилась к холодному стеклу лбом, потом щекой, расплющив лицо, потом всем лицом, делая себе курносый нос… Так ее и застала заведующая.

– Ну, поиграла? Пойдем в палату теперь. Мама прийти не сможет сегодня, завтра день посещений. Но зато мы сегодня дадим тебе второй компот!

Значит, не будет сегодня желтоватого прозрачного винограда, дыни, яблочного пирога, испеченного бабушкой с надписью «В день рождениЕ»… Не будет детского стола в зале, взрослого стола на кухне. Не приедет любимая крестная Наташа со смешным добрым и круглым мужем, не приедет крестный, строгий и грубоватый, не приедет его жена, их дети тоже не приедут… никто не приедет. Никто не подарит бесполезных кукол, красивых книжек, открыток, конфет… Сейчас даже можно было бы согласиться на тертое яблоко с печеньем или гранат, может, хотя бы нежирный блинчик, а? Два компота. Два дурацких компота! Два самых дурацких компота!

Ночью, конечно, не спалось. Уже никак не получалось устроиться удобно. Девчонки-соседки сопели во сне, Гришку давно выписали, скучно. И свет включить нельзя, и форточку не открыть. И вода в кране, как назло, перестала капать, а значит, нет капель, чтобы их считать. Ковра на стене нет, так что и разглядывать тоже нечего. Как-то само собой пришло: «Мама, мамочка, забери меня отсюда! Пожалуйста, забери меня скорей отсюда! Я хочу домой, хочу в свою кроватку! А вдруг не заберешь? У тебя теперь есть новый ребенок. А вдруг здесь меня и оставят? Я ведь буду хорошо-хорошо себя вести! А может, это потому, что я тайком выплюнула кашу? Или потому, что не хотела рассказывать стихи гостям? Или за порванные штаны? Точно! Это за подушку, испачканную кровью из носа! Мама, мамочка, я так не буду, никогда больше не буду! Я себе нос всегда-всегда ваткой затыкать буду! И всю-всю еду есть буду, мне же тут не ресторан! Я даже пенки есть буду! Я не буду болеть больше! Я буду терпеть, когда мне страшно или болит! Я не разбужу тебя ночью! А хотите – ставьте мне банки! Только забери меня! Не оставляй меня! Никогда меня не оставляй!» Загудели лампы в коридоре, голоса стали приближаться, и вскоре в палату вошла старенькая полная медсестра.

– Градусники, градусники, просыпаемся!

Две девочки шевельнулись и протянули ручонки, закрываясь одеялами от света. Анюта лежала лицом к стене и не шелохнулась даже. Медсестра вздохнула, подсела на кровать и дотронулась до плеча. В секунду тельце перекинулось на ее руку, глаза смотрели в никуда, рот был нелепо открыт. Медсестра замерла, все внутри будто упало прямо в колени. Господи, такая маленькая и теплая. Да как же так-то? Не понимая, зачем, она крепко тряхнула ребенка. Анюта прыснула и села в кровати.

– Ну как, похоже вышло, а?

Медсестра сидела, остолбенев. Анюта подпрыгнула несколько раз, кровать при этом задребезжала.

– Панночка, помЕрла, панночка помЕрла!1

– Ишь, сорванец! Горе-то какое родителям! Скорей бы выписали тебя уже, шкоду эдакую!

Перекрестила, торопясь.

– Шкода-шкода, сорванец, принесите леденец!

Соседки засмеялись, обе сразу, медсестра, покачав головой, сказала:

– Ой-ей, ремня на вас не хватает! Девчонки, а хуже мальчишек!

И пошла, бубня под нос и покачиваясь, словно корабль.

– А завтра я буду спать уже дома! Я папочку люблю, я мамочку люблю и братика люблю!

Больница-небылица,

Прилетела жар-птица,

Я – птица,

Птица.

Примечания