На реках вавилонских
- -
- 100%
- +
Одновременно с подготовкой к экзаменам спешно шились наряды для выпускного бала. Швейцарская постоянно была полна маменек, портних и модисток. По лестницам носили узлы и картонки. Девочки на переменах собирались гурьбой и рассматривали модные картинки, выбирали материи из кучи нанесенных им образчиков. По стенам в дортуаре на наскоро вбитых гвоздях появились пышные белые юбки с оборками и кружевами. Но главный восторг вызывали цветные чулки. Тася не участвовала в общей суматохе. Ей, как будущей пепиньерке, первую пару нарядов шил институт, и она не задумывалась о фасонах и материях. Всё равно это никак не повлияет на конечный результат. К тому же выпускные платья у всех были одинаковые – белые кисейные или тюлевые, воздушные, с одинаковыми широкими голубыми кушаками. Так чего зря тратить время? Одноклассницы пару раз пытались втянуть ее в обсуждение, но, не добившись успеха, отстали.
И вот наступил день экзамена. Тася так нервничала, что ночью почти не спала. Однако утром встала раньше всех, на удивление свежей и бодрой. Как только раздался звонок, девочки, не строясь в пары и не обращая внимания на редкие окрики мадемуазель Дюбуа, гурьбой понеслись на парадную лестницу, где каждая заняла давно известное ей место. Все волновались. Тася в уме повторяла ответы на три традиционных вопроса по-французски и по-немецки: Который вам год? В каком вы классе? Кто ваш отец?
На площадке у самых дверей в швейцарскую стояли инспектор, классная дама и учителя. Швейцар Матвей в парадной красной ливрее с орлами, в треугольной шляпе, с большой булавой стоял в открытых дверях.
Карета подъезжала за каретой, выходили ордена, ленты, выплывали шлейфы и перья, и всё это направлялось в приемную к Maman. Девочки наблюдали за приезжающими гостями через окна. Тася, замерев от восторга, разглядывала пышные наряды, важных дам и господ. Этот высший свет был ей чужд, но манил своим далеким блеском.
Швейцар стукнул три раза булавой, всё всколыхнулось, зашумело и сразу замерло, оцепенело. Затаив дыхание, Тася вместе с подругами ждала появления гостей. Дверь в комнату Maman открылась, и появилась она сама – в шуршащем синем шелковом платье, белой кружевной мантилье и воздушном тюлевом чепце с белыми лентами. Высокие посетители поднялись на первую площадку и двинулись к лестнице. Ряды подобранных по росту девочек приседали – низко, плавно, с гармоничным жужжанием:
– Nous avons l’honneur de vous saluer9.
За гостями шли инспектор и учителя, а вслед за ними двинулись и девочки. В зале Тася с любопытством огляделась: всё здесь было сегодня не так как обычно. Мягкий красный ковер тянулся по широкому проходу от самой двери. Направо и налево крыльями шли по семь рядов красных бархатных кресел. Перед первым рядом – столик с программами и тисненными золотом билетами. Лицом к креслам, такими же двумя крылами с проходом посередине стояли стулья для экзаменующихся девочек, а глубже – скамейки для разных лиц, которым дозволялось присутствовать при публичном экзамене. Натертый как зеркало паркет, большие портреты в золоченых рамах, столы вдоль боковых стен, убранные розовым коленкором, с разложенными на них работами и картинами кисти институток.
Двери закрылись. Хор пропел гимн, затем молитву, и все сели. Тася глубоко вздохнула и сжала ладони в кулаки, пытаясь успокоиться. Всё будет хорошо, она прекрасно знает все билеты. Главное, не нервничать.
– Преображенская, – прозвучала ее фамилия, и Тася, сжав губы, пошла к столу.
Самый нелюбимый ее предмет. «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его», – мысленно произнесла Тася и, едва сдерживая дрожь в руках, подошла, глубоко присела, взяла билет и перевернула его. «Смутное время». Тася перевела дыхание, постаравшись сделать это незаметно, отошла на три шага и снова присела. Этот вопрос она знала неплохо и бойко начала отвечать. Члены комиссии одобрительно кивали и даже улыбались.
– Чудесно, – похвалил седой генерал, когда она закончила. – Прекрасные знания.
Тася воспрянула духом. Нервозность отступила, и остальные предметы она отвечала уже спокойнее. По каждому предмету вызывали по пять девочек – лучших в данной науке.
Когда экзамен завершился, посетители вышли в соседний класс, где им приготовили роскошный завтрак. Девочкам же принесли на подносах бульон в кружках и пирожки с говядиной. Проголодавшаяся от волнения Тася как никогда с аппетитом проглотила еду.
Полчаса спустя все снова заняли свои места. Теперь выпускницы демонстрировали высокой комиссии свои творческие достижения. Играли на шести роялях, пели, декламировали, преподносили свое рукоделье и показывали свои картины. Впрочем, большинство картин написал учитель, за исключением работ трех учениц, которые действительно умели рисовать.
А потом началась торжественная часть: раздавали медали, похвальные листы и аттестаты. Тася, едва веря глазам, получила из рук важного генерала золотую медаль. Светясь от счастья, она отошла, уступая место другим девочкам, и уже не слышала ничего, не в силах оторвать взгляда от своей награды. Пока у нее не шее не повисла Вера:
– Поздравляю, Тасенька!
Тася обняла ее в ответ, тронутая этим выражением сочувствия. Сама Вера едва-едва набрала пропускной балл, но ее это нисколько не волновало.
– Мы с тобой молодцы! – довольно произнесла подошедшая Лиза – обладательница серебряной медали.
Тася радостно закивала, и они в свою очередь обнялись.
Когда высокие гости уехали – девочки бегом врассыпную провожали их до швейцарской, – начался торжественный обед, накрытый для выпускных в нижних приемных, в отделении Maman. Войдя в комнату, Тася вздохнула от восхищения. На столах стояли вина и фрукты, прислуживали лакеи. В ближайшей комнате играл оркестр военных музыкантов. Вместе с выпускницами обедали учителя и пепиньерки. Все садились, кто где хотел. Дисциплины не было никакой: девочки беспрестанно вскакивали из-за стола и передавали доверху нагруженные кушаньями тарелки второклассницам, стоявшим в коридорах.
Тася со смешанным чувством радости и грусти тоже выносила младшим товаркам угощения, вспоминая, как в прошлом году точно так же стояла в коридоре, провожая старших. Вот теперь и она выпускница. Закончилась учеба, начиналась взрослая жизнь. Правда, вряд ли ее жизнь сильно изменится, разве что будет больше свободы. Но, с другой стороны, и обязанностей прибавится.
В ту ночь в дортуаре не спал никто. Девочки сидели на кроватях группами и попарно. Над городом стояла первая белая ночь. Обсуждали, кто куда пойдет после института.
– Так ты не передумала, Тася? – тихо спросила Лиза.
Она покачала головой:
– Это лучший шанс для меня.
Лиза пожала плечами, всем своим видом показывая неодобрение к подобному роду занятий.
– Если все-таки передумаешь, найди меня.
Тася кивнула, сжав ее ладони:
– Мне будет не хватать тебя, душка.
В темных глазах всегда сдержанной Лизы вдруг сверкнули слезы, и она, порывисто обняв Тасю, прошептала:
– Мне тебя тоже.
Мало-помалу усталость взяла свое – девочки разошлись по кроватям, и дортуар погрузился в тишину.
***
На следующее утро с девяти часов дортуар заполнился маменьками, родственницами, портнихами, горничными. Все суетились, толкались. Девочки преобразились: в высоких прическах, в белых пышных платьях с голубыми поясами они казались выше, стройнее.
В десять началась обедня. Выпускные стояли впереди всех, а за ними – родственники. После молебна пожилой отец Викентий произнес речь:
– Белый цвет есть символ невинности. Институт выпускает вас из своих стен невинными душой и телом. Да почиет на вас благословение Божие, и да не сотрет с вас жизнь невинности, наложенной на вас институтом.
Тася плакала, как и многие другие. Всем было жаль расставаться с институтом, где они провели семь лет, который стал им домом; со своими подругами, ставшими сестрами.
После обедни все собрались в актовом зале. Теперь уже Maman произнесла речь, в которой коснулась наступающих для выпускниц новых обязанностей добрых семьянинок и полезных тружениц. Едва она закончила, как девочки окружили ее, целуя руки, лепеча слова любви и признательности.
Когда закончилась официальная часть, начались сердечные прощания с классными дамами и любимыми учителями, просьбы о фотографиях.
Остававшаяся в институте Тася прощалась только с товарками. И хотя они никогда не были особенно близки, все-таки с этими девочками она прожила бок о бок семь лет, и расставаться с ними было грустно. Ей казалось, она будет скучать даже по надменной Фроловской. Что уж говорить о Лизе, с которой они в последнее время стали настоящими подругами.
– Лиза, душка, напиши мне свой адрес, – чуть не плача, попросила Тася. – Обещай, что не забудешь.
Лиза, сама едва сдерживая слезы, записала ей адрес в книжечку.
– И ты не забывай – пиши.
Тася закивала, быстро моргая. Тут обе не выдержали и, разрыдавшись, крепко обнялись.
Но вот закончились последние объятия и поцелуи. Девочки в воздушных белых платьях в сопровождении родственников направились в швейцарскую. Швейцар, весь блестевший своей парадной формой, с эполетами на плечах и алебардой в руках, широко распахивал двери. Карета за каретой подъезжали к крыльцу, и девочки разъезжались по домам. Тася грустно наблюдала за подругами, в душах которых предвкушение новой интересной жизни уже пересилило печаль прощания с институтом.
Последние выпускные уехали, и институт сразу точно притих. Тася вытерла платком уже не сдерживаемые слезы и повернулась, чтобы пойти в дортуар – собрать вещи. Теперь у нее будет отдельная комната, как полагается пепиньерке.
Глава 2
С наступлением лета начались ежегодные перестановки. В сад, в крытые галереи, перенесли парты, а в классах на втором этаже разместили тюфяки, и девочки спали на полу: многие – особенно из старших – оставались на каникулы в институте. Кровати же в это время красили и чинили. Когда ремонт дошел до первого этажа, спать перешли наверх. А когда парты вернулись на свои места, в галереях устроили столовую. Родных теперь принимали в саду.
Лето проходило размеренно и монотонно. Первую половину дня Тася посвящала подготовке к деятельности пепиньерки: под руководством классных дам и самой Maman входила в тонкости своих обязанностей. После же обеда она проводила время в саду за чтением или вышиванием, одновременно присматривая за воспитанницами.
Младшие играли в разбойников, используя для этого группы кустов, окаймлявшие большие лужайки, и обсаженную старыми ивами заднюю аллею, которая всегда была темна и прохладна. Популярностью пользовались и гимнастические игры. Особенно «гигантские шаги»10, стоявшие на передней площадке, усыпанной светлым песком: девочкам нравилось вертеться вокруг них, будто взлетая. Старшие же вели себя чинно, как настоящие дамы, гуляли парами по аллеям или уединялись в большой круглой беседке в центре сада, налево и направо от которой шли куртины11 немудреных цветов.
Слушая веселый смех и крики, Тася немного завидовала воспитанницам: ей теперь по статусу не положены подобные развлечения. А так хотелось присоединиться! Вздохнув, она опустила взгляд в книгу, слегка щурясь от яркого солнца. Но уже через пару минут снова отвлеклась.
В саду защебетала какая-то птичка, и вокруг нее тут же собралась толпа девочек, слушавших ее с замиранием сердца. Тася улыбнулась – не так давно она точно так же бегала слушать пташек и искала с одноклассницами птичьи гнезда.
Немного поодаль девочки кормили бездомных кошек, которые во множестве собирались в институтском саду. Воспитанницы брали над ними шефство и приносили своим кошкам говядину от обеда, покупали молоко.
– Тася, сколько от Петербурга до Сергиевой Приморской пустыни? – раздался рядом звонкий голос, и Тася с улыбкой посмотрела на подошедшую к ней Надю из пятого класса – озорную, но добрую девочку с тугими темными косами.
– Что за фамильярность! – возмутилась проходившая мимо фрау Штюц. – Она теперь для вас Наталья Кирилловна!
– Простите, мадемуазель, – смутилась Надя, опустив глаза.
Фрау Штюц неодобрительно покачала головой, выразительно посмотрела на Тасю, как бы говоря: «Будь с ними построже», – и пошла дальше.
– Девятнадцать верст, – Тася доброжелательно улыбнулась, и Надя подняла взгляд, улыбнувшись в ответ, тут же расцветая.
Ну, как можно с ними быть строгой? Она прекрасно понимала, как несчастные девочки тоскуют по семье, как жаждут ласки. Разве можно их лишить хотя бы малого утешения?
– Спасибо! – радостно поблагодарила Надя и умчалась к подругам.
Они собрались небольшой стайкой и чинным шагом пошли по аллее вокруг сада. Это был один из институтских обычаев – ходить на богомолье. Приняв круг сада за полвесты и узнав расстояние до какого-нибудь монастыря, девочки отправлялись в путь. Дорогой велись исключительно благочестивые разговоры, привал делался лишь через пять верст, а доходя до места, вставали на колени и молились.
Тася с умилением понаблюдала за богомолками и снова погрузилась в чтение.
***
В конце июля по институту пронеслась тревожная весть: Германия объявила России войну. Сообщение слегка обеспокоило Тасю, но особого значения она ему не придала. Может, еще ничего страшного не случится и всё быстро закончится. Пока, во всяком случае, Петербург продолжал жить обычной жизнью, а Тася занималась своими новыми обязанностями.
Осенью институт вновь наполнился веселыми, шумными, отдохнувшими за лето девочками. Набрались новые маленькие кофульки12, которые ходили с красными носами и заплаканными лицами и просились домой.
По случаю начала занятий служили молебен, после которого все собрались в большой зале. Многочисленные речи сводились к тому, что надо хорошо себя вести и учиться. Старшие не особенно и слушали, больше тихонько переговариваясь, делясь новостями после каникул. А маленькие стояли, затаив дыхание – испуганные, растерянные. Тася с состраданием наблюдала за ними: сразу вспоминался собственный ужас, когда она впервые попала в институт. После торжественной части девочки, приседая, поблагодарили начальство и разошлись по классам, весело болтая и смеясь.
Кофульки заозирались, пытаясь понять, что им теперь делать и куда идти. Тася вместе с другими пепиньерками подозвала их к себе. Каждая выбирала себе по три-четыре воспитанницы. Их обязанностью было помочь девочкам освоиться в институте, проверять уроки, следить за поведением – словом, всячески опекать. Пепиньерки, заблаговременно ознакомленные со списками, уже знали, как кого зовут и даже соперничали между собой, выбирая подопечных из лучших семей.
Тася не стала ввязывать в споры с товарками – просто взяла трех оставшихся девочек. Таню Варламову – смуглую, подвижную вертушку, уже успевшую где-то испачкать пелеринку; тихую, с большими серыми глазами, полными слез, и двумя тонкими русыми косичками Сашу Давыдову; и с виду невозмутимую полненькую Катю Заранскую. Собравшись возле Таси, точно цыплята вокруг наседки, они смотрели на нее с надеждой и доверием, от которых потеплело на сердце. Никто прежде не смотрел на нее с таким безграничным доверием. И она твердо решила всеми силами заботиться о своих подопечных.
Тася постаралась внушить им, чтобы старательно учились – что это необходимо не только родителям, но и им самим, – и проводила девочек в дортуар, по пути рассказав основные институтские правила:
– В дортуаре днем оставаться нельзя. Всё свободное время проводите в классе под присмотром классной дамы. В столовую, в церковь, вечером в дортуар и утром из дортуара ходите только в сопровождении классной дамы. После уроков я приду помочь вам готовить домашнее задание. Если возникнут какие-то проблемы обращайтесь ко мне или к классной даме.
– А у нас строгая классная дама? – бойко спросила Таня.
Тася помолчала, вспоминая, кого поставили к седьмушкам, и покачала головой:
– Нет. Фрау Сильберг – добрая. Но вы не вздумайте ее снисходительностью пользоваться. Иначе я буду вас наказывать.
Девочки дружно покивали и с улыбками хором заявили:
– Мы всё поняли, мадемуазель!
Тася потрепала их по макушкам. Кажется, у них обещают сложиться хорошие отношения. Девочки повеселели, из глаз исчезли слезы, они уже с любопытством осматривали помещение, которое станет им домом на семь лет. Тася поздравила себя с маленькой победой.
Вечером она пришла вместе с фрау Сильберг проведать подопечных. Электрическая лампочка под голубым колпачком в виде груши слабо мерцала, едва озаряя своим бледным светом ближайшие кровати и оставляя во мраке дальние углы. Тишину нарушало только мерное дыхание спящих девочек. Долгий суматошный день закончился, теперь можно было отдохнуть и морально подготовиться к начинающимся учебным будням.
***
Первую половину дня, когда шли уроки, Тася была свободна и вольна заниматься своими делами. Обычно она посвящала это время чтению или изредка выходила на прогулку. Воспитанниц крайне редко выпускали из института, и, проведя в Петербурге – или, как его теперь стали называть, Петрограде – семь лет, Тася почти не видела города. Так что сейчас она нагоняла упущенное, знакомясь со столицей, которая быстро очаровала ее своей красотой. Особенно она любила пройти по Знаменской улице, на которой располагался институт, до Воскресенской набережной и погулять по берегу Невы.
Приходилось, правда, идти осторожно: известковые плиты на тротуарах были в выбоинах и трещинах, в которые то и дело норовил попасть каблук.
Повсюду между тротуаром и мостовой стояли округлые чугунные тумбы. А перед богатыми особняками стояли еще и каменные – в виде львиных голов – соединенные цепью.
Увы, красоту столичной архитектуры портили многочисленные вывески. Прямо в глазах рябило от них. Особенно отличались вывески над магазинами – чем богаче магазин, тем больше и ярче вывеска. Чего здесь только не было! Роги изобилия, из которых сыпалась разнообразная сдоба. Головы быков или баранов с золотыми рогами. Окорока, сосиски, сыры. Смотря чем торговал тот или иной магазин. А брандмауэры домов занимала разнообразная реклама. В первую свою прогулку Тася из любопытства читала всё, что попадалось на глаза, но потом перестала обращать внимание.
Да и уличный шум после вековой тишины института несколько дезориентировал. Мимо проезжали трамваи, реже конки и омнибусы, пролетали лихачи, порой встречались кареты. Всё это сопровождалось грохотом по булыжной мостовой, окриками извозчиков и кучеров.
И только на набережной можно было немного отдохнуть от кричащей пестроты и шума. Широкий водный простор убаюкивал своей спокойной величественной гладью.
Иногда Тася заходила в Летний сад – побродить по аллеям и полюбоваться на скульптуры. Именно там она любила читать письма от Лизы Бергман, уйдя вглубь – подальше от многочисленных нянек с детьми. Подруга сдержала слово и, хотя редко, но писала. О том кружке, в который она звала Тасю, Лиза ничего не рассказывала – возможно, не могла. Ведь наверняка кружок был нелегальным. Зато делилась новостями из дома, гордостью за старшего брата Мишу и много с нежностью писала о младшем – Илюше. Тася в ответ рассказывала о своих буднях, воспитанницах и отношениях с товарками, которые пока складывались ровные и спокойные. К новой жизни она быстро привыкла. Обязанности не казались тяжелыми. Ее подопечные, хотя иногда и шалили, как все дети, в основном слушались ее и учились прилежно.
С наступлением октября Тася стала меньше гулять – с Невы дул ледяной пронизывающий ветер, пробиравший до костей. Выходить на улицу не хотелось, и она всё свободное время проводила в своей комнате, свернувшись в кресле с книгой в руках.
Раз в неделю Maman приглашала ее к себе и ласково осведомлялась о том, как она справляется, хорошо ли ведут себя девочки. Тася неизменно отвечала, что всё прекрасно, даже если они вели себя не совсем примерно. Она еще помнила себя в их возрасте и не хотела выдавать их шалости. В конце концов, они всего лишь дети – пусть радуются детству, пока оно не закончилось. Зато три ее подопечные в ней души не чаяли, прибегали к ней по любым вопросам и просто поболтать. И даже выбрали ее своей душкой.
У седьмушек был обычай выбирать себе душку из старших. К ней подходили здороваться по утрам, с ней гуляли по праздникам в зале, угощали конфетами и знакомили с родными во время приема. Вензель душки вырезался перочинным ножом на пюпитре (особо смелые даже выцарапывали его булавкой на руке). Однако душкой выбирали ученицу старших классов, а не пепиньерку. Поэтому Тася была поражена и одновременно глубоко тронута, когда сначала Саша угостила ее конфетами, принесенными матерью. Потом Таня подозвала ее, когда Тася дежурила в приемной, и представила отцу – усатому важному чиновнику:
– Папенька, это Наталья Кирилловна.
Тот улыбнулся так, будто был наслышан о ней, и с теплотой в голосе ответил:
– Приятно познакомиться, мадемуазель.
Тася, страшно смутившись, пробормотала ответные приветствия и, сославшись на работу, поспешила отойти.
Наконец, Катя принесла ей пирожных – причем своих любимых. Уж не говоря о том, что все три неизменно подходили к Тасе утром перед завтраком, придумывая наивные предлоги, чтобы сказать пару слов и вернуться к одноклассницам, сияя довольными улыбками.
Поняв, что происходит, Тася, памятуя об еще одном институтском обычае, строго предупредила своих воспитанниц:
– Не вздумайте совершать ради меня подвиги – я не хочу, чтобы вы попали в неприятности.
Девочки покивали, но Тася не была уверена, что они послушаются, особенно Таня. Катя была слишком ленива для подобных выходок, Саша – слишком робка. А вот Таня – своенравная, озорная, упрямая и смелая до безрассудства – являлась постоянным источником беспокойства.
В тот день, придя в класс после уроков, чтобы помочь девочкам с домашним заданием, Тася обнаружила только двух. Саша с Катей сидели за задней партой и, склонившись над тетрадями, старательно писали, от усердия слегка высунув языки. Поздоровавшись с фрау Сильберг, бдительно наблюдавшей за классом со своего места возле кафедры, Тася подошла к ним и спросила:
– А где Таня?
Обе одновременно вскинули головы, посмотрев на нее с надеждой в широко распахнутых глазах.
– В лазарете, – грустно ответила Саша, – она вчера выбегала в сад раздетая и простудилась.
Тася сокрушенно всплеснула руками: что ж за непоседа такая! Ведь просила же: без подвигов! Но нет, Тане обязательно надо сделать по-своему.
– Мы хотели ее навестить, – с ноткой разочарования сообщила Катя, – но фрау Сильберг не разрешила.
– А мы волнуемся: как она там? – жалобно подхватила Саша.
Тася невольно улыбнулась, умиленная преданной детской привязанностью.
– Я схожу проведаю ее, если вы к моему возвращению закончите с уроками, – пообещала она, постаравшись придать голосу строгость.
Тася, конечно, в любом случае сходила бы в лазарет проведать Таню, но почему бы не придать девочкам большего энтузиазма в приготовлении уроков?
Саша с Катей усиленно закивали, тут же заулыбавшись. Потрепав их по макушкам, она покинула класс.
В просторной палате, полной света и воздуха, Таня была единственной пациенткой. Бледная, с каплями пота на лбу, она лежала, завернутая в одеяло, а рядом на тумбочке стояли пузырьки с лекарствами. Первым делом Тася поинтересовалась у медсестры о состоянии больной.
– Ничего страшного, – ответила та. – Она девочка сильная, с простудой быстро справится. Уже послезавтра можно будет вернуться в класс.
Тася облегченно вздохнула и подошла к смущенно потупившейся Тане, присев на стул рядом с кроватью.
– Зачем ты это сделала? – огорченно спросила она.
– Я должна была, – Таня сверкнула глазами, явно гордясь своей выходкой.
Тася покачала головой:
– Я ведь просила тебя: никаких подвигов?
Таня упрямо насупилась, ничего не ответив. Ну что с ней делать?
– Танюша, пойми, здоровье надо беречь, – мягко произнесла Тася. – Я ценю твою преданность, но обещай, что больше не будешь так делать. Я и без подобных безумств верю, что ты любишь меня.
Таня молчала, опустив голову.
– И потом. Ты не подумала, что своей выходкой подставляешь в первую очередь меня? Значит, я плохо справляюсь со своими обязанностями, не смогла воспитать дисциплину у своих подопечных.
Таня вскинула голову, устремив на нее испуганный взгляд:
– Вас накажут?
Сдержав улыбку, Тася покачала головой:
– В этот раз, не думаю. Но если подобное повторится…
Таня вдруг порывисто обняла ее за шею, горячо прошептав:
– Не повторится. Обещаю.
Тася улыбнулась, успокаивающе погладив ее по спине. Она посидела с Таней, пока та не заснула, и вернулась в класс. По пути в коридоре ей навстречу попалась одна из пепиньерок – Людмила Алексеевна, которую все за глаза называли Людочкой. Поравнявшись с Тасей, она неодобрительно бросила: