На реках вавилонских

Следующие несколько дней она провела безвылазно в Лизиной квартире – Петр, закончивший, как выяснилось, медицинскую академию, запретил ей выходить на улицу, пока организм полностью не восстановится.

Тася выглядывала в окно, любопытствуя, что происходит в городе, но ничего не видела. По опустевшим улицам притихшего Петрограда ветер гнал бумажный мусор. Пестрые лоскуты бумаги, с присохшим на них клейстером, зловеще шурша, ползли вместе со снежными змеями поземки. Исчезли с ободранных и грязных улиц блестящие экипажи, нарядные женщины, офицеры, чиновники.

По ночам Тасю порой будил стук молотка: заколачивали досками двери магазинов. Ночью было темно – фонари не горели. Над городом выла вьюга, свистя по крышам. В темноте бухали выстрелы. Ночью было страшно.

Днем же на квартиру постоянно заходил кто-нибудь из соратников – проводили собрания, получали распоряжения, просто отдыхали. К Тасе относились с настороженностью, холодно обращались: «Товарищ Преображенская», – и уходили в другую комнату. Лишь Михаил и Петр были доброжелательны, вежливо величали: «Наталья Кирилловна», – а в свободное время даже старались развлечь ее разговорами, сообщали новости.

А новости становились всё более ошеломляющими.

– Царь Николай отрекся от престола, министры арестованы, наследник – великий князь – сам отклонил от себя венец. Вся полнота власти передана народу, – сообщил однажды Михаил.

Он сидел за столом на кухне, закинув ногу за ногу и сцепив руки на колене. Наталья хлопотала у плиты, готовя обед. Она решила, что раз уж всё равно сидит целыми днями в квартире, то может хотя бы заниматься хозяйством. Дрова для растопки приходилось носить самостоятельно – дворники тоже увлеклись революционными волнениями и перестали поставлять дрова жильцам. Впрочем, Наталью эта часть не касалась – всегда находились мужчины, готовые помочь. Чаще всего этим занимался Петр: ежедневно заглядывал на кухню и интересовался, не нужно ли дров. Наталья с благодарностью улыбалась и старалась его чем-нибудь угостить.

– Кто же будет управлять страной? – спросила она, полуобернувшись к Михаилу и одновременно помешивая картошку с овощами на сковороде.

Он слегка улыбнулся – словно неразумному ребенку:

– Пока Временное правительство. А скоро состоятся выборы во Всероссийское учредительное собрание – всеобщим, равным и тайным голосованием.

Михаил говорил так уверенно, словно ни капли не сомневался в наступлении светлого будущего чуть ли не завтра. Наталья поймала себя на том, что невольно любуется им. Он был красив – суровой мужской красотой. Но главное было даже не в этом, а в ощущении исходящей от него силы и спокойствия. Казалось, он может справиться с любой проблемой, для него не существует препятствий. Рядом с ним не страшно, что бы ни происходило. А больше всего Наталью завораживали его темно-карие, почти черные глаза, в минуты воодушевления озарявшие светом его лицо. И если пламя, горевшее в точно таких же глазах Лизы, порой пугало ее, то у Михаила, напротив – притягивало, как мотылька к огню.

И в то же время она робела его, смущалась и боялась сказать лишнее, в то время как с Петром чувствовала себя свободно и непринужденно, как с братом.

Только к середине марта Наталье позволили побывать на воздухе. Лиза однажды по секрету сообщила ей, что столь долгое заточение Петр предписал не столько из-за состояния ее здоровья, сколько из-за продолжавшихся в городе беспорядков.

– Сейчас-то волнения поутихли, а то приличной девушке было опасно из дому выйти, – пояснила Лиза.

– Ты же выходишь, – возразила Наталья.

– А я неприличная, – усмехнулась Лиза и в ответ на ее потрясенно расширившиеся глаза рассмеялась: – Да шучу-шучу, не делай такое лицо. У меня всегда с собой револьвер – пусть попробует кто-нибудь сунуться!

Да, Лиза сможет – Наталья в этом не сомневалась. А сама она была далеко не уверена, что ей хватит духу выстрелить в человека, даже в целях самозащиты. Уж не говоря о том, что она и не умела оружием пользоваться.

Когда Петр объявил, что выпускает ее на свободу, присутствовавший при этом Михаил немедленно предложил ей сопровождение. Наталья с радостью согласилась: гулять одной после всего происшедшего было боязно. У Петра сделалось разочарованное выражение лица – словно он сам собирался предложить то же самое, да не успел. Быстро распрощавшись, он поспешил уйти, сославшись на дела. Наталья удивленно посмотрела ему вслед, но предвкушение прогулки вскоре вытеснило из головы все вопросы.

Она так и носила серое форменное платье: удобно и практично, да и выбирать ей особо было не из чего. Быстро натянув пальто, шапку и теплые ботинки – на улице всё еще было по-зимнему холодно, – Наталья посмотрела на Михаила, давая понять, что готова.

– Удивительная вы девушка, Наталья Кирилловна, – с легкой улыбкой заявил тот, галантно открывая перед ней дверь.

– Почему? – недоуменно спросила она.

– Никогда прежде не видел, чтобы женщина так быстро собиралась. Да еще перед выходом в город.

Наталья пожала плечами: в институте их приучили уделять своему туалету минимум времени.

– А Лиза? – спросила она: ведь у подруги должны были остаться те же самые привычки.

Они спускались по широкой парадной лестнице, на стенах которой висели изящные бра, а на ступеньках лежала дорожка, правда, изрядно затоптанная.

– Ну, Лилёнок… – Михаил впервые улыбнулся тепло, без насмешки, и даже с нежностью. – Лилёнок – исключение из всех правил.

Наталья невольно улыбнулась в ответ. Она давно заметила, с какой нежностью Михаил относится к сестре. Порой та даже сердилась на чрезмерную опеку, при этом сама окутывала его неизменной заботой.

– Только не говорите ей, что я ее так называю, – тут же с притворно обеспокоенным видом добавил он. – Она не любит это детское прозвище. Говорит, давно из него выросла. А Лилёнок страшна в гневе.

Михаил в притворном ужасе расширил глаза, и Наталья рассмеялась.

– Ни в коем случае, – с заговорщицким видом заверила она. – Это будет наша тайна.

Они вышли из дома на Шуваловскую улицу – маленькую и тихую. Казалось, будто ничего не изменилось в Петрограде. Разве что швейцара не было в вестибюле. Но это впечатление рассеялось, стоило дойти до Невского проспекта.

Здесь в дыму и копоти двигались беспорядочные, пестрые толпы народа. В толпе шныряли продавцы папирос, спичек и краденых вещей. Никто не ходил по тротуарам – все почему-то выбрались на мостовую. И толпы солдат – не в строю, без офицеров…

Наталья на мгновение замерла, инстинктивно схватив Михаила за руку: скопления людей вызывали у нее неконтролируемый страх. Михаил ободряюще сжал ее ладонь и нервное напряжение отступило. Наталья благодарно улыбнулась, получив в ответ понимающий взгляд. Михаил не торопился выпускать ее ладонь, а она не стала ее отнимать.

Пронзительные голоса мальчишек-газетчиков выкрикивали совершенно непостижимые новости. Одни кричали, что война закончилась полным разгромом Германии, другие – что русские войска бежали с фронта, оставив его пустым, еще одни уверяли, будто Европа объединилась против России и скоро военные действия дойдут до столицы.

– Не обращайте внимания, – правильно истолковал Михаил ее расширившиеся глаза. – Они нарочно привлекают так покупателей. Всё это чушь.

Наталья понимающе кивнула.

На улице царил ужасный бардак: валялись обрывки плакатов и транспарантов, разбитые бутылки, какие-то вещи. Видимо, дворники тоже заразились духом революции и бросили убираться. Тут и там встречались длиннейшие очереди в магазины, в которых люди ворчали и негромко переругивались. Вид у них был замученный.

– Да, многое еще предстоит сделать, – пояснил Михаил на ее невысказанный вопрос. – Но мы справимся – теперь, когда власть в наших руках. Выйдем из войны, разберемся с беспорядками – и всё наладится.

В это не слишком верилось, но Наталья не стала спорить. Вместо этого она сменила тему:

– Я хотела бы что-нибудь делать, а не просто быть обузой для вас с Лизой. Не знаете, может, где требуется гувернантка? Или учительница в гимназию?

Михаил покачал головой:

– Вряд ли вы сейчас найдете что-нибудь – подождите, пока ситуация станет стабильнее. И вы нисколько не обуза для нас. Даже выбросьте подобные мысли из головы.

Это было сказано с такой искренностью и негодованием перед ее излишней щепетильностью, что Наталья не стала настаивать. Они дошли до Знаменской площади, и она с тоской посмотрела в сторону улицы, на которой располагался институт.

– Пройдем до института? – попросила она.

Михаил внимательно посмотрел на нее, но, к ее облегчению, ничего не спросил – только кивнул.

Здание института с виду ни капли не изменилось. Вот только оно казалось мертвым. Там, где прежде из раскрытых окон доносились веселые девичьи голоса, где у парадного входа стоял представительный швейцар, приветствуя проходящих, теперь было пусто и тихо. Стекла в окнах выбиты, дверь со скрипом болталась на петлях под порывами мартовских ветров.

Наталья нерешительно ступила на порог с ощущением, будто входит в склеп. Михаил молча следовал за ней, не пытаясь ни утешить, ни как-то прокомментировать, за что она была ему благодарна. Их шаги гулко звучали в пустых коридорах – таких знакомых коридорах, по которым Наталья сотни раз бегала и степенно ходила. Картины и портреты были сорваны со стен, краска поцарапана пулями и ударами штыков, кое-где висели разорванные флаги.

Наталья остановилась посреди классной комнаты, в которой когда-то занималась со своими кофульками. Где-то теперь ее девочки? Что с ними сталось? Большинство парт исчезло, а немногие оставшиеся были перевернуты и изрублены. Ком подкатил к горлу. Вдруг стало невыносимо душно. И, зажав ладонью рот, Наталья бросилась на улицу, не в силах оставаться в этом месте, где прошла почти вся ее жизнь. Жизнь, от которой не осталось ничего.

Михаил догнал ее у самого выхода, схватил за руку, сжав ладонь, по-прежнему ничего не говоря. Наталья, запрокинув голову, посмотрела в прозрачное весеннее небо, на тихо плывущие по нему белые облака. С их высоты, наверное, всё происходящее здесь внизу кажется таким мелким и незначительным… Наталья слабо улыбнулась и сжала в ответ ладонь Михаила.

– Спасибо. Вернемся домой? Я устала.

Он кивнул, улыбнувшись в ответ – той настоящей улыбкой, с которой говорил о Лизе. И эта улыбка смягчила резкие черты лица, делая его еще красивее.

***

Михаил оказался прав: в нынешние смутные времена гувернантка никому не была нужна. Наталья регулярно просматривала газеты, но вместо обычных объявлений их заполняли воззвания к революционной деятельности и окончанию войны. Наталья пробовала найти место в лицее или гимназии – безрезультатно.

– Милая барышня, мы не знаем, что будет с нами завтра. Учеников почти не осталось. Зачем нам новые учителя? – неизменно слышала она в ответ.

Пришлось временно бросить поиски в надежде, что со временем, когда пройдет неразбериха, ситуация изменится. В конце концов, учителя всегда будут нужны, пока есть дети. А тем временем от нечего делать Наталья стала всё чаще бывать на собраниях.

Вместо обещанного улучшения резко ухудшилось положение с продовольствием. Приходилось часами стоять в очередях, чтобы купить хоть какие-нибудь продукты. Начались перебои с хлебом. Но никого из революционеров это не волновало: все были настроены оптимистично и считали, что это лишь временные трудности.

Наталья обычно садилась в дальний угол. Единственная керосиновая лампа, стоявшая на столе, за которым сидел – или стоял – очередной выступающий, создавала небольшой круг желтого света. Вся остальная комната терялась во тьме. Наталья сидела тихо, не участвуя в дебатах – только слушая и пытаясь понять. На нее поначалу косились, но быстро привыкли. Тем более к ней с доверием относился Михаил, а его в группе уважали.

– Товарищи, заводы – которые еще остались – не только не приносят прибыли, но и работают в убыток! – вещал один из участников – Наталья никогда не могла запомнить их имена. – Скоро нам не на что будет жить.

– Да что вы понимаете! – страстно возразил другой. – Еще полгода, и мы полностью уничтожим главное проклятое зло – деньги. Не будет ни нужды, ни голода, ни унижения. Бери, что хочешь, из общей кладовой. А из золота мы будем сооружать общественные нужники!

Наталья недоверчиво покачала головой. Ни голода, ни нужды? Они серьезно верят в эти радужные обещания? Война продолжалась, в стране бардак. Что изменилось с февраля? Убрали царя? Так беспорядка стало еще больше.

– Да, товарищ, – поддержал еще один предыдущего оратора, – вся земля, все заводы уже к новому году отойдут трудящимся. И деньги упразднятся. Работай, живи в свое удовольствие – всё принадлежит тебе.

– А про войну вы не забыли? – возразил бородатый мужчина с усталыми глазами.

Ну, хоть один голос разума, подумала Наталья, с интересом посмотрев на него.

– Вы знаете, что творится на Балтийском вокзале? Там тысячи дезертиров на полу валяются. Да если немцы захотят – через неделю окажутся в Петрограде!

Тут же поднялись бурные дебаты – про войну, революцию, необходимость заключения мира с Германией. Все кричали, перебивая друг друга, страстно жестикулировали – в какой-то момент Наталье показалось, что они сейчас подерутся. То и дело слышались выкрики:

– Надо кончать войну!

– Никаких уступок буржуазному правительству!

– Вся власть Советам!

– Мы не должны бросать винтовку! Революция в опасности!

– Что вы думаете об этом, Наталья Кирилловна? – раздался над ухом тихий голос, едва различимый в общем гвалте.

Она повернула голову, посмотрев на сидевшего рядом Петра. Он смотрел на нее с таким выражением, будто всерьез интересовался ее мнением. Это было до странности приятно.

– Не знаю, – Наталья пожала плечами. – Мне кажется, они слишком оптимистичны и не замечают реальных проблем. А с другой стороны, вдруг я недооцениваю их способности, и в итоге они все-таки добьются своих целей?

Петр согласно кивнул:

– У меня похожие ощущения.

Они обменялись понимающими улыбками. Наталье показалось, Петр хотел сказать что-то еще, но вдруг раздался вроде негромкий, однако перекрывший крики голос:

– Тихо!

И тут же воцарилась полная тишина. Забыв о Петре, Наталья повернулась к столу, за которым теперь стоял Михаил, опершись ладонями о столешницу. Темные глаза сверкали знакомым пламенем, и когда он заговорил, его слушали все – затаив дыхание.

– Важнее революции нет ничего на свете. Ради этой цели можно потерпеть временные неурядицы. Враг поднимается на нас со всех сторон. Он видит, как мы захлебываемся в крови, и дрожит от радости. Но мы не отступим! – Михаил замолчал на мгновение, обведя взглядом собравшихся. – Непоколебимая вера в мировую социальную революцию – наше главное оружие. Она совсем близко. Война прекратится: революция спасет нас. Но мы обязаны всеми силами приближать ее, принося любые жертвы.

Когда он замолчал, тишина взорвалась бурными аплодисментами. Михаил улыбнулся, выпрямляясь. В это мгновение он был прекрасен как архангел, имя которого носил – только пламенного меча в руке не хватало. Он говорил что-то еще, отвечая на вопросы. Но Наталья уже не слушала – она просто смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

***

На Пасхальную службу Наталью сопровождал Петр – и Лиза, и Михаил идти в церковь отказались, заявив, что это пережитки прошлого. Несколько лет назад она расстроилась бы из-за этого, но сейчас у нее самой веры почти не осталось – только привычка. Вроде бы как надо идти – Пасха же.

Народу собралось не так уж мало, но меньше, чем Наталья ожидала. А в огромном пространстве Казанского собора и вовсе казалось, будто почти пусто. И даже любимые прежде песнопения уже не вызывали в душе былого ликования. Впервые за свою жизнь Наталья не причащалась на Пасху, отчего возникло чувство вины, будто она совершила если и не преступление, то, во всяком случае, нечто постыдное. Но она постаралась подавить это чувство и скоро в этом преуспела.

Наталья покосилась на Петра, стоявшего рядом возле колонны – по нему было непонятно, что он думает, но и признаков раздражения или желания уйти вроде бы не наблюдалось. Будь на его месте Михаил, наверняка уже хмурился бы и отпускал ехидные замечания.

После Петр проводил ее до порога квартиры. Ночь на удивление стояла тихая и безмятежная – ни беспорядков, ни шатающихся по улицам подозрительных личностей, и даже фонари горели.

– Доброй ночи, Наталья Кирилловна.

Возле порога Петр поцеловал ей руку, и от этого – когда-то обычного, а теперь совсем забытого – жеста невольно потеплели щеки.

– Доброй ночи, – Наталья смущенно улыбнулась и поспешила скрыться за дверью.

Некоторое время она постояла в прихожей, прислушиваясь к спускающимся по лестнице шагам, и тихонько прошла в свою комнату, стараясь никого не разбудить.

На следующий день Михаил появился после обеда и ворвался в комнату, где Наталья с Лизой болтали, устроившись на диване – возбужденный, с горящими глазами – и сообщил:

– Ленин возвращается из эмиграции!

Лиза вскочила, ее лицо вспыхнуло торжеством:

– Наконец-то!

Наталья же испытывала лишь любопытство – она много слышала про Ленина в последнее время на собраниях, да и просто в разговорах с друзьями, и ей было интересно посмотреть на этого человека. Но более ничего – никаких надежд, в отличие от Лизы, она с его появлением не связывала и не верила, что один человек может что-то изменить в сложившейся ситуации.

Поезд, в котором ехал Ленин, прибывал на Финляндский вокзал ночью, и туда встречать его собирались народные массы. Хотя Наталью всё еще бросало в дрожь от скопления людей, она выразила желание вместе с Михаилом и Лизой пойти на встречу. «Любопытство меня когда-нибудь погубит», – с нервным весельем подумала она.

Погода стояла прохладная, небо хмурилось, но они шли так быстро, что Наталье стало даже жарко.

На перроне Финляндского вокзала выстроилась длинная цепь почетного караула. Вокзал, площадь и прилегающие улицы заполнили десятки тысяч рабочих. Пришлось пробираться сквозь толпу, на мгновение Наталью охватила паника и она взяла Михаила под локоть, боясь отстать и потеряться. Он на мгновение ободряюще улыбнулся ей, уверенно лавируя в людском водовороте. И Наталья успокоилась – рядом с ним она чувствовала себя в полной безопасности. А вот Лизу толпы нисколько не смущали – она то и дело куда-то исчезала, потом возвращалась с ужасно деловым видом, что-то шепотом сообщала Михаилу и снова исчезала.

Стемнело, и отряд пожарников зажег факелы. Но этого показалось недостаточно, и вскоре вспыхнули прожекторы, поначалу чуть не ослепив. Стало совсем светло. В толпе тут и там мелькали плакаты: «Привет Ленину!», «Да здравствует Ленин!». Вдруг разнесся крик:

– Смирно!

И все застыли. Войска взяли на караул, заиграл приветствие оркестр. Наталья приподнялась на цыпочки, пытаясь разглядеть выходивших из поезда.

– Вон туда смотрите, – тихонько указал ей Михаил.

Наталья проследила за его жестом и увидела ступившего на перрон невысокого человека в котелке и крылатке – довольно молодой с чуть вьющимися волосами и морщинками вокруг глаз. В целом он производил приятное впечатление, но был каким-то… обыкновенным. И это тот, кого называют вождем революции и ждут от него чуть ли не чудес?

Оказавшись среди салютовавших ему военных, он выглядел недоуменным и слегка растерянным.

– Ура-а-а-а!!! – грянул мощный дружный крик над вокзалом.

От него даже уши заложило, и Наталья слегка поморщилась. Ленин что-то сказал находившимся рядом военным, окинул взглядом собравшуюся толпу.

Оркестр заиграл «Марсельезу», толпа колыхнулась, Ленина подхватили на руки и одним движением занесли на стоявший неподалеку броневик. Еще раз оглядев народ, он снял шляпу-котелок и поднял руку. В то же мгновение воцарилась тишина.

– Матросы, товарищи, – довольно высоким голосом заговорил Ленин, слегка картавя. – Не знаю пока, верите ли вы обещаниям Временного правительства, но точно знаю, что, если вам говорят сладкие речи, если вам обещают золотые горы – вас обманывают. Весь русский народ обманывают.

«Интересно, – подумала Наталья, – а сам он говорит не такие же сладкие речи? И чем его речи отличаются от речей правительства?»

– Народу нужен хлеб, мир и земля. А дают бесхлебье, войну и голод, оставляют на земле помещика. Благодарю, что вы дали мне возможность вернуться в Россию. Вы совершили великое дело – свергли царя. Но работа не окончена, железо надо ковать, пока горячо. Да здравствует социалистическая революция!

Наталья сильно сомневалась, что свержение царя было таким уж великим делом, но в том, что народу нужен мир и хлеб, он был прав.

Речь встретили восторженными криками. Говорил Ленин страстно и убедительно – Наталья чувствовала, как невольно заражается его пылом. Рядом с ней кто-то прочувствованно произнес:

– Вот это человек!

Сквозь толпу пробрались несколько женщин, которые несли большой каравай с солью. Ленин принял подношение благосклонно, после чего перешел в царские комнаты, где его встречала особая делегация. Вернувшись некоторое время спустя, он снова залез на броневик. С рычанием броневик тронулся с места – а за ним вся толпа – и покатился по ночным петроградским улицам.

Из толпы снова появилась радостная Лиза. Они с Михаилом обменялись счастливыми удовлетворенными взглядами. Наталья и сама испытывала странное воодушевление, будто в преддверии чего-то нового и непременно прекрасного.

***

Воодушевление возросло, когда в июне армия Юго-Западного фронта захватила Галич и продвинулась в направлении Калуша. Все газеты в один голос восторженно кричали о скорой победе и наперебой хвалили генерала Корнилова.

Однако надежды не оправдались – небольшая победа не повлекла за собой никакого перелома в войне, и всё пошло по-старому. Народ снова приуныл, а с фронта продолжали потоком идти дезертиры. Поговаривали, будто правительство собирается ввести смертную казнь, чтобы остановить бегство солдат. Петроград гудел как улей: возмущались, что смертную казнь отменили не затем, чтобы вернуть ее для несчастных отчаявшихся людей.

К лету усугубился продовольственный кризис. Совсем не стало молока, почти невозможно было достать яйца и овощи. Не хватало дров.

– Это из-за расстройства железных дорог, – как-то пояснил Петр, когда Наталья пожаловалась на нехватку продуктов. – Рабочей силы не хватает – половина на фронте, другая половина без конца бастует. Вот и происходят сбои с транспортом – что с речным, что с железнодорожным. Да еще и из некоторых провинций запретили вывоз продуктов.

Наталья сокрушенно покачала головой:

– Боюсь думать о том, что мы будем делать зимой.

Петр безнадежно махнул рукой:

– Что зима? Я бы беспокоился уже об осени.

Наталья зябко поежилась – несмотря на влажную летнюю жару, стало холодно. Будущее страшило. Только когда рядом был Михаил, он словно заражал ее своим несокрушимым энтузиазмом, заставляя забывать о любых трудностях.

Примечания