Тени Империи

Глава 3. Прошлое стучится из темноты

Врач склонился над Княжинским и затянул ещё один узел на повязке.

В императорских покоях догорали свечи, а комната пахла лекарствами, гарью и кровью, и эти три запаха странным образом уживались друг с другом, словно давно привыкли к соседству.

Княжинский молчал.

Случайности он ненавидел. За каждым событием стояла причина, а за причиной — человек. Так было всегда. Именно поэтому власть и отличалась от хаоса тем, что позволяла заранее увидеть движение чужой руки.

Сегодня чужая рука оказалась слишком близко.

Врач затянул последний узел.

Княжинский глянул исподлобья.

— Ваши руки дрожат не от возраста и не от усталости.

Выдержав короткую паузу, он продолжил:

— От нервов? Или вы решили потренироваться перед цирковым номером?

Врач сглотнул.

— Ваше Величество… это обычное напряжение…

— Напряжение, доктор? — перебил Княжинский с едкой усмешкой. — Тогда в следующий раз начинайте напрягаться после перевязки.

Доктор побледнел.

Дверь слегка приоткрылась, и на пороге появился Фёдор Иванович Роберфорд.

Княжинский поднял голову.

Начальник Тайной полиции выглядел так же, как всегда: полноватый, сутулый, с тяжёлым, неподвижным лицом. Его фигура казалась мягкой и даже неуклюжей, но Княжинский давно научился не доверять этой наружности.

— Вон, — коротко бросил он врачу.

Тот исчез мгновенно.

Роберфорд остановился в нескольких шагах от Княжинского, не приближаясь без приглашения. Из-под нависших век он быстро осмотрел покои, оценивая обстановку.

Княжинский жёстким движением указал ему приблизиться.

— Докладывай. И избавь меня от предположений.

— Ваше Величество, — начал Роберфорд своим глуховатым хриплым голосом, — по предварительным данным, теракт может быть связан с ростом недовольства среди подданных. Налоги, безработица…

— Налоги были подняты потому, что война истощила казну, — оборвал Княжинский. — И потому, что новая может начаться в любой момент.

Ухмылка на лице Княжинского исчезла.

— Народ должен благодарить меня хотя бы за то, что я прекратил предыдущую.

Он поджал губы.

— Безработица существовала всегда. Либо вы ищете причины там, где их нет, либо кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в удобную сказку.

Роберфорд не ответил сразу. Сутулые плечи начальника полиции оставались неподвижными, а лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Есть ещё один фактор, Ваше Величество. После мира мы потеряли земли, которые кормили столицу. Товаров не хватает, цены растут. Голодные люди редко бывают благодарными.

Княжинский поморщился.

— Мир был заключён на выгодных условиях. Взаимовыгодных. И наш народ обязан это понимать. И ценить.

Он поднялся с кресла рывком и подошёл к окну.

— И всё же… — продолжил он уже тише. — Радикалы не бросают бомбы ради хлеба. У таких людей всегда есть цель. Идея!

В глазах Роберфорда мелькнуло что-то настороженное.

— Вы выявили кого-нибудь из нападавших?

— Лишь один охранник из первой кареты остался в живых, Ваше Величество. Он утверждает, что видел одного из нападавших прежде. Много лет назад.

— Имя.

— Он опознал в террористе…

Пламя свечей дрогнуло. Роберфорд продолжил:

— Одного из людей Императора Абрамова.

Княжинский разом отвернулся от окна:

— Ты в своём уме, Роберфорд? Или вчерашняя выпивка и ваши привычные таблетки заставляют видеть то, чего не существует?

Роберфорд слегка покраснел, а скулы отвердели.

— Это слова охранника, Государь. Его состояние тяжёлое, но он уверен.

В мутном стекле отразилось его мрачное, изрезанное морщинами лицо, постаревшее больше, чем ему хотелось бы признать.

— Абрамов мёртв. Вся его семья мертва. Весь род уничтожен. Я сам видел документы… Никто из них не мог выжить.

— И всё же слухи по столице ходят давно, — осторожно заметил Роберфорд. — О том, что кто-то из старой семьи уцелел. И что у него по-прежнему остались верные люди…

Княжинский коротко, неестественно рассмеялся.

— Слухи — пища для идиотов. А я не верю в сказки и тебе не советую.

— Вам лучше знать, Ваше Величество.

Император сделал едва заметный жест рукой, после которого начальник Тайной полиции ретировался так же тихо, как вошёл. Дверь за ним беззвучно закрылась.

Оставшись один, Княжинский опустился в кресло и провёл рукой по повязке. Боль была ясной и реальной. Сквозь свежие бинты уже проступали алые пятна.

— Никто не мог тогда выжить… — вполголоса произнёс он.

Ладонь сильнее прижала перевязку, и на несколько мгновений боль вытеснила всё остальное.

Княжинский замер и прислушался.

В глубине дворца, за бесконечной чередой коридоров и залов, словно прошёл лёгкий сквозняк.

Он знал, что это невозможно. И всё же не был до конца уверен, что прошлое осталось там, где он его похоронил.

Глава 4. Утро, которое ещё не знает

Император Константин Абрамов сидел во главе стола.

Утро во дворце начиналось так же, как и многие другие: длинный стол был накрыт к завтраку, за окнами сад тонул в раннем тумане, а белый свет ложился на плечи сидящих. Со стороны могло почудиться, что вся семья существует не в реальности, а в иллюстрации старинной книги.

Император размеренно резал тост, наблюдая за тем, как нож проходит сквозь хлеб ровно и без усилия. Ломтики ложились на блюдце аккуратно, не оставляя крошек.

Лицо Константина Абрамова сохраняло привычное выражение сдержанной усталости. Он давно привык начинать день с чужих забот и почти разучился замечать собственные.

Рядом Императрица Татьяна Андреевна говорила оживлённо и непрерывно. Казалось, она не без усилий старалась удержать обычный ход разговора:

— Сегодня вечером приедут графы Сокольские… и, кажется, княгиня Келлер, — перечисляла она, загибая пальцы. — И ещё… разумеется, старый Варяжский. Он никогда не пропускает бал, хотя при его подагре…

Константин мягко кивал, и в каждом таком движении был свой тихий ритуал: я слышу, я принимаю, я понимаю.

Анна сидела напротив родителей.

Между ней и остальными будто стояло невидимое стекло. Старшая дочь время от времени посматривала на мать и тут же опускала глаза. Константин понимал больше, чем она хотела показать: вопросы, сомнения, немые просьбы и одновременно понимание того, что ни одна из этих мыслей не может быть произнесена вслух.

По левую руку от Анны расположились близнецы. Михаил говорил быстро и живо. Цесаревич, напротив, отвечал угрюмо и с заметной задержкой.

Чуть поодаль завтракал белокурый и бледнолицый Иван. Он ел механически, не поднимая глаз. И лишь когда дверь приоткрылась и в комнату вошла молодая служанка, мальчик поднял голову. Увидев её, снова уткнулся в тарелку. Он ждал не её.

Самая младшая Александра вела себя так, точно правила приличия существовали для кого угодно, кроме неё. Девочка вставала, крутилась, вытягивала шею к окнам, потом вновь плюхалась на стул, превращая завтрак в беспечную игру.

Константин видел, как Императрица качает головой, но не от гнева, а от бессилия.

В этой размеренной утренней суете всё выглядело обычным, но Император ощущал нечто иное, неуловимое. Незримую тень той самой ночи, которая ещё не наступила, но уже стояла на пороге.

И вдруг комната начала меняться. Блики на серебре дрогнули, голоса зазвучали глухо, как из-под воды. Император опустил нож и оглядел сидящих за столом: Императрица подняла глаза, Анна замерла, Иван задержал дыхание, близнецы остановились на середине фразы, а Александра перестала двигаться.

И через миг всё застыло — завтрак окончательно превратился в неподвижную картину. А затем появилась едва слышная, но стремительно растущая, как лёд под ногами, трещина.

***

И в эту трещину провалился Владимир фон Браун.

Он рванулся из сна, как выдернутый из чужого тела.

Дыхание было рваным и горячим, серый рассветный свет больно резал глаза, и он невольно прикрыл их. Сон ещё не отпустил его: лица из прошлого вспыхивали перед внутренним взором с пугающей отчётливостью. Он видел их, слышал голоса, чувствовал запах горячего хлеба и воска.

Фон Браун провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ стола и тех людей, которых пять лет назад унесла ночь. Но образы не исчезали: они жили в его памяти с прежней ясностью.

В дверь постучали.

— Владимир Карлович, — раздалось за дверью. — Его Величество требует вашего немедленного присутствия.

Прошлое ещё держало его за горло, в то время как Княжинский уже нетерпеливо тянул за рукав.

Он поднялся, подошёл к столу и привычным движением поправил записную книжку и карандаш. Убедившись, что всё лежит на своих местах, фон Браун налил себе виски и неспешно выпил. Знакомая горечь помогла окончательно отделить сон от реальности.

Дыхание постепенно выровнялось, а мысли снова обрели привычный порядок.

Глава 5. Рассвет, в котором задают вопросы

Утренний свет пробивался сквозь высокие окна кабинета, ложась на стол и разбросанные по нему бумаги.

Виктор Княжинский сидел за длинным дубовым столом, и по его лицу сразу было понятно, что сегодня сна не было. Но, несмотря на это, в его манере держаться ощущалась пугающая сила человека, который не позволяет себе рухнуть даже тогда, когда должен был бы.

Фон Браун бесшумно закрыл за собой дверь и прошёл вперёд. Рядом с Княжинским он давно научился двигаться тише и говорить меньше, чем думал.

Поклонившись, советник задержался в центре комнаты.

— Вы хотели видеть меня, Ваше Величество?

Княжинский не сразу поднял голову. Из глубины кабинета его голос прозвучал низко, глухо:

— Садитесь. Ночь была беспокойной.

Он сел на одно из кресел, выпрямив спину.

— Это естественно, Ваше Величество. С момента покушения прошло мало времени. Такие потрясения редко проходят бесследно.

Советник говорил ровно, стараясь, чтобы интонация не выдала собственного отношения.

— Дело не в покушении, — произнёс Княжинский, проводя рукой по лицу и задерживая пальцы у висков.

Фон Браун слишком хорошо знал его, чтобы принять этот жест за обычную усталость.

— Взрыв — лишь инструмент. Меня беспокоит не он, — продолжил Император.

Советник слегка наклонил голову.

— Возможно, вам стоит временно покинуть столицу. На юге мягче климат. Тем более ваша супруга ждёт…

Он знал ответ ещё до того, как договорил. Княжинский не уедет, и не потому, что не понимает опасности, а потому, что считает отступление слабостью.

— Покой — это роскошь, — перебил Княжинский. — А пока заговорщики не найдены, я не могу позволить себе ни роскоши, ни сна.

Император подался вперёд. Свет лёг на его иссиня-чёрные глаза так, что они начали отливать сталью.

— Начальник Тайной полиции уверяет, что исполнители покушения — лишь пешки. А я хочу знать, кто их хозяева.

Фон Браун не отвёл глаз. Дыхание сбилось, но уже в следующую секунду лицо вновь стало непроницаемым.

— Мы ищем их.

Несколько секунд оба молчали.

Княжинский потянулся к графину на столике и разлил янтарную жидкость в два стакана. Один из них он подал собеседнику.

— Владимир Карлович… Вы слышали слухи о «тайном наследнике» Абрамовых?

Вот он — вопрос, которого он ожидал и одновременно надеялся не услышать.

Советник поднёс стакан к губам, выигрывая несколько секунд.

— Ваше Величество… подобные слухи всплывают ежегодно. Сумасшедшие, самозванцы… пустые слова.

— Пустые… — повторил Император.

Во второй раз это звучало уже не так уверенно.

— И всё же… я хочу доказательств. Настоящих.

— Доказательств?

— Да. Я должен знать первым, что никто из Абрамовых не мог выжить и что они действительно погибли той ночью. Никаких сомнений, никаких скрытых возможностей.

Фон Браун склонил голову.

— Ваше Величество, согласно имеющимся у меня данным, тела были уничтожены полностью. Фрагменты… Опознание было невозможным.

Он на мгновение замолчал.

— Но если вы прикажете, я проверю всё ещё раз. Соберу любые сведения, какие только возможно найти. Даже если вероятность этого отсутствует.

Голос советника не дрогнул.

Княжинский не прикоснулся к стакану, поставил его обратно на стол и поднялся. Подойдя к секретеру, он отпер замок и достал несколько сложенных листов.

Вернувшись, он положил их перед советником.

— Вы можете прекратить эту игру, Владимир Карлович. Я прекрасно знаю, что вы были во дворце в тот день и что вы сделали. Не нужно изображать из себя человека, который прячется за хитростью, а не за умом.

Прозвучало не как обвинение, а как констатация.

Фон Браун не шелохнулся, рассматривая бумаги.

— Мне действительно неизвестно место захоронения. Это правда.

Княжинский смотрел на него так, словно пытался понять, лжёт ли советник самому себе так же убедительно, как и другим.

Спустя секунду бумаги скользнули по столу.

— С этого момента известно.

Фон Браун опустил взгляд на документы.

— Сегодня же вы отправитесь в экспедицию, — сказал Княжинский. — Возьмите двоих самых надёжных людей: Маркова и Гвардина. Мне нужен подробный отчёт без домыслов.

Он наклонился вперёд:

— И главное… мне нужно знать, как кто-то из «стёртых с лица земли» мог уцелеть. Найдите мне правду, Владимир Карлович. Стране необходимы ответы, а я требую их от вас.

Ветер ударил в окно с неожиданной силой.

Глава 6. Земля помнит больше

Княжинский лежал в широкой холодной кровати, не замечая тепла рядом с собой.

Обнажённая рыжеволосая женщина осторожно улыбалась. Она явно считала, что знает, как далеко может зайти с таким мужчиной и где следует остановиться.

Княжинский не разубеждал. Ему вообще нравилось наблюдать, как люди пытаются нащупать границы. В постели это было особенно заметно: как перед ним склоняются, насколько низко и насколько искренне.

И всё же покой длился недолго.

Раздался ровный настойчивый стук.

Княжинский не вздрогнул, а лишь коротким, небрежным жестом указал женщине на боковую дверь.

Она поднялась и начала одеваться не спеша. Нарочито не спеша.

Щека Княжинского заметно дёрнулась, но он промолчал. Такие мелочи из раза в раз запоминались лучше всего: сегодня — лишняя секунда перед дверью, завтра — лишнее слово, сказанное без разрешения. Люди редко замечали момент, когда переступали черту.

Наконец она вышла, и дверь мягко закрылась, оставив после себя тонкий запах духов.

— Войдите, — бросил он.

Фон Браун держался прямо. Лицо советника было собранным и строгим. На долю секунды он покосился в сторону боковой двери и тут же снова посмотрел на Императора.

Княжинский внимательно рассматривал фон Брауна — советник ждал распоряжений без единого лишнего движения.

— Ваше Величество, — начал он, — всё готово к отправлению. Две кареты выступают сегодня же.

Император коротко, по-военному кивнул и накинул халат. Невысокий рост он компенсировал прямой, жёсткой осанкой.

— Я должен знать обо всём. Если найдут хоть что-то, докладывать немедленно.

Он посмотрел на советника пристально.

— Разумеется.

И этого оказалось достаточно — фон Браун откланялся и вышел.

Любовница вернулась так же тихо, как и ушла. Женщина пересекла комнату, и шёлк её халата едва слышно прошелестел по ковру. Затем она опустилась перед Княжинским на колени, словно никакой заминки не было.

— Удалось задержать Императрицу? — спросила она мягко.

— Да, но это уже не важно.

Она наигранно прищурилась.

— Как же… не важно?

Княжинский не ответил, перестав её слушать. Мысли вернулись к покушению и людям, которые могли стоять за ним.

— Я благодарна за ваше внимание, — прошептала она, проводя тонкими пальцами по его бороде. — Я всего лишь скромная девушка… никому не нужная…

— Скромная? — Княжинский перехватил её пальцы. — Ты никогда не была кухаркой при Абрамовых.

Веснушчатое лицо дрогнуло лишь на мгновение. Она хорошо умела скрывать эмоции, но от Императора не ускользнуло и это.

Снова сбросив с себя халат, женщина вальяжно устроилась на кровати.

— Меня никто не замечал… — выдохнула она так тихо, что слова растворились в воздухе. — Тогда и сейчас.

Она ещё не успела договорить, а Княжинский уже поднялся. От прежней улыбки не осталось и следа.

— Мне нужно работать, — произнёс он твёрже. — Уходи.

— Виктор, я всего лишь хотела… — начала она, вставая с кровати.

Освободившись от остатков одежды, она опустилась у его ног, пытаясь смягчить его настроение, но он не взглянул на неё.

— Не сейчас. Позже. Когда мне не нужно разбирать дела, которые важнее твоих жалоб.

Замолчав, она опустила взгляд, подняла с пола шёлковую накидку и вышла, аккуратно притворив дверь.

Княжинский не обернулся и, когда шаги в коридоре окончательно стихли, снова вернулся к документам.

***

Возле одного из флигелей дворца фон Брауна ждали двое.

Мрачный и неподвижный Марков стоял у стены, сложив руки за спиной. Гвардин, напротив, не находил себе места: шаг вперёд, шаг назад, руки его никак не могли успокоиться.

— Вы уверены, что нужно ехать сейчас? — первым нарушил тишину Гвардин. — Вьюга… дорога плохая.

Фон Браун застёгивал перчатки с привычной аккуратностью, но сегодня движения шли быстрее, чем всегда.

— Мы едем, — сказал он. — Чем раньше начнём, тем лучше.

Гвардин коротко кивнул:

— Как прикажете, господин советник.

Возницы уже держали поводья наготове.

Фон Браун первым поднялся в карету, следом заняли свои места остальные. Дверца захлопнулась, и через мгновение кортеж тронулся.

За окном кареты метель уже почти стихла, но дорога оставалась тяжёлой. Колёса вязли в размокшем снегу, а лошади шли медленнее обычного, осторожно выбирая путь.

***

Едва экипаж миновал последние дворцовые ворота, всё вокруг изменилось.

Снег постепенно редел, превращаясь в серую кашу на обочинах, а колёса всё чаще проваливались в глубокие следы старых повозок. Лес по обе стороны дороги стоял неподвижно.

Некоторое время ехали молча.

— Странное место, — наконец произнёс Гвардин, понизив голос. — Здесь всегда так тихо?

— Ты что, боишься? — усмехнулся Марков.

Фон Браун, не вмешиваясь, смотрел вперёд.

Чем глубже они уходили в чащу, тем заметнее он менялся: сидел по-прежнему прямо, но плечи то каменели, то опадали, точно ткань сюртука не выдерживала внутреннего давления.

— Вы бы отдохнули, — неловко предложил Гвардин. — Дорога ещё долгая.

Советник перевёл на него взгляд:

— Отдых — роскошь для тех, кто едет за пустотой. Мы едем за правдой.

— Правда редко благодарит за то, что её находят, — ответил Марков без тени усмешки.

Ответа не последовало. Фон Браун лишь плотнее запахнул сюртук.

Карета шла дальше, лес смыкался плотнее, а столица давно осталась позади.

Тогда короткий сон незаметно пришёл сам: коридор дворца, полоска света из приоткрытой двери, крик девочки, кровь, растекающаяся по паркету, как расплавленный воск. Он шёл, почти не чувствуя ног. Тени двигались неправильно. Из-за угла вышел мужчина без лица, за ним — худощавый мальчик в ночной рубашке. Губы мальчика приоткрылись:

— Фон Браун…

Советник моргнул — в мгновение коридор исчез, туман рассеялся, а перед ним снова была дорога.

Усилием воли он подавил дрожь пальцев, стараясь, чтобы спутники ничего не заметили.

***

Когда кортеж достиг места захоронения, солнце уже клонилось к закату. Молодой лес подступал вплотную к дороге. Деревья росли тесно, закрывая собой всё вокруг, и даже свет здесь казался слабее.

Фон Браун задержался на этом месте дольше. Оно выглядело неестественно обычным для могилы людей, чья смерть изменила ход истории.

Местные жители появились быстро — несколько мужиков в простых тёмных одеждах вышли из леса и остановились у дороги. Они говорили вполголоса и практически не смотрели на прибывших.

— Здесь, — пробормотал один из них. — Примерно здесь… тогда было темно… мы торопились… нам сказали, что это срочно…

Он слушал обрывки фраз, а внутри стягивался стальной обруч.

Он отдал приказ:

— Вскрыть всё до основания. Каждую пядь. И если придётся рубить деревья — рубите.

Мужики приступили к работе, и через несколько часов земля стала похожа на рану — корни рвались с треском, камни ломались под ударами лопат.

Советник не отходил далеко, то и дело возвращаясь к раскопу, чтобы проверить работу с разных сторон.

Гвардин молча приблизился и протянул фляжку.

Фон Браун принял её и сделал глоток. Горло обожгло, потом по груди разлилось плотное ровное тепло, возвращающее ощущение устойчивости.

Обычно он избегал чужих вещей: привычка к порядку распространялась даже на такие мелочи, но этой ночью он позволил себе отступление.

Сделав второй глоток, советник повернулся к плотной полосе деревьев и замер: у самого ствола, чуть в стороне от света, стояла детская фигура в белом. Она не приближалась и не отступала.

Он моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, и фигура растворилась в темноте, едва заметно повернув голову.

— Ваша светлость! — Мужик подбежал, сбивая дыхание. — Кажется, нашли!

Вернув Гвардину флягу, он пошёл за мужиком. Сердце билось уже не в груди, а в горле.

***

Советник молча наблюдал за тем, как осторожно извлекали кости. Их доставали с той почтительностью, какую крестьяне обычно оставляют только для умерших родственников. Никто не разговаривал даже шёпотом, а безмолвие нарушали лишь звон лопат, скрип холщовых мешков и редкие вздохи.

Когда всё перенесли в походный шатёр, фон Браун вошёл последним.

Лампа на столе давала неровный свет.

Он видел кости нескольких людей.

Часть останков сохранилась лучше: длинные кости взрослых, более тонкие и хрупкие — ребёнка. Некоторые лежали почти в том же положении, в каком их оставила земля, другие уже перемешались от времени и влаги. На поверхности оставались следы грунта; тёмные пятна земли забились в углубления костей.

По размерам можно было определить немногое, но и этого хватало, чтобы понять: здесь действительно были похоронены члены семьи.

Фон Браун склонился ближе.

Земля сохранила меньше, чем хотелось бы, но больше, чем предполагали те, кто рассчитывал навсегда скрыть произошедшее. От одежды остались отдельные фрагменты ткани, потемневшие и почти сросшиеся с грунтом. Металл уцелел лучше: застёжки, пуговицы, небольшой элемент украшения.

Он рассматривал находки как свидетельства: один фрагмент ткани, одна застёжка, один предмет, который когда-то принадлежал конкретному человеку.