Мужчины называли ее сумасшедшей. История исцеления назло бывшим

Затем мы семь минут смотрим по телевизору TED-Talk про «благодарность». После управляющая спрашивает, хотим ли мы поделиться мыслями по теме. Мэри отвечает, что благодарна врачам больницы, которые тратят время и силы на помощь людям. Кейтлин благодарна тем, кто ее не бросил, особенно родителям, друзьям и учителям. Мэри с ней согласна, она тоже за это благодарна. Шон предпочитает промолчать. Я слушаю и чувствую, как в моей душе нарастает гнев. Мне хочется крикнуть всем: «СТАНЬТЕ ЛУЧШЕ! ТЕ, КОМУ ВЫ ТАК БЛАГОДАРНЫ ЗА ЛЮБОВЬ К ВАМ, ИЗ-ЗА ВАС ИСПЫТЫВАЮТ БОЛЬ, КОТОРАЯ ХУЖЕ СМЕРТИ! ВЫ СОЗДАЕТЕ РАЗРУШИТЕЛЬНОЕ ТОРНАДО, В КОТОРОМ КАЖДЫЙ ЧТО-ТО ТЕРЯЕТ!» Но, конечно же, молчу, поскольку нельзя кричать на незнакомых людей, не представляя их ситуации. Я знаю лишь, что они, как и я, женщины, а быть женщиной трудно. Я знаю, что зависимость – вещь кошмарная. Я делаю дыхательное упражнение: вдыхаю на три счета, выдыхаю на шесть. Этому я научилась в классе йоги, и такой прием мне всегда помогал. Вдох на три. Выдох на шесть. Повторяю еще два раза. Продолжаю слушать, зная, что сама ничего говорить не буду. Я не могу. Мне нечего сказать. На этом жизненном этапе благодарность мне чужда. Я ощущаю только гнев: мне тридцать пять, я снова режу себя, и вся моя жизнь – череда ужасных ошибок.

После собрания решаю немедленно добиться поставленной цели. Я застегиваю куртку, надеваю ботинки и отправляюсь на прогулку по территории. Она невелика. Я плохо представляю, куда ходить можно, а куда нет, поэтому просто кружу по дорожкам между корпусами и вокруг парковки. Холодно, на улице никого нет. Очень тихо, как часто бывает зимой. Гуляя, я прикрываю глаза и представляю, что брожу по Хантс-парку с мамой. Хантс – это государственный парк, в детстве мы часто там гуляли. Я знаю тропы так хорошо, что могу мысленно пройти по каждой. В 1980–1990-е годы мама собирала фотоальбомы, там очень много моих фотографий в Хантсе – мы с двоюродной сестрой стоим на огромном валуне, подняв руки над головой; я стою на пьедестале скульптуры из металла, изображающей волков в натуральную величину; я стою на берегу водохранилища, обнявшись с братом. Мы часто так фотографировались. Обычно мама или я спрашивали: «Пойдем длинным или коротким путем?», и всегда выбирали длинный. Открываю глаза, чтобы не врезаться в машину, куст или фонарный столб.

Я оказываюсь на парковке приемного покоя, где стоит моя машина. Подхожу и смотрю на нее. Машина грязная. Грязный снег, лед, дождь и целый год без мытья покрыли ее жирной пленкой. Провожу рукой по корпусу и на минуту замираю. Кончики пальцев лежат на капоте. Машина кажется мне другом, давним знакомцем, звеном, соединяющим меня со стремительно ускользающей жизнью. Металл и пластик, стекло и резина. Все прочное и надежное. Единственное, что прочно и надежно. На глаза наворачиваются слезы. Иду дальше.

Возле каждого корпуса устроены симпатичные деревянные беседки. Это места для курения. Какой странный способ нарушения абсолютно уравновешенной структуры. Я чувствую, что с удовольствием выкурила бы сигарету – прямо сейчас. Совершенно неожиданно понимаю, что отсутствие доступа к телефону заставило мысли, фразы и полностью сформированные абзацы мощным и бесконечным потоком хлынуть в мою голову. Мозг бурлит от активности и обрабатывает каждое движение. Хорошо, что я взяла с собой блокнот. Но что, если он закончится? Если я не смогу получить еще бумаги? Или, еще хуже, у меня сохранятся все эти мысли, а блокнот я не испишу? Как стыдно будет! А может, в моем блокноте слишком много страниц, чтобы исписать их всего за неделю? Это же блокнот из колледжа. Кому по силам использовать подобный блокнот за неделю? Но ведь он не стандартный, он маленький – шесть дюймов на семь. Я должна писать так, чтобы бумаги хватило. Надеюсь, все получится. Я плохой писатель? Наверное. Скорее всего, очень плохой. Вдруг все это – симптом серьезной психической болезни, которую сдерживал только мой телефон? Нет, это бессмысленно. А вдруг я настоящий гений? Великий писатель, но при этом еще и голоса слышу? Интересно, какой была бы моя жизнь? Ведь человек может в тридцать пять лет обнаружить, что он гений, правда? Честно говоря, все должны были выяснить еще в детстве. Прогулка больше не кажется занимательной.

Я возвращаюсь в Дэлби к обеду – в 11:30. Кейтлин сидит на крыльце, подтянув колени к груди. Очень по-детски. Она широко улыбается, демонстрируя все свои прыщи:

– Ты вовремя!

Почему-то совсем не нервничаю. Я рада ее видеть.

Обед мы забираем вместе с мужским корпусом.

– Почему мы обедаем сегодня с корпусом Оскар? – спрашиваю я у Кристин.

Та вроде бы оправилась от вчерашних тревог. Она ведет себя по-дружески, и я рада: значит, вчера ее расстроила не я. В то же время меня беспокоит, что подобные мысли – симптом скорого нарциссизма. Иногда гении бывают настоящими нарциссами!

– Мы всегда обедаем с Оскаром, – отвечает Кристин.

– Вчера мы не видели их в столовой. Только по пути встретили.

– Наверное, они шли пешком, а нас привезли на автобусе, поэтому они получили еду раньше.

Но по вечерам так холодно и темно, что не хочется даже выходить. Чаще всего они ездят на автобусе с нами. И групповые собрания проводятся с ними. Не знаю, будешь ли ты ходить на такие в рамках своей программы, но, если будешь, обязательно их увидишь.

– Ты много знаешь об этом месте.

– Да, – бессознательно кивает Кристин. – Я уже третий раз прохожу их тридцатидневную программу.

Я нервничаю, что невольно подтолкнула ее к такому признанию. Если извинюсь, ей станет стыдно, что она столько раз обращалась за помощью. Я знаю: вылечиться с первого раза трудно, и мне не хочется, чтобы она думала, будто я ее осуждаю. Поэтому просто киваю и сосредоточиваюсь на собственных переживаниях из-за необходимости контактов с мужским корпусом. Я выбрала Дэлби, чтобы не взаимодействовать с мужчинами. Меня должны были предупредить. Не знаю кто. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь это сделал бы. Доктор Карр просто сообщила в больницу, что я не хочу жить рядом с мужчинами, и эту просьбу исполнили. Пока Кейтлин, Мэри, Кристин и Шон обсуждают групповое собрание с мужчинами, стоящими в очереди к стойке раздачи, я просто молчу. Я молча, но весьма демонстративно наполняю сумку – беру салат, тыквенный суп, перечные картофельные чипсы и безглютеновое шоколадное печенье. Эти мужчины ничего мне не сделали, но я их ненавижу и надеюсь, что энергичность наполнения сумки явственно это показывает. Оглядываюсь, готовая уходить. Однако все спокойно беседуют.

На обратном пути один из мужчин, Адам, заговаривает со мной, хотя я иду шагов на десять впереди.

– Ты словно на модный показ собралась, – произносит он.

Бесстрастно улыбаюсь. Ненавижу такие фразы. Это не комплимент, но и не оскорбление. Будь это последнее, я знала бы, что ответить. А сейчас лишь легкий намек, от которого я чувствую себя неловко. На мне спортивный костюм, в котором я спала всю ночь. Белье чистое, но и только. Даже носки не поменяла. Кроме того, меня оскорбляет, что кто-то думает, будто я могла бы отправиться на модный показ в спортивном костюме, пусть и с леопардовым принтом.

– Мне нравится твоя куртка.

Похоже, слова о модном показе были комплиментом. Расслабься, детка.

А потом добавляет:

– И розовые волосы. Тебе идет.

Ненавижу. Я ненавижу его всей душой. И все эти комплименты. Почему он вообще заметил, как я выгляжу? Почему продолжает говорить? Не могу выразить словами свое отвращение к этому разговору. Путь кажется бесконечным. И в этот момент меня неожиданно охватывает чувство благодарности за то, что я живу в женском корпусе. Вспоминаю утреннее собрание – да, я точно способна на благодарность.

– В понедельник я, наверное, надену джинсы, – говорит нам с Адамом Кристин. Сегодня суббота, и она вышла в спортивном костюме. – По выходным мы одеваемся менее формально.

Я сразу же жалею, что взяла с собой только спортивные костюмы.

Сочетание пандемии и ухудшения психического здоровья напрочь лишило меня личного стиля. Если раньше я носила почти исключительно тщательно подобранные винтажные платья и «Гуччи» первых дней максималистского правления Алессандро Микеле, то теперь ношу просторные спортивные костюмы, брюки на резинке и пару джинсов, настолько вытертых, что ткань больше напоминает фланель, чем деним. Во время локдауна групповой чат с лучшими подружками быстро превратился в пункт рассказов о любимой бесформенной одежде.

В нашем корпусе мы собираемся за столом в гостиной. Обедаем и смотрим очередную жуткую серию «Голиафа». Прошло всего два дня, а такая рутина меня странным образом успокаивает, хоть и не представляю, что происходит в сериале.

– Как суп? – весело спрашивает меня Мэри.

– Вкусно. Спасибо.

Слезы выступают и медленно катятся по щекам. Девушки замечают, но ничего не спрашивают. Я тихо плачу.

Днем пациенты могут заниматься йогой. Мама – инструктор йоги. Когда люди об этом узнаю́т, сразу думают, что и я люблю йогу. А я не люблю. Ненавижу, хотя иногда занимаюсь, поскольку умею заставлять себя преодолевать дискомфорт, психический или физический. Я понимаю, что упражнения необходимы. Этому я научилась за долгие годы занятия балетом и современным танцем. Удерживать позы йоги скучно. Пустая трата драгоценного времени. Я люблю двигаться.

Существует разновидность йоги, виньяса, но такие занятия мне не нравятся. По опыту знаю: большинство инструкторов недостаточно квалифицированы, чтобы сделать занятия виньясой по-настоящему безопасными. Настрой очень важен – только так можно избежать травмы. Этому меня тоже научил балет. Мама – прекрасный инструктор, однако практикует и преподает йогу Айенгар. Это позы, которые удерживают с соответствующим настроем. И хотя я ненавижу позы, правильный настрой делает эту разновидность единственным приемлемым для меня видом йоги. Хотя я занималась от случая к случаю, все же сохранила снобистское отношение к этим занятиям – снобизму по отношению к упражнениям научили танцы. То есть предпочитаю избегать йоги, однако сегодня заниматься нечем, так что пусть будет йога.

Тренировки проходят в спортивном центре – там есть бассейн и тренажеры. Удивительно, но йогой занимаются в бассейне, а не в зале. Окна здесь от пола до потолка, в помещении светло. Еще влажно и пахнет хлоркой. Я раскатываю коврик, надеясь, что появятся другие девушки из Дэлби, но приходит только Адам. Я в ярости. Чтобы справиться с гневом, сосредоточиваюсь на идеальном исполнении каждой позы, словно мне выставляют оценки. Йога дается мне не очень хорошо – прежней гибкости, как в балетные годы, уже нет. Кроме того, это не очень похоже на йогу. Это, скорее, свободный танец – мы размахиваем руками, чтобы подойти к позе «собака мордой вниз» или «треугольник», и остаемся в ней не более двух секунд. Занятие ведет тощая женщина с хриплым голосом и кучерявыми волосами. Она замотана в шарф. Моргает очень медленно и сосредоточенно. Наши движения ее мало волнуют. Адаму йога явно не дается. У меня все получается лучше, и это радует.

– Закройте глаза. Представьте, что вы – дерево или цветок под ветром, – говорит инструктор.

Я закрываю глаза, а потом приоткрываю один и вижу, как она маниакально раскачивается, подняв руки высоко над головой. Мне становится смешно – чтобы не расхохотаться, зажмуриваюсь.

Представляю небольшой папоротник, низкий и компактный. Мне всегда нравились папоротники, их треугольные вайи с крохотными, но плотными листочками, глубокий зеленый цвет. Если я мала, как папоротник, то не так видна, как дерево с большими ветками. Меня ветру не согнуть. Зато могут наступить. Что хуже? Перестаю представлять себя папоротником.

Во время шавасаны лежу на коврике, пахнущем дезинфектантом. И в этот момент зал заливают солнечные лучи, окутывая меня теплым светом. Такого невероятного покоя я не испытывала с момента приезда в больницу. И меня не волнует, что Адам лежит всего в метре от меня. Я рада, что лежу на этом полу, а не на полу пустого дома в лесу, как две недели назад, когда я переехала туда из Нью-Йорка. Рада, что у меня нет телефона и почту можно проверять лишь раз в день. Рада быть там, откуда я надеюсь выйти, поняв, что со мной не так. Инструктор заканчивает шавасану и предлагает открыть глаза. Мы с Адамом садимся и видим стаю диких индеек – одиннадцать птиц оказываются прямо за окном.

– Вау! – восклицаю я.

– Похоже, они за нами наблюдают, – говорит Адам.

Никогда не видела дикую индейку, освещенную зимним солнцем. Как красивы и разнообразны ее перья, поблескивающие на свету. Мы втроем сидим и молча смотрим на птиц. Потом инструктор начинает раскладывать на извилистой дорожке на полу цветные карточки. Ни на одном занятии йогой такого раньше не было.

– Идите по дорожке и смотрите на карточки. Смотрите на них пристально, но не пытайтесь читать слова. Подбирайте те, изображения на которых вам близки. Затем читайте слова.

Я несколько раз прохожу по дорожке, пытаясь всей душой отдаться этому странному занятию. Слова на карточках напечатаны мелко. Даже если бы я хотела их прочесть, с полутора метров это невозможно. На стандартных карточках 3×5 изображены уменьшенные картины – яркие абстракции, портреты, животные, растения. Я возвращаюсь к карточке с изображением женского лица в окружении зеленых листьев. Поднимаю карточку и вижу, что это папоротники. На ней написано: «Твою ценность определяешь только ты сама, а не другие люди». Не совсем в этом уверена.

– Кто-нибудь хочет сказать, что открылось во время медитации или чтения карточки? – спрашивает инструктор.

Я сижу молча, уставившись в пол, будто, если я не буду смотреть на инструктора, она забудет обо мне. Адам начинает говорить. Он рассказывает о жене и ребенке, о том, как по ним скучает и хочет излечиться ради них. Говорит о благодарности за возможность обратиться в больницу и пройти программу реабилитации. Говорит искренне и честно, и мне становится ясно: в этот момент он эмоционально далек от меня.

Выходя из зала, Адам по-дружески поднимает руку, сжатую в кулак:

– Хорошая работа!

Я неловко хлопаю в ответ, нервно улыбаюсь, бормочу: «Спасибо». Мне неудобно – во-первых, из-за его жеста, а во-вторых, из-за собственной тревоги, холодности и закрытости. Ну почему я не могу принять дружеский жест просто так, не напрягаясь? Похоже, Адам – хороший человек. Я не могу злиться на него просто потому, что он мужчина. Хочется ответить «Хорошая работа» и сказать, что его приход на йогу производит впечатление. Никто из мужчин не пришел. Я не могу подобрать слова, а потом становится поздно.

Перед уходом мы приближаемся к окну, за которым были индейки. Хочется еще раз их увидеть, но они уже скрылись в лесу.

– Здорово, что мы их увидели, – произносит Адам.

– Согласна… Очень здорово…

Вернувшись в Дэлби, ухожу к себе, чтобы вздремнуть. Сквозь сон слышу музыку, скрипку. Однако нам нельзя иметь планшеты, смартфоны и наушники. Наверное, телевизор. Только звук очень естественный. Непохоже, что он прошел через электронное устройство. И с чего бы кому-нибудь смотреть программу, в которой музыкант снова и снова играет гаммы на скрипке? Я окончательно запуталась. Кажется, играют в гостиной, а не по телевизору. Как это возможно? Поднимаюсь и открываю дверь. Музыка доносится из соседней комнаты – комнаты Шон. Она играет на скрипке – и играет очень, очень хорошо. Я боюсь, что она заметит мое присутствие и перестанет играть. Мне этого не хочется. Я хочу слушать. Медленно отступаю в свою комнату и закрываю дверь, придерживая ручку, чтобы замок не щелкнул. Шон начинает играть сложную классическую пьесу. Мелодия знакома, но вспомнить не могу. Я ложусь и слушаю, как за стеной играет Шон.

Вечером к нам приходит женщина, чтобы рассказать о своей борьбе с алкоголизмом с помощью «Анонимных алкоголиков». Ее зовут Бетти. Присутствовать на встрече необязательно, особенно для меня – ведь у меня нет зависимости. И все же решаю пойти. Перед тем как лечь в больницу, я начала ходить на собрания организаций для тех, чья жизнь изменилась из-за зависимостей близких. Программа такая же пошаговая, как и у «Анонимных алкоголиков». Начинала я онлайн из-за ковида. В тот период было легко пробовать разные варианты, отказываться от тех, которые не нравились, и оставаться на подходящих. Поскольку из-за больницы я точно пропущу свое собрание, стоит сходить на эту встречу и использовать прием, о котором часто говорят в подобных организациях: взять полезное для себя и отмахнуться от остального. Кристин и Шон не приходят. Я прихожу. Все подобные организации напоминают религиозные. Если вы, как и я, нерелигиозны, вам может быть трудно участвовать в подобных мероприятиях. Но Бетти приехала к нам в очень холодный день, почти после Нового года, и я просто должна пойти и выслушать ее.

Бетти рассказывает, как медленно превращалась в алкоголичку. Этот процесс шел много лет. Все началось с бокала вина, чтобы заснуть. Потом бокалов стало два. Потом три. Затем она стала напиваться на офисных вечеринках и корпоративах, пока не потеряла работу и не стала каждый день водить машину в пьяном виде. Она «достигла дна». Алкоголизм начал влиять не только на нее, но и на мужа и дочь. Она обращалась за помощью, проходила реабилитацию – и пришла к «Анонимным алкоголикам». Со временем ей удалось вернуться на работу и наладить отношения с близкими, которым она причинила столько боли. История Бетти вполне типична для подобных собраний. Мы слышали их снова и снова: из-за постоянных повторов самые мрачные моменты теряют яркость, сливаясь друг с другом. «В какой-то момент мне стало лучше». «А потом я бросил пить» – или «употреблять», или, как в моем случае, «резать себя». Это кажется чудом из другого мира, случайной благодатью, которая заставила человека взглянуть на жизнь иначе. А ведь на самом деле за этим «потом» стояла тяжелая и напряженная работа. Волшебство делает исцеление недостижимым, и через какое-то время некоторые – в том числе и я – перестают слушать.

Трезвая жизнь женщины стала лучше, но не легче. У дочери появились серьезные проблемы с зависимостью, Бетти чувствовала вину – генетическую и поведенческую. Она говорит, что прямо перед ковидом муж умер от рака поджелудочной – после постановки диагноза он прожил всего полтора месяца. В разгар локдауна 2020 года дочь умерла от осложнений, вызванных алкоголем. Двое самых близких и любимых людей умерли друг за другом в течение года. Уютно устроившись на диване, я ожидала неизбежного: в жизни Бетти должен был случиться рецидив. Невозможно пережить подобные потери, не обратившись к собственным порокам. А затем она должна была вернуться к «Анонимным алкоголикам» и пошаговой программе. И это должно было занять четыре-шесть месяцев.

– Вскоре после смерти дочери…

Бетти умолкает, глаза наполняются слезами. Она комкает маленькую бумажную салфетку, подносит к глазам, собирается… Ну вот, сейчас, думаю я.

– Вскоре после смерти дочери, – продолжает Бетти, – я отметила двадцатипятилетие трезвости.

Воцаряется мертвая тишина.

Бетти предлагает нам троим рассказать свои истории. Кейтлин и Мэри вкратце излагают события, которые привели их в больницу. Я получаю представление, что пережили и выдержали эти женщины. Слушаю их и неожиданно понимаю то, что раньше ускользало: мы делимся историями, но не во всей полноте. Мы редко раскрываем конкретные детали, не описываем прошлое, предпочитая отделываться фрагментами и эвфемизмами. Быстро обдумав, что сказать, стараюсь говорить не «порезы», а «причинение себе вреда», не «я хотела бы умереть», а «суицидальные мысли». Причесав историю, впервые делюсь ею с соседками по корпусу.

Мэри и Кейтлин так юны, но я уверена: они понимают, что впереди у них вся жизнь. Они добры и не циничны. Они ценят лечение и почти тридцатидневную трезвость. У них есть цели – поступить в колледж, стать адвокатом. Слушая их, я испытываю сильнейшие чувства, острую надежду, что у них все получится. Я благодарна за возможность хотя бы немного побыть с ними. И не могу сдержать слез.

– Не знаю, получила ли я что-то от этого собрания, но я рада, что пришла, – говорю я Бетти. – Мне жаль вашего мужа и дочь. Не могу представить такую колоссальную потерю. Меня вдохновляет ваш пример – вы сумели выдержать такое испытание, не вернувшись к саморазрушению. У меня был очень плохой… – слова застревают в горле, я борюсь со слезами. Мне хочется высказаться, не поддаваясь эмоциям. Мне так давно это не удавалось, – год. Моя жизнь рушится. Все, что я знала о своем мире, рушится, а я не в силах это остановить. Не знаю, станет ли мне лучше. Иногда меня охватывает полная безнадежность. Моя мечта – однажды научиться выдерживать трудности (а я знаю, что худшее впереди), не пытаясь разрушить самое себя.

Бетти смотрит мне прямо в глаза и кивает.