Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн
- -
- 100%
- +
И в этот миг прикосновения память ударила, как молния.
*Я маленькая, сижу на этом же полу, а на коленях у меня перебирает лапами пушистый черный комочек с огромными ушами и такими же не по возрасту мудрыми зелёными глазами.
– Вот, познакомься, внученька, – раздается спокойный, грудной голос Бажены. Она ласково проводит рукой по спине котенка. – Это наш новый страж. Хранитель очага. Звать его Ведун. Ну, а для тебя – просто Вед. Он будет тебя беречь. – Котенок тычется мокрым носиком мне в ладонь, и я заливисто смеюсь.*
Воспоминание испарилось так же быстро, как и появилось, оставив после лишь щемящую пустоту и тепло на коже от кошачьего прикосновения.
– Ведун… – имя сорвалось с губ само, будто его произнес кто-то другой. – Вед.
Кот поднял на меня свой изумрудный взгляд, мурлыканье его стало еще громче, почти одобрительным. Казалось, в его глазах промелькнула та самая, знакомая с детства печаль. Он словно говорил: «Наконец-то ты вспомнила».
Он сделал еще один круг вокруг моих ног, его хвост мягко коснулся моей лодыжки, а затем он с тем же королевским достоинством удалился обратно на печь, свернулся клубком и прикрыл глаза, как будто его миссия на данный момент была выполнена.
Я осталась стоять посреди горницы, с телом, полным мурашек, и с головой, в которой теперь жило не призрачное, а настоящее, осязаемое воспоминание. И имя. Ведун.
Почему, когда я приближалась к бабушкиному дому, воспоминания стали приходить ко мне все чаще и чаще? Странно все это. Выдохнула и пошла к кровати. Нужно разобрать сумку с вещами. А кто кормил кота все это время? Неожиданно вопрос возник в моей голове. Кажется, бабушка говорила, что он ест то же, что и мы, но иногда ему требуются ритуальные подношения, хотя зачем ритуальные подношения коту? Она хоть и сказала, что он дух-хранитель, но он же являлся обычным животным. Сходила в бабушкин погреб и нашла запасы вяленой и копченой рыбы. Я разломила пополам небольшую копченую плотичку, пахнущую дымом и солью.
– На, Вед, полагаю, ты это любишь.
Кот приблизился, обнюхал подношение и, не спеша, начал есть, тихо урча. Его довольное мурлыканье заполнило тишину кухни, и в груди неожиданно потеплело. Теперь-то я понимаю, что скучала по тебе. Как же я могла забыть о тебе. Я вспомнила, как часто играла с ним в детстве, когда он был ещё котёнком.
– Прости меня, – вырвались необдуманно слова.
Вед поднял свою мохнатую голову, его глаза блеснули зелёным огнём.
– Ты не виновата. – Слова прозвучали не в ушах, а прямо в сознании. Низкий, бархатисто-хриплый голос, похожий на шорох перекатывающихся камней.
– Кто здесь?! – крикнула я и замерла, сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. «Галлюцинации. От усталости и стресса», – отчаянно попыталась убедить себя я. В глазах потемнело, нервы уже не справлялись с постоянным страхом. Но комната была пуста. Опустила взгляд на кота, который смотрел на меня как на дурочку. Не может этого быть. Я готова была поверить в злых духов, в ожившие тени, во что угодно… но в говорящего кота? Да я окончательно спятила.
– Не пугайся так, Ведана, ты входишь в силу, поэтому теперь можешь слышать меня, – его равнодушный голос не давал панике разрастись сильнее.
– В какую силу я вхожу? – сипло прошептала я, с трудом разлепив губы.
– Сила вашего рода Знаменских, вы являетесь хранителями, теми, кто стоит между миром слабых людей и потусторонним миром.
Словно оглушенная, я стала оседать на пол. Колени подкосились, подкатившаяся к горлу тошнота перехватила дыхание. Мир поплыл перед глазами, и в висках застучало. Это не правда, так быть не должно! «Хранители… – пронеслось в оглушенном сознании. – Значит, мама… не просто суеверная… она… сбежавшая хранительница?»
Голос Ведуна прозвучал снова, теперь в нем слышались нотки чего-то древнего и безмерно уставшего:
– Твой род веками стоит на этом рубеже. Бажена держала его до последнего вздоха. Теперь твоя очередь, дитя.
– Поэтому сбежала моя мама? – мне уже было все равно на себя, я хотела узнать правду о маме, даже если это был лишь сон и я все ещё сижу в том старом автобусе, по пути в Гриднево.
– Лада была слаба, она была не готова к тому, что ей предстояло, а когда твой дедушка Светозар погиб, запечатав великое зло, это слишком сильно ударило по ней, – Вед все так же смотрел мне в глаза, мой же взгляд расплывался, я уплывала в прошлое, в день, когда мама увезла меня отсюда навсегда.
*– Я не позволю своему ребенку пройти через это! – расслышала я голос матери, она крепко держала меня за здоровую руку и кричала на бабушку. Правая рука моя была перебинтована и сильно болела, словно от глубоких царапин.
– Ты знаешь, что это предназначение нашей семьи, если сбежала ты, то следующей Хранительницей станет Ведана.
– Ни за что, я не дам ей погибнуть, как своему отцу. Он тоже сражался за людей, за мир, в котором многие не знают того, что знаем мы, и что? Он умер! Его больше нет, – крупные капли скатывались с маминого лица и падали мне на плечо. Ее тело сотрясала мелкая дрожь, которая передалась и мне.
– Он погиб, потому что в первую очередь защищал нашу семью! Если бы мы не знали всего, без этой силы давно погибли бы, у нас хотя бы есть знания и защита, чего нет у обычных людей. Ты хочешь, чтобы Ведана погибла, не зная, почему одна из тварей добралась до неё? В ужасе перед неизвестностью?! Если ты увезешь ее из деревни, она обо всём забудет! – голос бабушки был тверд, она говорила громко, но не кричала. Глаза её были безжизненными и полны печали.*
Выплыв из воспоминания, посмотрела на Веда, который внимательно разглядывал что-то в моих глазах.
– Я думаю, ты поняла, я помогаю тебе всё вспомнить, – донёсся до меня его ровный, тихий голос. Вед продолжал говорить в моей голове. – Я набираю силу, возвращаются мои способности, после смерти Бажены многое было запечатано, – механически протянул черный кот.
Кажется, я начинаю привыкать к этому сумасшествию. Нервный смешок сорвался с моих губ. Иронично спросила кота, все ещё не веря в то, что это происходит на самом деле:
– Что мне теперь делать со всей этой информацией? Я должна была просто приехать, решить вопрос с похоронами, домом и уехать.
– Решать тебе, но без тебя Чернобог вырвется на свободу, пока ещё осталось время, тебе нужно обновить печать, чтобы он не вырвался на свободу. Так же тебе предстоит борьба с его приспешниками. – В этот момент я ошарашенно посмотрела на кота уже другим взглядом, ледяная пустота разлилась внутри, выжигая весь воздух из лёгких. Не страх – чистейший, обжигающий ужас осознания.
Чернобога я знала не только по рассказам бабушки… Я изучала его в университете, работая с древними манускриптами, но тогда он был для меня просто мифом, архаичным концептом. Теперь же это знание обожгло меня изнутри леденящим ужасом. Это не существо. Это дыра в мироздании, обретшая волю и голод. Он не отбрасывает тень – он есть сама тень, абсолютная и поглощающая. Там, где он проявляется, свет не просто гаснет – он перестаёт существовать, оставляя после себя вакуум холода и безмолвия. Его форма непостоянна и мучительна для взгляда: то это исполинская фигура из спрессованной тьмы и ломающихся оленьих рогов, то клубящаяся туча отчаяния, в которой мелькают искажённые лики всех, кого он когда-либо поглотил. Он не ненавидит. Он жаждет. Его цель – не разрушение, а уничтожение. Погасить всё: свет, звук, тепло, память, саму жизнь. Вернуть мир в изначальную, безвременную пустоту, где нет ни боли, ни радости – лишь вечный, бездушный покой.
– Некому будет защитить людей, в том числе твою семью, – сказав это, кот спрыгнул с лежанки и подошёл ко мне. Сев, он уже серьёзно уставился на стену, там, где висела фотография нашей семьи. Бабушка с мамой и я. Это был один из лучших дней в моей жизни, в тот день я первый раз пошла в школу.
Всхлип вырвался наружу, плечи поникли, и я обречённо посмотрела на Веда. Чувство реальности резко вернулось ко мне, будто меня окунули в ледяную колодезную воду.
– Как мне бросить свою прошлую жизнь, я же не могу уехать в один день и больше не вернуться, начать жить в деревне, ставить какие-то непонятные печати. У меня там работа, родители, знакомые, а что здесь? Дом с нечистью и просыпающаяся сила, борьба с одним из величайших зол?
– Ты не бросаешь прошлую жизнь. Она сама умрёт, если ты проиграешь. Твой выбор не между жизнями. Твой выбор – какая судьба будет у тех, кого ты любишь: существование или небытие. – Вед встал и пошел в кладовую. Место, в котором всегда было много необычных вещей, бабушка запрещала мне играть там, когда я была маленькой. Он оглянулся на меня и кивнул, чтобы я шла за ним. Начала вставать, но ноги не слушались, запнувшись, упала. Боль в колене отрезвила сильнее некуда. Стукнула кулаком по полу. «Что я как нюня-то?» Взяла и встала. После мысленной затрещины уже решительно встала на ноги и пошла вслед за котом. Он остановился и вытянул лапу в сторону зеркала.
– Оно покажет тебе твое будущее.
Напряженно сжала пальцы в кулак и посмотрела в отражение. Это обычное зеркало, что оно может мне показать? Вдруг зеркальная гладь пошла рябью, моё лицо размылось, и я увидела деревню. Чёрные тучи над ней густой массой расползались все дальше. Жители, крича, бежали из деревни. Матери хватали маленьких детей и несли их на руках, мужчины помогали старикам и выпускали животину. Тьма накрыла деревню в одночасье. После этого она стала расползаться дальше, в город, в котором я вышла из поезда… Дальше был отель, в котором я провела ночь, девушка-администратор обречённо смотрела на проступающую тьму. Чернобог. Прямо как со страниц отреставрированных книг. Он – стихия. Он – конец. И он уже смотрит на меня своим безглазым взглядом, в котором нет ни злобы, ни интереса – лишь бесконечная, всепоглощающая пустота. Сердце забилось с пугающей скоростью, холодный пот выступил. Ужас перед этим образом кислотой обжёг щеки. Нечисть следовала за ним, словно голодные псы, они убивали, поглощали и слепо шли за ним. А вот и моя родная квартира. Мама создаёт обереги, один за другим, в последнем отчаянном миге она пытается защитить нас с отцом, который в ужасе обнимает ничего не понимающую меня. Видение резко обрывается.
Нет! Я отшатнулась от зеркала с криком, рыдая. Я оплакивала свою прошлую жизнь, которая теперь изменится навсегда. Сквозь слезы и отчаяние ко мне пришла ярость. Ярость на Чернобога, на судьбу, на саму себя за слабость. Я посмотрела на кота, который спокойно сидел и ждал моего ответа. На меня обрушилась не геройская решимость, а сокрушительная тяжесть ответственности, что сдавила плечи. Осознание, что цена ошибки – не только моя жизнь, а сгинувшие в небытии души тех, кого не смогла укрыть. И самый чёрный ужас – тихий, детский голосок в глубине души, что плачет и спрашивает: «А я смогу?» И ответа – нет.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но перед веками вставали лица родителей из зеркального видения. Ярость отступала, оставляя после себя леденящую, безрадостную пустоту. Выбора не было. Внутри всё обрушилось и замерло.
– С чего мне начать? – мой голос прозвучал тихо и бесстрастно, будто чужой.
И в глубине изумрудных глаз Веда впервые мелькнуло нечто, похожее на уважение.
Глава 5. Уроки принятия
– Начни с того, чтобы перестать видеть в этом проклятие, – прозвучал в голове его неумолимый голос. – Сила – это не бремя. Это твоя кожа и кости. Твоё дыхание. Ты не «обрела» её. Ты, наконец, проснулась.
Он поднялся и, не меняя интонации, продолжил:
– Первый шаг – принять. Не понять. Не смириться. Принять. Как факт. Как то, что солнце встаёт на востоке. Ты – Хранительница. Я – твой страж и проводник. Этот дом – твоя крепость. А та тьма за стенами – твоя война. С этого момента каждое твоё действие, каждая мысль должны вести к одной цели: выстоять.
Он сделал паузу, его изумрудные глаза вспыхнули в полумраке кладовой, впиваясь в меня. Я же обречённо молчала, пытаясь осознать всё, что он говорил. Внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый ком. Не страх даже, а полная опустошённость. Как будто мне объявили диагноз – неизлечимый и окончательный.
– Второй шаг – осмотр арсенала. Бажена не просто собирала травы. Она готовила тебя, даже сама того не зная. Пойдём. Покажу тебе, что действительно скрывают эти стены.
Вед повёл меня вглубь кладовой, к самой дальней, ничем не примечательной стене, пахнущей старой древесиной и сушёной мятой. Он протянул лапу и провёл когтем по щели между двумя брёвнами. Раздался тихий щелчок, и часть стены бесшумно отъехала вбок, открывая узкий проход в потаённую комнату-святилище. Я удивлённо наблюдала за метаморфозой и вспомнила, как однажды уже видела, как эта стена двигалась; бабушка тогда сказала, что всему своё время, и не пустила меня туда. «Вот оно, то время», – с горькой иронией подумала я.
Внутри воздух был густым и неподвижным, пахло остывшим воском, металлом и сильными, горькими травами – полынью, чертополохом, чем-то ещё, от чего слезились глаза. Я замерла на пороге. Моим глазам открылся не склад старых вещей, а хранилище. Справа целая стена оберегов. Не просто пучки трав, а сложные, сплетённые из корней, кожи и металла обереги.
– Каждый из них – для конкретной цели и против определённой сущности, – пояснил Вед. – Этот, к примеру, от полуденниц. А вон тот – чтоб кикимору из угла выкурить.
Здесь же висел медальон Бажены, более крупный и сложный, чем мой собственный Сваор. Я узнала его сразу – бабушка носила его, сколько я себя помню.
– Слева – оружейная стойка, – махнув хвостом в ту сторону, продолжил Вед.
Я посмотрела и увидела нож с ручкой из берёзы и клинком из затемнённого серебра. Приблизилась и осторожно провела подушечкой пальца по лезвию – металл был на удивление тёплым, словно живым, и от прикосновения по коже пробежали мурашки.
– Он нужен для начертания защитных кругов и работы с ритуальными предметами. А вот, например, кожаный кнут с вплетёнными в него колокольцами – чтоб нечисть на подступах спугнуть, звон-то они терпеть не могут. Или этот чекан, – он кивнул на небольшой, но массивный молоток с рунами на боевой части. – Им печати на порогах да косяках выбивают, на века. Обрати внимание на сундуки, – добавил он. – Они наполнены тем, что в дело идёт.
Я приоткрыла крышку ближайшего: внутри лежали глиняные горшочки с сажей, смешанной с солью и толчёным костяком; мешочки с землёй, подписанные корявым почерком – «у поворота реки», «на старом дубе»; потрёпанная книга-гербарий бабушки, где вместо засушенных цветков были образцы коры, листьев и странных грибов с пометками на полях: «от морока», «сушить на северном ветру», «яд, не применять». И на самом дне, завёрнутый в холстину, – толстый кожаный фолиант.
– И самое главное – дневник, – голос Веда в моей голове стал тише, почти благоговейным. – Это не книга, а магический артефакт, оберег и учитель.
Вед обвёл взглядом комнату, и его голос вновь приобрёл неумолимую, стальную серьёзность:
– Бабушка оставила тебе не просто дом. Она оставила тебе дело всего твоего рода. И всё оружие, чтобы удержать зло. Теперь твой черёд выбирать, с чего начать.
– Думаю, для сегодняшнего дня мне хватит… информации, – выдохнула я, и голос мой прозвучал сипло и устало. Всё внутри ныло от перегруза. – Нужно поспать и… просто не сойти с ума. Мне нужно поговорить с мамой… Это будет очень сложно. И не забыть про похороны… – Я говорила с котом машинально, перечисляя задачи, как будто это могло вернуть хоть тень контроля над жизнью, которая только что разверзлась у меня под ногами.
– Я тебя не тороплю сейчас, но время на исходе, – Вед прошёл мимо, его хвост едва коснулся моей ноги. – Тебе нужно как можно скорее вспомнить всё, о чём рассказывала Бажена, обновить ослабшие печати вокруг деревни и… Об этом пока рано говорить.
Я, в последний раз окинув взглядом комнату, полную немых свидетельств бабушкиной тайной войны, пошла за ним. Стена задвинулась за нами сама, со щелчком, звучавшим как приговор.
– О чём рано говорить? – спросила я уже в горнице, но кот лишь дёрнул усами, всем видом показывая, что разговор окончен. Допытываться было бесполезно.
Мне нужно было заняться чем-то простым и понятным. Сняла куртку и вышла в сени, а оттуда – в сарай, сделала две ходки за дровами. На улице стояла кромешная темень. Теперь каждый шорох, каждый скрип ветки отдавался в висках тревожным эхом. Я потерла замёрзшие, дрожащие руки, пытаясь разогнать кровь и страх. Чиркнула спичкой о чёрную боковину печи. Резкий запах жжёной серы на секунду перебил все остальные. Пламя дрогнуло, я поднесла его к смолистой лучине в растопке из бересты. Та вспыхнула мгновенно, с сухим, яростным треском, озарив топку на мгновение ослепительным светом. Я быстро захлопнула чугунную дверцу, оставив щель. Изнутри пошёл нарастающий, уверенный гул – загорались поленья. Я присела на корточки, заворожённо глядя, как алые отблески пляшут на моих руках. Тепло, живое и осязаемое, начало растекаться по комнате, вступая в схватку с холодом. Простое физическое действие – и крохотная победа. Печь была растоплена. Дом начал оживать. Ненадолго стало чуть легче дышать.
«Воспоминания – это хорошо, но руки помнят своё», – подумала я с горьковатым удовлетворением. Хорошо, что у родителей был дом за городом, где я научилась этому. Пошла на кухню, заглянула в почти пустой холодильник. Завтра надо сходить в магазин.
– А кто всё это время ухаживал за хозяйством? За тобой? – спросила я Веда, кивая в сторону двора. Я-то знала, что у бабушки была корова да птица.
– Подруга твоей бабушки, Аграфена, – ответил кот, не открывая глаз. – Завтра с утра придёт. Сможешь поговорить. Она обо всём ведает и твоей бабушке помогала. Особенно когда Лада тебя увезла. Без неё Бажене было бы… куда тяжелее.
В голове всплыл образ: сухонькая, жилистая старушка. Лицо – в морщинах-бороздах, глаза тёмные, маленькие, но острые – точно буравчики, которые видят не только сквозь тебя, но и за тобой.
Она не говорит, а вещает или бурчит. Ворчлива, категорична, она часто говорила пословицами и загадками, которых я никогда не понимала. Я ее помню, не смотря на все это добрая женщина. Мама её недолюбливала, говорила, что у Аграфены «взгляд тяжёлый, недобрый». А мне она казалась частью этого дома. Ходила, опираясь на резной посох из можжевельника, но двигалась странно быстро и ловко, будто не касаясь земли.
Вздохнув, я пошла переодеваться. Взяла пижаму, надела шерстяные носки – пол был ледяным. Чайник на печке засвистел. От одного звука и мысли о чае живот предательски заурчал. Наконец села за стол, положила в кружку три ложки сахара – всегда любила послаще. Задумчиво посмотрела на пар, поднимающийся густой струйкой, потом взяла чашку за ручку и перелила чай в блюдце. Давно я так не делала. Подула на тёмную поверхность и отпила маленький глоток. Сладкий, крепкий, обжигающий. Откусила мягкую баранку. Ах, хорошо… лепота, – прошептала я почти бессознательно, и на миг тело налилось простым теплом и покоем.
Вед наблюдал за мной с невыразимым кошачьим интересом. Спросила, не хочет ли он. Тот после паузы кивнул. Хоть и дух, а сладкое, видимо, никому не вредит. Улыбнувшись, налила чай в блюдечко и поставила на пол.
– Я не какое-то дворовое животное, – вдруг прошипел Вед, и в его зелёных глазах мелькнуло самое настоящее кошачье негодование. – Впредь ставь на стол.
Я удивлённо подняла брови, но блюдце переместилось на столешницу. Это была первая по-настоящему живая, почти человеческая реакция от него. Непонятно почему, но это даже обрадовало.
Так мы и сидели, попивая чай в тишине, под убаюкивающий треск поленьев.
Потом я застелила постель свежим, пахнущим травами бельём, легла и натянула одеяло до подбородка. Но расслабляться было рано.
– Вед, пока я добиралась сюда, со мной происходили… странные вещи, – начала я, глядя в потолок.
Чёрный кот выпрямился на лежанке, его глаза вспыхнули в темноте двумя зелёными углями.
– Какие странные вещи? – спросил он уже вслух, низким, грудным голосом, от которого я вздрогнула.
– Ты умеешь говорить… по-человечески?
– Моя сила просыпается вместе с твоей. Вслед за ней и голос возвращается, – ответил он просто. – Так что же было?
– В отеле… ночью. Кто-то пытался выбить дверь. А оберег, который отец дал, покрылся инеем. Я думала, мне приснилось. Но утром на двери… Увидела царапины. Глубокие, – слова срывались сгустками, я сама слышала, как дрожит голос.
Вед нахмурился. Вся его шерсть встала дыбом, зрачки сузились до чёрных полосок, едва видимых в этих зелёных потусторонних глазах.
– Баюн… – прошипел он, и в этом слове было столько древней ненависти, что по спине пробежал ледяной ручей. – Значит, они активизировались раньше, чем я думал. Хорошо, что оберег был с тобой. Иначе… – Он не договорил, но я и так всё поняла. Я знала о Баюне только из сказок – кот-колдун, усыпляющий своим голосом. Теперь эти сказки обретали жуткую плоть.
Вед прикрыл глаза и заговорил тихо, нараспев, словно вспоминая давнюю быль:
– Он не похож на кота. Слишком велик. Шаги его тяжки, будто лапы вдавливают тишину в землю. Мех чёрен, но если приглядеться – в глубине проблескивают искры, багровые, как запекшаяся кровь. Глаза его – два колодца, полных сонной тьмы. Взглянешь – и веки свинцом нальются, разум в болотной трясине увязнет.
Я сглотнула, в горле пересохло.
– Голос его – погибель. Не мурлыканье, а напев, низкий, что вибрирует в костях. В нём – и плач загубленных, и колыбельная, от которой младенцы засыпают навек. Кто услышит – сам идёт за ним, будто дитя за мамкой, и не возвращается. Одних он заговаривает до последнего вздоха, других… когти у него длинные, как шилья, пахнут железом да гарью. Живёт он на старых дубах, что стражем стоят меж миром живых и мёртвых. Хвост у него – удав. Им он и душит, и тащит в самую чащу. Встреча с Баюном – это не битва. Это сон. Сон без пробуждения. Ты к нему не готова. Пока что я укреплю защиту дома. Но завтра, Ведана, учёба начнётся. Печати обновлять надо, а не одной от страха дрожать. Силы мои… не бездонны. – Он тяжело выдохнул, словно после долгой речи, спрыгнул с лежанки и запрыгнул ко мне в ноги.
А я сидела, ошеломлённая. Напугал до полусмерти – и спать. Вздрогнула от ветки, хлестнувшей в окно, и зарылась под одеяло с головой.
– Спи. Пока я здесь, твой сон под охраной, – промурлыкал он, и мурлыканье его, густое и ровное, стало постепенно гасить тревогу в висках. Под этот звук, под тяжёлое тепло одеяла я и провалилась в забытьё.
Проснулась от петушиного крика – пронзительного, рвущего утро. На секунду сердце ёкнуло: не Баюн ли? Но нет, просто птица. Как в детстве, ей-богу. И тогда этот крик меня бесил. Глухо застонав, я накрыла голову подушкой и уткнулась в ещё тёплую простыню. Не хотелось покидать этот кокон сна и относительного покоя. Но петух был неумолим. Пришлось смириться. Для городской привычки вставать не раньше десяти (а в выходные – и вовсе ближе к полудню) это было пыткой.
Вед уже восседал на стуле у стола и смотрел то на меня, то на пустую миску. Вздохнув, я откинула одеяло и тут же ахнула от холода – дом за ночь выстыл. Завернувшись в одеяло, как в саван, я доплелась до стула, схватила свитер и брюки. Переоделась, зябко поёжившись. Надо было класть одежду на печь, чтобы одеться в тёплое – жаль, не догадалась. Ладно, сойдет и так.
В холодильнике, к моему удивлению, стояла крынка с молоком. Налила Веду, спросила, откуда оно. Ответа не последовало, потому что в сенях скрипнула дверь и послышались шаги. Я вздрогнула, уставившись на кота, но тот лишь равнодушно продолжал лакать. Значит, опасности нет? На пороге появилась Аграфена.
– Ведана, дочка, доброе утро, – раздался старческий голос.
– Здравствуйте, тетя Аграфена, как поживали? – спросила я с улыбкой.
– Ой, какая я тебе тётя, – застенчиво заворчала сухонькая женщина. – Живу-переживаю, что уж там. Вот только бабушку твою не уберегла… Была крепка берёза, да сломил её тёмный ветер.
Аграфена печально на меня посмотрела, её тёмно-карие глаза потускнели. Седые волосы были заплетены в тугую косу, которую она откинула на спину. Подошла и обняла. От неё пахло дымом, мятой и почему-то тиной.
– Я тоже, – прошептала я, глядя поверх её плеча на Веда. Тот, закончив с молоком, сидел, свернувшись калачиком, и наблюдал за нами своим непроницаемым изумрудным взглядом.
У Аграфены не было своей семьи, и ко мне она всегда относилась как к кровиночке. Для Бажены она была больше чем подругой – сестрой. Мама её побаивалась, говорила, что «у той мысли тёмные». А мне в детстве она казалась сказочной бабкой Ягой – строгой и загадочной.
– Ладно, хватит кручину-то разводить, – отстранилась она, резко вытерла ладонью глаза. – Пойдём-ка завтракать, Ведана. А после на погост сходим – косточки навестить. Со всем управилась сама, негоже красной девице в таких делах ворочаться. Знала же, что мать твоя не пожалует, а тебя подослала… Ох, бедовая. – Она покачала головой, и в этом жесте было столько усталой горечи, что стало ясно: её связывали с мамой непростые отношения.