- -
- 100%
- +
© Анна Попова, 2026
ISBN 978-5-0069-8191-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Я очень долго не могла приступить к написанию этой книги, а когда, наконец, смогла, бесконечно проваливалась в глубокую прокрастинацию. В этом смысле меня сгубила любовь к хорошей литературе, мне казалось, что не пишу я и никогда не смогу писать, как мой любимый Антон Павлович Чехов, например, а какой тогда смысл приступать к работе? Чтобы написать еще одну книгу к миллиону уже написанных, чтобы ее выпустило издательство, извело на нее пару деревьев бумаги, и я, держа ее в руках, смогла бы, наконец, потешить свое непомерное эго? Сейчас я поняла, наконец, со всей ясностью, что как Чехов я действительно никогда не напишу, и это более чем нормально, ведь он писал о дворянской России XIX века, о проблемах мещан, театров и молодых влюбленных, парящих далеко над пресной реальностью, душах.
Предел же моих возможностей, это написать, как я. Как Аня Попова. И темой моей книги будет то невидимое поле битвы, на котором ежедневно, ежечасно сражаются сотни тысяч женщин здесь и сейчас, в первой четверти XXI века. Написать о любви, вине, стигме, об отвержении и усталости, о счастье и неизмеримой великой всепрощающей силе и о том, как все это, нитками сплетаясь из самых разных уголков души, характера, сердца, образуют собой чувство материнства.
Я пишу потому, что я вправе об этом говорить.
Я пишу потому, что устала ждать, как об этом расскажет кто-то другой.
Я пишу потому, что хочу, чтобы каждая мама, столкнувшаяся с особым материнством, знала: — она не одна, а значит, хватит проживать это в одиночестве.
Я пишу потому, что хочу сказать, надежда есть, даже если прямо сейчас кажется, что нет.
Я просто хочу поговорить. О себе тебе, подругах и их мамах, о женщинах вокруг. Тех, кто столкнулся с этим опытом, и тех, кто столкнулся с другим, таким же травмирующим, и также замалчиваемом, непопулярном и не особо обсуждаемом. Эта книга существует, потому что я хочу обсудить, я не хочу замалчивать и делать вид, что это истории, которые нас не касаются.
Мне хочется сделать видимыми женщин, которые каждое утро выводят своих отличающихся, других, детей в общество, готовые столкнуться с очередной дозой «тех самых» взглядов, слов, унижений. Я хочу, чтобы читатель смог почувствовать, каково это, быть окруженным «нормальными», когда ты сам «другой».
Я боюсь ошибиться, боюсь, что не найду тех слов и не пробьюсь к сердцу того, кто держит эту книгу в руках, но не пытаться я больше не имею права. Важно, чтобы женщины за шестьдесят тоже получили наконец адвоката в современной полемике родительской холодности, важно, чтобы женщины, проживающие утрату, и вынужденные тут же в эту минуту идти дальше, почувствовали, что они вправе остановиться и дать себе время на слезы, важно, чтобы материнство во всех миллионах его проявлений было услышано.
Какой свет мы находим в беседах с подругой за чаем или вином, на затемненной кухне, поджав ноги и облокотившись на стену? Как этот свет, едва живой и такой маленький способен помогать нам преодолевать немыслимые и совершенно неподъемные для простого человека испытания? Этот свет я хочу подарить своим героиням. Хочу разобраться, какая форма счастья, в конце концов, допустима для них после боли, выпавшей им на долю? А для меня?
1
Маша никогда не теряла сознание. Не было ни разу, чтобы она ощутила, как ноги теряют опору, а свет медленно исчезает, превращаясь в маленькую точку. Но сейчас она испытывала что-то очень похожее, во всяком случае, на то, как это активно фиксировали в массовой кинематографической культуре. Она словно оставила свое тело и смотрела на него со стороны — с высоты, если быть точнее, — абсолютно невесомая, неосязаемая, но при этом точно знала, что может нащупать твердый пластиковый стул, маленькими круглыми вмятинами впивающийся в ее резко похудевшие ягодицы, могла ощутить жесткий ворс свитера, нервно зажатого в руке. Маша находилась в этом кабинете словно в двух вариантах себя одновременно: которая, сидя на стуле, слушает детского психиатра, и та, что смотрит на всю сцену со стороны, видит и себя, и доктора, и старый замызганный кабинет, с разбросанными по нему старыми игрушками.
В реальности своего восприятия Маша сомневаться не привыкла, так что пришлось признать: ее, Маши, было две. Это точно. Но, когда же произошло раздвоение? Она знала, что всю свою жизнь до этой минуты ощущала себя единым целым и уж точно не умела со стороны, откуда-то из верхнего правового угла комнаты, смотреть на себя же. Подобное ей даже не снилось. Доктор в кресле напротив продолжала открывать рот. Звуки разобрать было совершенно невозможно, и вдруг та Маша, что висела под потолком, услышала голос, очень похожий на свой, исходивший явно от Маши в свитере:
— А мы сможем как-то исправить ситуацию к ее семи годам? К первому классу? — вот и еще одно доказательство, что это не галлюцинация: голос был совершенно не такой, какой Маша слышала внутри себя при разговоре. Искаженный, тихий, словно кто-то записал ее речь и включил на очень старом проигрывателе.
Судя по жестикуляции и шевелению губ, доктор что-то отвечала. Маша напрягла силы, словно пытаясь поймать волну на радио, через помехи и пространство, разделявшее ее «Я» и доктора, и, наконец, смогла разобрать слова:
— Мария Александровна, вы меня не поняли. Школы не будет. С таким диагнозом дети не могут усваивать информацию, выполнять даже простые инструкции, они не обучаемы. Безусловно, дальнейшая реабилитация, занятия с логопедом-дефектологом и в группах социально-адаптивной поведенческой психотерапии помогут ей добиться определенных результатов, но она, скорее всего, никогда не сможет жить самостоятельно. Вам нужно услышать меня сейчас и не питать иллюзий относительно будущего, которого не случится, а сфокусироваться на том, что мы можем сделать сейчас.
Маша задумалась: интересно, почему доктор так жестока по отношению к женщине напротив? Вряд ли есть люди, заслуживающие той ломающей кости боли, которую она — хоть и отголосками — слышала в собственном теле, оторванном от ее сознания пространством. Размышления прервал все тот же странный, словно искаженный записью голос:
— Может быть, к восьми годам? Пойдет в школу чуть позже, ничего страшного, я думаю.
Доктор больше не шевелила губами. Она аккуратно положила скрещенные руки на стол и внимательно смотрела на молодую женщину, вытянувшуюся на этом ужасно неудобном пластиковом стуле. Маша сидела по-детски ровно, усердно, как будто ей вместо позвоночника воткнули палку, и продолжала перебирать в руках жесткий, некрасивый серый свитер.
Резкая боль в руке дёрнула Машу и словно силой втолкнула обратно в это худое и такое тяжелое тело. Она посмотрела на доктора. Та, в свою очередь, внимательно смотрела на нее. Маша перевела взгляд на свои руки. На левой, в районе запястья, блестели две капельки крови. Она не заметила, как и когда успела впиться ногтями себе в кожу.
— Мария Александровна, я дам вам контакты специалистов. Необходимо сделать энцефалограмму и пройти контрольное обследование у невролога. Он выпишет препараты, прием которых сможет улучшить ее состояние. Вы работаете?
Маша кивнула.
— Думаю, вам стоит рассмотреть увольнение. Пенсия по инвалидности, конечно, не покроет всех ваших расходов, но Еве нужны ежедневные занятия. Иначе ни о каком прогрессе не может быть и речи. Но есть и другой вариант.
И.Н.В.А.Л.И.Д.Н.О.С.Т.Ь.
Это слово стучало и стучало в ее ушах. Инвалидность. Инвалидность. Инвалидность.
— Дети с таким диагнозом нуждаются в дополнительном уходе. Насколько я знаю, в нашем городе не так много достойных детских учреждений, способных принять ее. — Маша вдруг начала догадываться, о чем сейчас заговорит доктор, и, не в силах это услышать, попыталась встать. Жаль, что тело погрязло в глубоком вязком болоте времени, и каждое движение давалось какими-то нечеловеческими усилиями, словно во сне пытаешься бежать, а ноги, будто набитые ватой, не двигаются с места.
— Вы женщина молодая, а уход за таким ребенком требуется особый. — Нужно встать. Больше всего на свете сейчас нужно встать. Подняться, подойти к двери, взять сумку с вешалки, пуховик, одеться можно и на улице, главное — поскорее отсюда уйти.
— Есть специализированный детский дом-интернат для таких детей в ста километрах отсюда, там работают отличные специалисты, можете мне поверить. Наш центр много лет дружит с администрацией этого заведения. Могу заверить — вас никто не осудит, вы сможете навещать ее так часто, как захотите, а в вашем возрасте можно еще хоть десять здоровых родить, не обязательно всю жизнь класть на алтарь по уходу за ребенком, который никогда не сможет даже понять вашей жертвы.
Маша потеряла свет, как будто на секунду пропала из собственного сознания, но в обморок не упала. Во всяком случае, нашла себя стоящей на крыльце центра детской психиатрии. День был невероятно солнечный, морозный — один из тех редких зимних дней, когда снег, только выпавший, еще не успел посереть под колесами проезжающих машин, а только ослепительно ярко перемигивался с солнцем. Маша дышала глубоко, будто пыталась заморозить собственные легкие, будто это могло остудить хоть немного вырывающееся из груди сердце. Ей было жарко. Через минуту выбежала запыхавшаяся мама — в наспех накинутом пуховике, но успевшая нацепить на Еву и комбинезон, и шапку с варежками. Ева рвалась в сторону, кричала, плакала, мычала что-то. В глазах матери застрял немой ужас.
— Ну, что сказали? — Мама никогда так не говорила, никогда раньше не смотрела на нее с такой надеждой, будто до того момента, пока Маша не откроет рот и не повторит слова доктора, она, Маша, еще может все изменить.
— Сказали, что нужно заниматься, и все будет хорошо. — Она взяла из вялой руки мамы свою шапку, намотала шарф в два слоя, быстро надела пуховик, так и висевший до этого в ее руке. После чего взяла на руки бьющуюся в истерике Еву и пошла в сторону парковки. — Мам, ты куртку застегни, простудишься. Видишь, какой мороз сегодня.
2
Свет вырубили. Можно было бы сказать, что это невыносимо, все-таки шестой раз за месяц, и пойти поругаться от души с огромной дамой из управляющей компании, но вместо этого Маша вздохнула: да и слава богу.
Дом старый, уставший — то с электроэнергией перебои, то с водой. Темнота комнаты толкнула взгляд к единственному источнику света — фонарю за окном. Снег шел, хотя ему бы, если честно, таять впору. Март во всем, жаль, природу забыли предупредить, что ей пора переодеваться из зимней холодной депрессии в депрессию весеннюю и улыбающуюся, с легким флером цветущего отчаяния. В соседнем доме свет тоже отключили, все окна черные и пустые, и там, наверное, тоже кто-то на фонарь смотрит. Хотя вряд ли. В такое время те, кто завтра идет на работу или в школу, уже спят, а те, кому никуда не надо, спят тем более. Старческие бессонницы еще не поскидывали их с кроватей, и они пока не побежали по своим важным, не всегда реальным делам. Не Маше судить. Если повезет, то также будет просыпаться с первыми лучами и бежать куда-то. Дожить бы.
Пятиэтажки цвета грязного старого асфальта на фоне темноты собственных окон казались светлее обычного и как-то даже наряднее, что ли. Будто бы не они последние сорок лет встречали начало марта с темнотой внутри, обозначенные в пространстве лишь боковыми, лишними отбросами света этого уличного фонаря. Пятиэтажки, они же хрущевки, одинаковые в любом городе постсоветского пространства. Бесцветно серые, они, как-то со временем умудрялись выцвести еще больше. Если и есть квинтэссенция отсутствия жизни в цвете — это хрущевки.
Интересный момент: очень сложно понять, что у тебя болят глаза, пока не дашь им отдых. Второй час ночи — можно и ноут закрыть, и бумаги собрать. Нет в них ничего из того, что в этой жизни стоило бы видеть Еве, а она точно проснется раньше Маши, прибежит к ней в кровать, обнимет, будет что-то лопотать бессвязное, но крайне эмоциональное, и попрощаться со сном придется неизбежно. Как, в общем-то, и ощущать состояние пришибленности в течение всего следующего дня. Для того чтобы Ева прибежала в кровать не с заранее эффектно разрисованными, оригиналами документов клиентов, заботливо предоставленными юристу Марии Александровне в единственном экземпляре, — надо все закинуть в сейф, хоть и не хочется этим заниматься сейчас.
К черту.
Маша кое-как прибрала со стола, скидала все в ящики: ручки, булавки, папки с документами, разбросанные по столу листы бумаги. Безудержно интересные исковые заявления о взыскании денежных средств с К. Н. Сергеева К. Н в пользу Управляющей компании «Престиж» в размере 18 985 рублей 45 копеек, и прочие радости типовой работы юриста среднего звена.
Вообще, убирать все по своим местам, заранее закрывать, блокировать те зоны в доме, где можно при настойчивом стремлении причинить себе вред — это то, к чему привыкаешь очень быстро, даже не имея подобного опыта в течение большей части жизни. Так бывает, когда у тебя ребенок, который не способен ни контролировать свое поведение, ни оценить потенциальный вред от собственных действий.
Хотя… может, и когда у тебя просто ребенок. Маша точно не знала, в чем разница — какие из поведенческих особенностей Евы относилось к болезни, а какие к простому детскому стремлению создать себе проблем на ровном месте. Все это не специально, конечно, кто же подобное делает осознанно в столь неосознанном возрасте?
Здесь скорее какая-то максимальная бытовая непригодность, что ли. А может быть, так вообще выглядит материнство, и вполне себе нормальное, классическое?
Маша много об этом размышляла, но ввиду отсутствия у нее других детей, «чистоты эксперимента» в этом вопросе было не добиться никак. Ну и ладно. Это все уже давно не больно, если честно.
Вообще, тяжело только первые два- три года, а потом — просто данность, к которой сначала привыкаешь, а вскоре уже и жить с ней учишься. Маша жить с этим так до конца и не научилась, но точно научилась с этим справляться. А ведь и до этой стадии доходят не все.
Когда у тебя нет большого опыта материнства в окружении, а первый ребенок рождается в достаточно юном возрасте, нет четкого понимания, что нормально, а что нет. Ну не может удерживать зрительный контакт дольше секунды, ну говорить не может нормально, да и вообще, со странными звуками часто. Но где эта грань между «израстется» и колокольным звоном «это навсегда», Маша не знала. Оттого в первые несколько лет после постановки диагноза изводила себя чувством вины: а можно ли было заметить раньше, а что было бы, если бы обратились к неврологу заранее, и прочие вопросы — имеющие итоговой своей целью разве что утопиться в депрессии, а в остальном лишенные информативности или полезности.
Прошли годы, прежде чем Маша, наконец, поняла — доктор ошибалась во многом. Ева освоит большое количество навыков, она не необучаемая. Она, возможно, все же пойдет в спецшколу. Но нормальной — в общем понимании — она, конечно, не будет никогда. Здесь врач была полностью права, что уж.
Ну да. И это было.
Что-то хрустнуло — то ли стул, то ли коленка. Потому что не стоит, Маша, уходить в свои мысли слишком глубоко, если до этого долго сидела за рабочим столом, закинув ноги рогаликом на стул — в позе океанической креветки. А креветки водятся в океане? Вроде не болит. Только спина своими мышцами напоминает о своем существовании, но это ничего. Это уже классика возраста.
Маша вытянула руки вверх и скрепила их в замок над головой. Медленно, растягивая движения, прошлась из одного угла комнаты в другой, ловя свою тень в узком луче света на полу. Шея благодарно заныла. Удивительно, как десять лет жизни могут кардинально поменять твое отношение к таким вещам, как, например, растяжка или своевременный, здоровый сон.
Вообще, пока Ева была совсем маленькой, все было хорошо и приятно, насколько это возможно при наличии младенца в доме. Были и молодость, и сила, а главное — желание жить и путешествовать. Маленький ребенок не мешал, даже наоборот. Таскали везде ее с собой. А как она засыпала в коляске у моря! Как ползала за всеми турецкими котами, а как впервые попробовала свежий, шикарный турецкий виноград, сорванный украдкой прямо с куста. Красота. И счастье.
Тогда Маша очень много мечтала: о том, что будет дальше; о том, как они уедут куда-нибудь в Португалию и всегда будет море за окном; о том, как Ева спокойно будет говорить на трех языках, а потом Маша будет толкать волнительную речь в какой-нибудь португальской школе на выпускной дочери-красавицы. Ева была миниатюрной копией Руслана, так что сомнений в том, что девчонка будет красивой похитительницей сердец, не возникало никогда.
Руслан любил и поддерживал, все хотел маленький двухэтажный домик — чтобы на первом этаже была пекарня, а на втором — комнаты дома. Чтобы окна — старые, большие, ставни раскрываешь, а морской ветер занавески полупрозрачные внутрь дома выбрасывает волнами. Чтобы рядом виноградник какой-нибудь, и они такие любители — производители вина домашнего, но все вокруг знали бы, что Baganov winery — это просто лучшее место в окру́ге.
В этой мечте Маше не нравилась, пожалуй, только пекарня. Готовить она терпеть не могла, а уж тем более — печь. Там вечно полмиллиграмма муки не доложил — и все: выбрасывать можно смело, потому что химии пекарской любви между продуктами в миске не случилось. А значит, великолепные круассаны там не родятся. В лучшем случае — несъедобный кирпич.
Маша думала, что будет рисовать картины (о море, конечно), и выставляться хотя бы в мелких частных галереях. А потом и в крупных. Но знаменитой она станет, конечно, только в преклонном возрасте. Боже, я вас умоляю — ну кто действительно великий становится известным при жизни? Для славы порядочные художники должны хотя бы умереть. Но в своих мечтах она все же видела кусочек своей славы: такая седая уже, со стильной стрижкой, в очках и с загадочной полуулыбкой смотрела на юного интервьюера и выдыхала:
«Ох, молодой человек, жизнь… Жизнь так коротка. Если ты можешь не тратить ее на искусство, умоляю, не трать. Я… я не смогла».
Снежинки рыхло падали на тротуар, медленно и лениво. Завтра все растает неизбежно и превратиться либо в грязь, либо в гололед. Лично Маша выбрала бы гололед, но весь микрорайон населен стариками, а для них это все же не лучший вариант. Пусть лучше грязь.
Маша готовилась морально к наступлению самого нелюбимого периода в году — когда деревья еще не распустились, стояли убогие, мертвые, словно сбежавшие из тяжелого хоррора. Прекрасный разбитый серый асфальт плавно перетекал в такие же серые дома, которые, в свою очередь, служили как бы незначительным переходником между упомянутым выше асфальтом и таким же серым небом. Да, в этот период как будто даже коричневая грязь, смешиваясь с талым снегом, становилась серой, бесцветной, нежилой. В этом смысле сейчас, ночью, в отсутствии освещения и с одним только этим несчастным уличным фонарем, этот мир казался сильно лучше мира завтрашнего утра.
Маша завела руки за спину, свела лопатки и затянула пальцы в плотный замок. Застывшие от скрученных поз мышцы застонали. Как много в жизни вещей переоценённых, но недооцененных еще больше. Ощущение плавного ослабления мышечного зажима с мягкими мурашками по телу точно относится ко второй категории.
Народы веками носятся: то с сексом, то с деньгами, не подозревая, что истовое животное счастье им принесет просто отличный массаж. Маша встряхнула руки, сильно, с нажимом, потянулась вниз к ступням.
Нормально же было. А что было? Не как у всех, казалось. Работали, деньги копили, ссорились иногда, но главное — любили и мечтали много.
В последние годы в окружении Маши, друзья и знакомые часто стали вспоминать Льюиса Кэррола и его Алису — очень уж метафорично этот автор ложился на современную действительность и на тревожные, происходящие вокруг события. Маше же Алиса на ум пришла тогда — шесть лет назад. Сидела она тогда в кабинете, маленькая Ева носилась, сбивая все на своем пути, врач говорила что-то, а ей все как в глухую стену. Больно било в виски (значит пульс точно был), звуки воспринимались приглушенно, с задержкой — как из-за стеклянной плотной перегородки, как это бывает при шоке.
Тогда врачи уже научились говорить не «особенный ребенок», а «нейроотличный» — только сути это не меняло. И именно тогда Маша впервые подумала: «Вот она какая, эта ваша кроличья нора». Чувствовала, как падает куда-то в темноту. Все падает и падает, а дна все нет. А рядом пролетает и домик в Португалии, и выпускной из школы, и все ее еще не написанные картины. Маша хватает это все, в слепом порыве к себе прижимает — а толку? Все это летит в ту же бездну, что и она. Этому не быть. Никогда.
Не стоит прошлое ворошить. Прошло же уже. Пережила и справилась. Маша попрыгала на месте, словно сбрасывая напряжение, усталость и беспокойные мысли из головы одновременно.
Руслан не справился. Ну да и черт с ним. Выслушал тогда, как будто даже внимательно, ее рыдающую. Даже успокоил. А понять ее переживаний или не смог, или не захотел. Все объяснить ей пытался: без разницы, какой ребенок, все будет окей, вырастет, и все будет нормально. Один раз в пылу ссоры даже умудрился сказать, что Маше нужно было просто больше с дочерью заниматься, и все было бы отлично. Ну а когда Ева начала подрастать, а диагноз стал напоминать о себе все чаще, все болезненнее, все некрасивее, он просто встал и вышел. Забрал пару чемоданов одежды, рабочий компьютер и тостер, который им на свадьбу подарили.
А Маше тогда будто даже в этот момент легче стало. Тянуть, помимо ребенка, еще и мужика — вечно ноющего, перманентно неготового к жизни — не было ни сил, ни желания. К нему не осталось ни боли, ни обид, насколько она сама могла судить, хоть и никогда не позволяла себе думать об этой ситуации глубже верхнего ее слоя. Весь фокус был на ребенке. А Руслан — с его «люблю, не люблю, понимаю, но не хочу так» — и всем этим инфантильным потоком душевых терзаний, просто раздражал. Ну да. И то в прошлом уже.
Маша понимала, что не виновата. Безусловно, здесь рулетка, случай, просто жизнь, в конце концов. Но почему тогда внутри зреет и распускает свои шипы скользкий стыд? Не она ведь выбрала путь болезни ребенка. Не она ушла к другому в сложный момент жизни. Но ощущение, что именно она не смогла сохранить семью: как мать, как женщина реализоваться, справиться, создать эту картинку, где они, как в рекламе майонеза, счастливые, здоровые, влюбленные — это все не смогла именно она.
И все-то Маша знает и понимает уже очень давно. Знает, что стыдиться ей нечего. Но стоит только подойти к порогу, за которым она в это верит по-настоящему и всплывает темное, мерзкое осознание собственной вины. И не за то, что с мужем не сложилось, и не за то, что ребенок не такой, как другие дети. Но за себя. Маше, нестерпимо больно и обидно за свою жизнь, выкинутую на помойку, за эту жертвенную необходимость жить болезнью ребенка и вокруг нее.
Не за распавшийся брак Маше было больно, а за себя — вручившую свое время, молодость и здоровье не тому человеку. Все это было так нечестно. Так нечестно и не справедливо! От этих мыслей на глаза наворачивались слезы, снова и снова. Она испытывала жгучую ненависть к судьбе за то, что та обошлась с ней так — и тут же накидывалась на себя же с обвинениями и укорами. Ну как так? Бедная твоя девочка, ей так тяжело будет в жизни, а ты все про себя, да о себе.
А внутри так и стучит, не умолкая, словно мантра: это произошло с тобой не просто так. С другими ведь этого не случается, оглянись. Ты просто неудачница.
Сколько дней, месяцев или лет она провела в круговороте ненависти, обид, стыда и вины — она не смогла бы сказать. Иногда казалось, что все это было слишком давно. А потом случался очередной откат в развитии: навыки падали, речь, наконец-то появившаяся, снова скатывалась до звуков, и возвращалось ощущение, что в этом аду она находится уже не одну вечность. И из ада этого она не выбиралась ни на миг.
Желание общаться с друзьями и знакомыми исчезало постепенно. Стремление собирать гостей, как это было раньше, стало уменьшаться тем сильнее, чем ярче стали проявляться особенности болезни Евы. Но полная замкнутость в себе и своем мире пришла с разводом. Просто невозможно было, поверх всего происходящего, еще и жалостливые взгляды выдерживать. Эти брови, сдвинутые к центру домиком, за которыми красной строкой бежала одна и та же мысль: как хорошо, что это случилось с тобой, а не со мной.