Северная кровь

— Здесь тихо. Здесь никто не назовёт тебя по имени. Здесь ничего не хотят от тебя. Ни крови. Ни дороги. Ни выбора.

Она не понимала, где её мысли, а где его голос. Он не уговаривал, а просто договаривал за неё. Договаривал то, что она думала всегда, но не смела сказать себе при свете дня.

— Отдохни.

Её нога стояла над краем.

Вдруг мотылёк ожил, обрёл форму и вспорхнул с лица фигуры. Катя невольно потянулась за ним и сделала шаг. Пальцы тянулись к нему, но так и не коснулись. Нога шагнула вперёд и провалилась в пустоту каменного выступа, скрывавшегося в темноте.

Алексей метнулся, поймал её за руку. Но в ту же секунду она обмякла. Глаза закатились, тело отяжелело. Он удержал её, не дал удариться о камень. Потом опустил на пол.

— Катя! — позвал он. — Катя!

Она не ответила.

Алексей не знал, что её уже не было здесь.

Её сознание вырвало из зала и затянуло внутрь фрески, как магнитом. Словно фреска жаждала замены утраченным крыльям мотылька.

Катя стояла в круглой, каменной комнате без света, в которой было тяжело дышать.

Стены были тёплыми, от них шло не жаркое, а живое дыхание. Жёлтые огни горели по кругу, на уровне глаз. Они не мигали.

— Ты здесь, — произнёс голос.

Он шёл не снаружи. Он поднимался из неё самой — из-под сердца, из костей, из той пустоты, которую она так долго носила.

— Я ждал тебя.

Катя сделала шаг. Ещё один.

Она не хотела. Но ноги несли её вперёд. Пол был гладким и тёплым, а воздух густым. Она не чувствовала страха. Была только тишина.

— Здесь ничего не хотят от тебя. Ни крови. Ни дороги. Ни выбора.

Она сделала ещё шаг.

— Останься.

Голос завораживал и пугал одновременно. Она хотела ответить, но не смогла. Она лишилась голоса.

В кармане вспыхнул жар.

Это был тот самый мешочек. Детский амулет, отданный ей Гнедой, заполыхал и стал биться, словно живое сердце.

Она достала и сжала его. Он стал рассыпаться в ладони, покрывая её руку чёрной золой, а потом солью, которая стала разъедать рану.

Боль от пореза на ладони взорвалась и тут же вспыхнула огнём.

— Ещё рано, — резко затрещал голос. — Ты ещё не отдала. Оно пока твоё.

Мир рванулся вверх.

Катя падала сквозь серый сумрак, сквозь жёлтые огни, сквозь собственный крик, и ударилась о собственное тело.

Она открыла глаза.

Над ней была каменная фреска, на лице фигуры которой вновь были белые крылья мотылька. Затем она увидела бледное, злое, испуганное лицо Алексея.

— Катя! — Он тряс её за плечи. — Ты слышишь меня?

Она дышала. Пальцы вцепились в его рубашку, проверяя, настоящий ли он.

— Тебя не было здесь, — выдохнул он. — Ты даже не дышала.

Она облизнула губы.

— Он хотел, чтобы я осталась. Но я вытащила себя раньше.

На лице Алексея смешалось облегчение и первобытный ужас. Он смотрел на неё так, словно она только что вернулась из мира мёртвых.

Алексей держал её за плечи, но затем прижал к себе, прислушиваясь к её дыханию, как к чему-то, что могло исчезнуть в любую секунду.

Из-за фрески донёсся тихий утробный выдох. Он не держал её силой, не тянул обратно в тень.

Ему это было не нужно.

Он знал то, чего ещё не понимала Катя: она вернётся к нему сама.

— Уходим, — Алексей поднял её с камня. — Сейчас же. Не оглядывайся.

Катя пошла за ним быстрым шагом. Слишком быстрым, словно не давая себе шанса снова повернуть назад.

Они прошли лабиринт так быстро, что Катя ни на что не обратила внимания. Но, практически добравшись до выхода, к тому свету, что пробивался из казавшегося крошечным окна колодца, у самой земли на стене она заметила грубо выцарапанное слово: «Помню».

Буквы были старыми, на камне осела древняя пыль. Катя не остановилась, только холодок пробежал между лопаток, и она поймала себя на мысли: «Он ничего не спрашивал, а просто узнал её».

Они подошли к стенам колодца и стали карабкаться вверх. Тяжёлый камень захлопнул вход в тоннель, его грохот ударил по ушам.

Они карабкались вверх. Вода внизу стремительно прибывала. У самого края Алексей схватил Катю за руку и вытянул наверх, словно вырывая из бездны.

Дневной свет резал глаза, и Кате стало казаться, что она оставила часть себя в этом подземелье.

— Чьи это были глаза? — прошептала Катя.

Алексей ответил не сразу.

— Не знаю, — сказал он наконец, и Катя впервые поняла, что он говорит правду. — Он молчал всегда. Я думал, что знаю, что или кто там сидит. Сегодня он заговорил — и я понял, что не знаю ничего.

Он посмотрел на неё.

— Знаю только одно: ты сама не сможешь остановиться.

Катя резко почувствовала, как ладонь снова полыхает. Она разжала пальцы, и её взгляд застыл. Она увидела остатки чёрной сажи с солью, обожжённую рану, которая превратилась в тонкую алую нить шрама. Это был живой, пульсирующий, словно тонкая жила под кожей, шрам. Словно нить с той же фрески.

Катя вскрикнула. Алексей перехватил её запястье, развернул ладонь. Лицо его застыло.

— Он пометил тебя.

— Это нить. Она у меня под кожей. Я её чувствую.

— Знаю.

Он не убирал руку. Пальцы его слегка дрожали.

Затем Алексей снял с шеи шунгитовый камень и вложил ей в ладонь.

— Держи. Если почувствуешь, что начинаешь слушать Его голос, — разбей этот камень вдребезги. Разбей, чтобы я знал, что тебя больше нет. Это единственный способ, которым я смогу тебя вытащить.

Катя сжала тёплый камень.

— А если не успею разбить?

Алексей молчал долго.

— Тогда я силой, зубами вытащу тебя хоть из-под земли. Мне всё равно, что мне для этого понадобится и сколько времени это займёт. — Он сказал это сквозь зубы, и голос у него дрогнул. — Ты поняла меня?

Катя смотрела на него. Он был первым, кто не отступил.

— Поняла.

Он отпустил её запястье и отвернулся — чтобы она не видела его лица.

— Идём. Тебе пора в дом, а мне нужно успеть до полной темноты.

Вейкко ждал их в стороне у колодца.

Увидев Катю, он коротко кивнул, и только она отвела взгляд, как тот исчез.

Катя некоторое время постояла, всматриваясь за горизонт. Она знала, что там, где болота, в сереющем воздухе, уже загорался одинокий жёлтый огонёк. Теперь она знала, чьи это глаза.

За калиткой почти бесшумно прошёл всадник. Его конь горделиво всхрапнул, словно прощаясь с Катей. Силуэт Волкова растворился.

Катя вошла в дом. У печи, спиной к двери, стояла Гнеда. Она не оборачивалась, но Катя почувствовала, как взгляд старухи прошёл сквозь неё. Гнеда медленно вытерла руки о передник и перевела взгляд на ладонь Кати.

Она не сказала ничего.

Катя поднялась к себе.

За окном снова пошёл мелкий снег.

Катя сжала шунгит, который ответил живым теплом.

Шрам на ладони мягко тянул. Она прижала ладонь с алой нитью к страницам дневника. Боль на миг отступила.

Катя бережно положила дневник у кровати. Затем спокойно надела шунгитовый камень на шею и стала рассматривать этот шрам в виде красной нити, вспоминая, как полыхнул на её ладони тот оберег.

— Спасибо, что сберёг, — неожиданно для себя произнесла она шёпотом.

Катя прошла в ванную и облила лицо холодной водой.

Подняв голову, она встретилась с собой в зеркале.

Лицо было усталым, но полным решимости. Она дойдёт до конца.

Она снова плеснула водой, и когда подняла взгляд, отражение не повторило её движения. На мгновение оно осталось с опущенной головой и лишь затем встретилось с ней взглядом.

Катя замерла.

Затем она медленно подняла ладонь. Отражение отозвалось и подняло свою.

Но когда Катя прижала пальцы к холодному стеклу, с той стороны к стеклу прижалась другая ладонь. Бледная и с алой нитью на запястье.

Катя не отшатнулась. Страх исчез.

Она смотрела, как за её спиной в зеркале проступила неподвижная, как фигура с фрески, белая тень.

Свет в комнате мигнул и погас.

Катя осталась в темноте. Ладонь всё ещё касалась стекла. Стекло под пальцами стало нагреваться, словно живое.

— Ты ведь не хочешь просто освобождения, — прошептала она в темноту. — Ты жаждешь чего-то большего.

Ответа не последовало, но она почувствовала тихое, почти нежное дыхание от стекла.

Где-то внизу, под полом, раздался низкий, утробный стук.

Раз.

Второй.

Третий.

Катя закрыла глаза.

Ей нужно было выспаться.