Сквозь время

Глава 1

Стоит только попристальнее вглядеться в настоящее, будущее вдруг выступит само собой.

Судьба и время, как две далекие, и оттого еще более притягательные звезды, освещают наш тернистый и исполненный непредсказуемых поворотов жизненный путь. Как нам хочется повелевать ими, однако этому не суждено сбыться. Мы подобны марионеткам в их спектакле, наш жребий брошен, они дергают за ниточки, заставляя нас играть по их правилам, разрешая нам лишь немного импровизации в предложенном варианте пьесы. Своим выбором мы можем стремительно приблизить развязку, но есть вероятность отсрочить неминуемый конец спектакля, плутая в лабиринтах фабулы и, втайне лелея надежду, что нить сюжета еще довольно длинна. Увы, нам не дано заранее предугадать, к чему приведет выбранная роль, но от этой, едва уловимой интриги, мы, как гончие, распаляемся погоней за призрачным временем и уже не в силах замедлить бег.

Сюжет каждого спектакля неповторим, но концовка едина. Несчастны те, чья пьеса превратилась в драму, насыщенную горечью неисполненной мечты; страдают те, кто претворил мечты, принадлежавшие другим; и лишь немногие испытывают истинное наслаждение, взирая на сыгранный спектакль слезами умиления, осознавая, что их мечта сбылась, и большего желать они уже не в силах. Только они готовы покинуть сцену, оставляя шлейф своей победы над собственной участью, но не над временем, ибо оно непобедимо.

Сидя у окна, я рассуждала над неожиданными зигзагами своей судьбы. Да, они остались позади, но я не уставала благодарить провидение, ниспославшее мне возможность перехитрить коварство времени. Оно безжалостно к нам и никогда не дает второго шанса, но жестоко карает, коли из множества вариантов мы выбрали ложные иллюзии. Цепляясь за них, как за спасительную соломинку, мы заставляем утихнуть голос сердца, обрекая себя на ад разочарования. В конце пути большинству из нас остается горький осадок раскаяния да напрасно потраченные безвозвратно ушедшие годы. Однако стоит лишь внимательнее прислушаться к словам, пусть даже мимолетно брошенным вслед, и призрачный намек на тот самый единственный путь промелькнет вдали и поманит за собой.

Разорвать кольцо обмана, плотно окутавшего своим белым саваном, и найти в тумане неизвестности тот самый едва различимый поворот на извилистом пути жизни – мне помог поистине удивительный случай. Сейчас я все чаще вспоминаю моменты прошлого, на которые не обращала внимания раньше, но теперь я смакую эти воспоминания, словно неповторимый букет ароматного вина, наслаждаюсь каждой каплей, стараюсь оттянуть удовольствие, чтобы послевкусие осталось подольше и постепенно приятно таяло на языке.

Эта история, не дает о себе забыть, она принадлежит нам обеим – мне и моей бабушке, Елене, как она просила себя называть. Я обожала Елену и боготворила ее. Еще бы, ведь не каждый может похвастать, что он является родственником выдающегося композитора, виртуозно владеющего скрипкой. Я пыталась пойти по ее стопам и поступила в музыкальную школу, но, похоже, мне на ухо умудрился-таки наступить медведь: я играла фальшиво, словно пилила на лесопилке. Уважая слух моих домашних и бабушкины чувства, я оставила это занятие и нашла свое призвание в другом, не менее тонком ремесле: настройке струн человеческой души. Я поступила на факультет психологии, окончив его с отличием. Психология оказалась именно тем направлением, в котором я стала таким же виртуозом, как Елена в музыке.

Но я отклонилась от описания того памятного осеннего дня две тысячи семнадцатого года. Именно он стал крутым виражом, навсегда изменившим мое представление о необратимости будущего. В тот год Елена сильно простудилась, но на простуду мы, порой, не обращаем никакого внимания, ведь есть верные способы вылечить ее за считанные минуты. Однако для моей бабушки лекарства оказались бесполезны, и ее простуда переросла в сильнейшее осложнение на сердце, надолго прописав в больнице. Наш семейный врач категорически запретил ей покидать стены палаты, поэтому я специально выпросила внеплановую практику на учебе, чтобы навещать ее почти ежедневно. Так вот, в тот день она попросила меня приехать.

– Кира, дорогая, я так рада, что ты приехала так скоро! Подойди, милая, садись вот тут, поближе, – бабушка указала на уютное кресло подле себя. Елена всегда с нетерпением ждала моего прихода, чтобы поделиться радостью нового дня и потолковать о трудностях, возникавших на моем жизненном пути. С ней я забывала о всяких неурядицах, и любая сложность, омрачавшая мое существование, немедленно исчезала с лица земли, стоило бабушке дать свой мудрый совет. Но сегодня я слышала волнение в ее голосе: «Я чувствую, что настала пора передать новому поколению традицию, которую я чтила все эти годы. Мне хочется, Кира, чтобы мои внуки и правнуки, а также их дети и внуки помнили каждое поколение, давшее жизнь нашему роду. Я воссоздала наше генеалогическое древо, а также постаралась описать все события своей жизни как можно подробнее: раскрыть будущим поколениям нашей семьи свою жизнь такой, какой сама воспринимала ее. Я хочу, чтобы ты стала хранительницей истории нашей семьи.

– Хранительницей истории? – Заинтригованная едва уловимой тайной, сквозившей в ее словах, я присела на край кресла, с интересом глядя на шкатулку у нее в руках. Елена с любовью погладила миниатюрную вещицу, словно та живая, и перевела взгляд на меня. Я была ее любимицей, бабушка говорила, что видит во мне себя в молодости. Такой же дерзко вздернутый нос, глаза цвета сочной летней травы на лугу, с необыкновенной способностью изменяться, подобно хамелеону, в дождливую погоду. Правда, волосы у Елены всегда были темно-каштановые, а мне достался цвет волос отца – льняной с рыжими переливами.

– Именно! Ты знаешь, что я всегда старалась относиться к вам с Ларисой одинаково, но нас с тобой связывает нечто большее, чем родственные узы. Я постоянно ощущала невидимую нить, словно мы близнецы, рожденные хоть и в разное время, но тонко чувствующие настроение друг друга. Ты пошла по моим стопам, хоть и не стала музыкантом, но нашла в себе другой, похожий дар, приносить людям умиротворение. Я решила, что ты отнесешься к моему увлечению со всей серьезностью, в отличие от сестры. Лариса совсем другая… – Елена задумалась, ее взгляд стал отрешенным, она продолжала смотреть на меня, но я видела, что взор ее устремлен внутрь своей памяти, туда, где хранятся дорогие сердцу воспоминания. – Когда родилась Лариса, – сделала отступление Елена, – дрязги между мною и Светланой, наконец, завершились миром и согласием. Я, как и всякая вновь испеченная свекровь, ревностно следила за каждым шагом невестки, раздувая скандал по любой, даже мелкой оплошности. Однако добилась лишь того, что мои козни испортили отношения между твоими родителями. Моя любовь, мой Алешенька не раз помогал мне образумиться, как ангел-хранитель, он берег хрупкое счастье нашей большой семьи. – Елена вздохнула, – да, как жизнь скоротечна, и нужно ценить ее неповторимые мгновенья. Как только я узнала, что твоя мать ждет Ларочку, обиды и ревность навсегда остались за дверьми нашего дома. Невзирая на мой закоренелый материнский эгоизм, Светлана дала мне шанс принять участие в вашей жизни, за что я буду вечно ее благодарить. Твоя мама – очень мудрая женщина, и я счастлива, что мой сын нашел себе такую достойную жену. – Бабушка задумчиво посмотрела в окно; там шелестел клен, и веткой легонько стучал в стекло.

Я знала, что Елена всегда помогала маме и защищала, когда отец, бывало, журил ее за слишком фанатичное увлечение своей работой; она могла готовиться к выставке в галерее и не замечать скоротечности времени. Возвращаясь за полночь, мама безропотно выслушивала монолог отца, а затем поднималась к нам, убедиться, что в пылу детских сновидений мы не раскрылись, скинув одеяло на пол. Но вместе с тем мама не позволяла работе затмить семью и вскоре, поддавшись на уговоры отца, оставила галерею, полностью посвятив себя нам. Однако частенько я замечала грусть в ее глазах. От бабушки тоже не укрылась хандра мамы, и однажды она предложила ей поработать у своего хорошего друга в магазине антиквариата.

Я всегда удивлялась природному чутью Елены: она, словно музыку, слышала неуловимые вибрации человеческих эмоций и могла так точно предложить идеальный вариант решения любой, казалось бы, самой неразрешимой проблемы. И кому, как ни ей, знать, что семья – главное в жизни, и надо ценить каждый миг, прожитый с любимыми и дорогими сердцу людьми. Все может негаданно оборваться, и ты не успеешь сказать им самые важные слова. Но она успела и хотела, чтобы я сохранила и передала следующим поколениям ее разноцветный букет осени, хранившийся в массивной шкатулке из червленого серебра.

– Я закончила свои главы жизни, перенеся воспоминания на бумагу. Они наполнены моими чувствами и переживаниями, я хочу, чтобы ты знала, какой я была. Надеюсь, ты продолжишь мою традицию и дополнишь дневник своими собственными мыслями и воспоминаниями, рассказывая будущим поколениям о себе и дорогих тебе людях.

– Так там твой дневник? – Я была удивлена. Елена никогда об этом не упоминала, даже вскользь, и мне казалось, что дневник – удел детских забав.

– Дневник – это слишком узкое слово для того, что заключено на страницах этой тетради, но коли тебе так удобно, назовем его так. Думаю, что ты откроешь для себя много интересного, ведь мне есть что поведать о себе. – Бабушка слабой рукой подняла шкатулку, но та оказалась слишком тяжелой и выскользнула. Я успела подхватить ее на лету. Шкатулка больше походила на небольшой сундучок с изящными ножками и такой же резной ручкой. Червленое серебро, украшенное рисунком с тонко очерченными линиями какого-то искусно выгравированного мотива, словно скрывало тайну, оберегаемую маленьким замочком с серебряным ключиком, головка которого повторяла мотив сундучка. Елена всегда носила ключик на шее, но лишь теперь я поняла, что это вовсе не украшение.

– Так вот для чего этот изысканный ключик, теперь я понимаю, почему он всегда при тебе.

– Да, – улыбнулась Елена, дотрагиваясь до него, – я сделала сундучок и ключик на заказ, попросив выгравировать символ вселенской силы Рода под названием Родимич. Он означает закон преемственности познания мудрости Рода, от предков к потомкам. Смерть неискоренима. Благодаря ей, мы понимаем, как быстротечны мгновения жизни. Мы учимся дорожить нашим прошлым и настоящим, только они представляют высшую ценность для души. Воспоминания, что может быть важнее! Опыт, основанный на чувствах и переживаниях, что прекраснее этого! – Бабушка задумалась, глядя в окно. День середины осени выдался на славу солнечным, листья меняли цвет, а некоторые уже медленно опадали, шурша под ногами. Елена называла эту пору мудростью природы, когда зелень лета сменяется пестрым нарядом цыганки осени. Столь красочный и прекрасный сон, может дарить только она, вздорная, непредсказуемая пора, но этот сон запомнится до самой весны: разнообразный букет красок в прозрачном, холодном воздухе.

– Вот и облетели деревья, скоро зима… – задумчиво проговорила бабушка.

– Да, – согласилась я и тоже посмотрела на улицу. Я не могла найти в осени хоть каплю прелести, даже несмотря на ее краски. Для меня она означала только одно: неизбежность холодов. Мы надеялись, что Елену к тому времени выпишут. Семен Маркович, наш семейный врач, давал обнадеживающий прогноз состояния бабушки. Ей прописали лучшие лекарства и ревностно следили за соблюдением режима. А раз ее выздоровление не за горами, зачем она передает мне свои воспоминания, ведь ей будет что написать еще добрый десяток лет, а то и больше. Но мне подумалось, что Елена хочет посвятить меня в пору веселых университетских лет, когда они с дедушкой познакомились. Мне она рассказывала истории разных лет жизни, но не углублялась в детали. Елена прервала затянувшуюся паузу: «Детка, ты прочтешь в дневнике много интересного о моей молодости, но все же, пока есть время, я хочу рассказать тебе самые важные для меня моменты!»

– Конечно, бабушка, мне очень интересно услышать от тебя твою историю, дневник – это… – Я осеклась, потому что не могла найти подходящего слова, не хотелось говорить, что он подобен мемуарам или реквиему по давно минувшим годам юности. Но она поняла меня и грустно улыбнулась. Сняв цепочку с ключиком с шеи, она поднесла его к замочной скважине. Замочек легонько щелкнул, и шкатулка распахнулась. Внутри лежала тетрадь, похожая на книгу, в старинном кожаном переплете. Осторожно вытащив ее, Елена открыла первую страницу. На ней я увидела портрет мужчины с пронзительными глазами, словно глядевшими тебе в душу.

– Какие глаза! – Вырвалось у меня, на что бабушка согласно закивала головой.

– И, правда, но вот что удивительно: я его не знаю! – Она рассеянно глянула на меня, как бы спрашивая: «Разве такое может быть?»

Я наморщила лоб, удивляясь ее растерянности: «Как же тогда этот портрет очутился в твоем дневнике?»

– Я сама положила его сюда, – просто ответила Елена, проведя пальцем по контуру лица. – Я попросила твою маму нарисовать его лицо, и вышло весьма недурно.

Во мне проснулся дремавший до поры психолог: «Так ты запомнила его лицо так детально!?»

– Значит, так, – подтвердила она и перевернула страницу. Портрет так и остался загадочной тайной, будоражившей мое воображение. Мне непременно нужно было узнать историю его появления, но как?

Между тем бабушка передала тетрадь мне и попросила прочесть. «Первое августа», – было выведено правильным каллиграфическим почерком.

– Да-да, я помню, в этот день состоялся мой дебют, в честь которого я сделала первую запись в своем дневнике. Решила, что начну составлять хронологию самых памятных моментов, но, постепенно увлекаясь, писала уже обо всем, что происходило со мной почти каждый день, – засмеялась Елена. – Тогда, первого августа, я так волновалась, стоя за кулисами и глядя, как другие дебютанты выходят один за другим в сияющие лучи прожекторов. Я слишком серьезно воспринимала свое первое выступление. Подумать только, кажется, вчера я взяла скрипку в руки впервые, но мы с ней уже отметили наш пятидесятилетний юбилей совместного творчества. Тогда, в первый раз, стало неописуемо страшно: в зале собралось столько людей, я даже боялась выглядывать за занавес. Когда подошла моя очередь, я зажмурилась, чтобы не видеть тысячи глаз, устремленных на меня, и сыграть этюд от начала и до конца без ошибок. «Боже, объявили мой выход, я с ума сойду от страха сейчас!» – прочитала я запись в дневнике, и Елена улыбнулась: какой неопытной и наивной я была. Триумф или провал! Видишь, как неотвратимо!» – И мы вместе тихо засмеялись.

Я обожала слушать записи бабушкиных концертов, жаль, что мне не пришлось слышать их вживую. Ко времени моего рождения она совсем перестала выступать и ездить на гастроли, скорбела по умершему мужу. Я видела на ее тумбочке в спальне фотографии дедушки, наши семейные фото, где они сначала вчетвером, затем впятером с мамой и моей старшей сестрой Ларой, но меня ему увидеть не пришлось. Он умер за неделю до моего рождения. И лишь изредка Елена брала в руки скрипку, только когда за круглым столом собиралась вся наша огромная семья, и нам удавалось уговорить ее сыграть одно из своих сочинений. Тогда для меня наступала высшая степень блаженства: инструмент в руках Елены оживал, словно смычок касался потаенных струн человеческой души, трепетавших от его легких прикосновений, рождая музыку, пронизанную настолько сильными чувствами, что никто не оставался равнодушен. Мама в этот момент не могла сдержать слез и поспешно утирала рукой упавшую на щеку слезинку; отец опускал глаза, чтобы не выдать своей «слабости»; о нас с Ларой и говорить не приходится. Даже суровое лицо мужа сестры, всегда такое непроницаемое, добрело и приобретало подобие детской наивности, с чуть приподнятыми бровями и округлившимися глазами. Но последнее время Елена совсем не играла, и даже уговоры не оказывали на нее никакого влияния. Я очнулась от своей задумчивости, услышав, что бабушка попросила продолжить чтение.

«Когда я вышла на сцену и увидела всех этих людей, то просто впала в транс. Даже не могла поднять скрипку, стояла и, с выпученными глазами, смотрела на полный зал. Неужели у меня страх перед публикой!? Наступила неловкая пауза, я ощущала растущее напряжение внутри.

И вдруг! Наши глаза встретились, и все остальное исчезло, все, кроме Него! Его глаза обволакивали меня нежностью, убаюкивали, и страх отступил, уступив место полету к безмятежному счастью, словно за спиной выросли крылья.

Глубокий вдох, и, словно в гипнозе, глядя в его бездонные глаза, я подняла скрипку и провела смычком по струнам. Скрипка издала высокий звук, потом еще один, и… полилась музыка. Она плакала и пела, рассказывая о любви, несчастной и неразделенной, но я не понимала глубину этюда, ведь я не знала горечи несчастной любви. Я была обескуражена собственными чувствами, такими неизведанными, но всеобъемлющими, как космос.

Я старалась считать такты, чувствовать переломные моменты музыки, но тщетно. Все, что я слышала, это стук собственного сердца, отдававшийся звоном в ушах. Наконец, последние аккорды утихли под сводом концертного зала.

Публика аплодировала стоя. Оказалось, я сыграла превосходно о чьей-то неразделенной любви. Но моя любовь только начала пробиваться робкими ростками внутри, заставляя меня пульсировать потоком нового вдохновения».

Я оторвалась от чтения и увидела, как Елена мечтательно улыбается, – он поднялся ко мне на сцену. – Сказала она, и лицо ее просияло.

– Дедушка? – выдохнула я.

– Да… Это был он. Алешенька робко протянул мне букет из орхидей. Мой первый букет, подаренный любимым, я, наверное, тогда стала краснее, чем бардовый занавес, опустившийся так некстати между нами. Лучезарно улыбаясь, он отодвинул край тяжелой бархатной ткани, подходя ко мне, и мы остались наедине, скрытые от сотен любопытных глаз. Алеша был старше меня на пару лет, поэтому мое смущение рассмешило его, но он старался не подавать вида. Он просто протянул мне открытку и сказал: «Я буду ждать твоего ответа».

– Ответа? – переспросила я, встрепенувшись.

– Да, – счастливо засмеялась бабушка, – ведь на открытке он написал, что хочет пригласить меня на свидание. Мое первое свидание! Открытка все еще в шкатулке. Я сохранила ее, как и все, что мне дарил мой ненаглядный!

Я заглянула в шкатулку и увидела на дне бледно-желтую блестящую открытку. Внутри красивым каллиграфическим почерком было написано: «С нетерпением жду нашего первого свидания. Я позвоню, чтобы услышать твое согласие».

«Как смело», – я бережно положила открытку в шкатулку, еще раз взглянув на нежный букетик на открытке, так искусно нарисованный умелой рукой художника.

– Да… Узнав у моей подруги Кати домашний номер моего телефона, он позвонил, чтобы услышать «да», – смеясь, сказала бабушка.

– Как красиво, – я мечтательно закрыла глаза. – Дедушка оказался настоящим романтиком. Вот Денис бы даже не догадался о такой возможности, ему и в голову такое не пришло бы! – Я даже надулась, подумав о его неуклюжих жестах внимания. Денис стал частью моей жизни два года назад, и наши рутинные отношения на корню убили всякие робкие ростки романтики, оставляя голый бетон обыденности. Я была слишком старомодной для нынешнего века, может, потому он охладел…

– Он позвонил… – Голос Елены отвлек меня от грустных размышлений. – Я взяла трубку и потеряла дар речи. Не могла вымолвить ни слова, просто молча стояла и слушала, а внутри бушевал огонь! Лишь когда в трубке раздался смех, я очнулась, но что я пропустила? Собственно, все!

«Привет, – сказал он мне уже в который раз, – ты там?» – «Да», – еле выдавила я из себя.

«Значит, ты согласна, вот и отлично!» – «Я согласна со всем, что ты скажешь!» – кричало все мое существо, но вслух я лишь промямлила снова еле слышное: «Да» – и услышала в трубке тихий смех.

«Я зайду за тобой, скажем, в пять». – «Хорошо», – согласилась я.

«Вот и договорились. Диктуй адрес». – «Какой?» – Глупый вопрос, конечно, мой. Но я не успела опередить его смех.

«Твой адрес, извини, мне не удалось выведать его у твоей подруги». Смеясь, он добавил: «я решил, что ты можешь сама мне его продиктовать, как считаешь?»

«Записывай», я смущенно продиктовала адрес. Я с нетерпением ожидала нашего первого свидания, перебирая свой гардероб вместе с Катей.

– А откуда он знал твою подругу? – спросила я, изнывая от любопытства.

– В том-то и вопрос, – загадочно улыбнулась бабушка. – У Кати был старший брат Петр, и они с Алешей с детства дружили, можно сказать, были не разлей вода. В один прекрасный день я пришла в гости к Кате, опередив его всего на полчаса. Он пришел позже, вот я его и не заметила. Мы с подругой в тот день репетировали этюд, который собирались играть дуэтом. Зато он прекрасно видел меня и слышал мою игру на скрипке, после чего потерял покой и сон, – добавила бабушка. – Однако познакомиться нам удалось лишь спустя три месяца. Все это время твой будущий дедушка исправно ходил в консерваторию на показательные концерты, где однажды состоялся наконец и мой дебют. Так он и приобщился к классической музыке.

С моим любимым Лешенькой я могла оставаться беспомощной, плутающей в зачарованном лесу принцессой, которой требуется надежная защита и твердое плечо храброго и доблестного рыцаря. – Я представила себе картину: Елена, плутая в чаще, не может найти дороги домой, но вот вдали показался силуэт всадника на, разумеется, белом коне. Он спешился и, подхватив уставшую деву, склонившую голову ему на плечо, усадил ее на коня. Вскоре они достигли замка, где зажили долго и счастливо. Да, сказки не мое призвание!

«Несмотря на свой возраст, а это уже второй курс консерватории, я все еще витала в облаках и, по словам мамы, совершенно была неприспособленна к жизни. Алеша, в отличие от меня, определил для себя цели далеко на …дцать лет вперед и шел строго намеченным путем к претворению их в жизнь.

Но недаром говорится, что противоположности найдут друг друга, – бабушка снова улыбнулась. Мне стало тепло на душе при мысли о том, что она улыбается, и в этом есть и моя заслуга. – Вот мы и нашлись», – закончила она свой рассказ.

Внезапно по стеклу забарабанил дождь, мы обе вздрогнули и посмотрели в окно. С минуту Елена молчала, затем вдруг промолвила: «Она плачет вместе с моим сердцем». Я не нашлась, что ответить. Казалось, откуда-то издалека, а может, из самого прошлого, раздавались звуки музыки. Смычок парил, едва касаясь струн. Очертания зала, публика ловит каждое движение музыканта, стараясь не дышать, чтобы не нарушить робкое волшебство, пробуждающее в сердце и душе каждого трепетные ростки надежды и любви. Вот смолкли последние аккорды, зал, словно очнувшись от пленительных чар, взорвался овациями. Но по-настоящему Елена начала принимать аплодисменты лишь, когда исполняла собственные сочинения.

– Моя любовь окрылила меня, подарила мне неиссякаемый источник вдохновения. Мой ненаглядный друг, мой Лешенька, стал моей музой, я написала много этюдов, колыбельных, пару десятков рондо, – но каждый раз, заканчивая очередное произведение, я, словно ревностный критик, искала в нем изъяны, все они казались мне неидеальными, хотя мой учитель была иного мнения.

Она постоянно записывала меня на различные конкурсы и выступления молодых композиторов. Не без удовольствия она сообщала всем вокруг, что оное юное дарование взращено ее неусыпными заботами и хлопотами. Тем не менее, я уважала ее мнение, она помогала мне совершенствовать мастерство, а греться в лучах славы желает каждый, и, если есть малейший намек на одаренность, то почему бы ни использовать его на общее благо.

Зазвонил телефон, я взяла трубку. Тревожный голос мамы спрашивал, когда меня ждать домой. Удивительно, как трепетно она продолжает заботиться обо мне и Ларисе, хотя мы оставили далеко позади рубеж беззаботного детства. Глянув на часы, я поняла, почему она так волнуется, время действительно стремительно улетало. Елена тоже заволновалась, что я так засиделась.

– Я буду тебя ждать завтра, – с надеждой сказала бабушка, сжимая мою руку.

– Я обязательно приду, – пообещала я и на прощание поцеловала ее в щеку. – Оставить дневник?

– Возьми, прочтешь дома, самое важное не в нем. Оно здесь, – Елена коснулась сердца. – Моя память и любовь, все чувства к самым близким людям впитались каждой клеточкой сердца. Ступай, не станем заставлять Свету волноваться, но я буду ждать тебя.