Приказ босса любить

Глава 4

Скоростной приватный лифт с персональным биометрическим доступом поднимался на пятьдесят второй этаж почти бесшумно. Только едва уловимый гул мощных магнитных лебедок да легкое закладывание в ушах напоминали о стремительном наборе высоты.

Створки разошлись в стороны. Мирослава замерла на пороге, невольно задержав дыхание.

Лифт открывался прямо в грандиозный двухуровневый холл пентхауса площадью более шестисот квадратных метров. Холодное величие пространства ошеломляло. Пол был выложен плитами полированного черного гранита Nero Marquina, отражавшего редкие янтарные софиты. Вдоль всей внешней стены тянулись колоссальные восьмиметровые витражи от пола до потолка.

За этим стеклом лежала бездна.

Ночной мегаполис на высоте двухсот метров казался гигантской чашей, до краев наполненной расплавленным золотом и неоновыми искрами. Нити автомобильных фар на магистралях сплетались в светящиеся спирали, темная гладь реки отражала огни набережных, а над головой клубились низкие грозовые тучи.

Мирослава сделала несмелый шаг вперед. Без обуви, ступая по черному камню в разорванных чулках, она ожидала почувствовать ледяной холод, но гранит оказался ласково теплым — встроенный подогрев мягко согревал озябшую ступню.

Руслан аккуратно опустил ее потертый кожаный саквояж на дубовую консоль у входа.

— Свободен, Руслан. До утра, — не оборачиваясь, бросил Беркут.

— Доброй ночи, Глеб Сергеевич.

Начальник охраны коротко склонил голову, бесшумно шагнул в кабину лифта, и двери сомкнулись с едва слышным шипением пневматики. Они остались одни.

В огромном, пустом пространстве пентхауса повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием газового пламени в камине из рваного сланца, встроенном в центральную стену.

Беркут сбросил тяжелое кашемировое пальто прямо на низкую гранитную банкетку. Его движения были ленивыми, плавными — повадки сытого хищника в своем неприступном логове. Он подошел к барному острову из полупрозрачного кварцита с мягкой подсветкой, достал из холодильника запотевший графин с ледяной водой и наполнил широкий стакан.

Сделал несколько долгих глотков, запрокинув голову, и оставил стакан на стойке. Мирослава невольно проследила за тем, как двигается его мускулистая шея с выступающим кадыком. Затем Беркут повернулся к ней, скрестив руки на груди и оперевшись бедром о кварцитовую стойку.

Взгляд его штормовых серых глаз медленно, с тягучей неторопливостью скользнул по ее фигуре: от растрепанных темно-каштановых локонов к расстегнутому вороту молочной шелковой блузки, тонкой талии в графитовой юбке и вниз — к разбитому колену с пластырем и босым ступням на зеркальном граните.

Мирослава инстинктивно обхватила себя за плечи в защитном жесте. Щеки обожгло стыдливым румянцем: контраст между ее потрепанным видом и подавляющим великолепием этих чертогов резал по живому.

— Ты стоишь так, будто ждешь расстрела, Ямпольская, — насмешливо произнес Беркут. — Расслабься. Я не бросаюсь на женщин в прихожих. У меня достаточно терпения, чтобы дождаться момента, когда ты сама захочешь сделать шаг навстречу.

— Я никогда не захочу этого, Глеб Сергеевич, — ее голос прозвучал тихо, но с железной убежденностью. — Я здесь только ради Алисы. И только на условиях контракта.

— Контракт так контракт, — он холодно усмехнулся и отодвинул стакан к графину. — Тогда слушай правила этого дома, птичка. Запоминай с первого раза. Повторять дважды я не приучен.

Он оттолкнулся от стойки и неторопливо направился к ней, нависая всей своей двухметровой громадой.

— Правило первое: ты не покидаешь территорию башни без моего прямого разрешения и личного сопровождения Руслана. Никаких прогулок в одиночку. Все, что тебе потребуется — одежда, косметика, книги — закажешь через консьерж-сервис. Любой каприз доставят за полчаса. Но за пределы периметра — ни шага. Коваль бешеный пес. И если ты попадешься его людям снова — вытаскивать во второй раз я не стану.

Мирослава сжала зубы, сдерживая протест:

— Я поняла. Второе правило?

— Выданный титановый телефон всегда находится при тебе. Ты отвечаешь с первого гудка в любое время суток. Если я звоню — бросаешь все дела и снимаешь трубку. Задержка ответа карается жесткими санкциями вплоть до домашнего ареста без права пользования интернетом.

— А третье?

— Днем в офисе ты остаешься моим референтом: готовишь отчеты, фильтруешь звонки, ведешь протоколы встреч. Вечером — ты моя официальная женщина. Ты сопровождаешь меня на всех раутах, благотворительных приемах и деловых ужинах. Улыбаешься тем, кому улыбаюсь я, и держишь меня за руку перед камерами репортеров. Выглядишь безупречно, дорого и недосягаемо для других мужчин.

— Кукла на поводке, — горько бросила она.

— Залог, — жестко поправил он. — Залог ценой в тридцать миллионов рублей и жизнь твоей сестры. Вопросы есть?

— А если я завтра утром соберу саквояж и скажу, что с меня хватит?

Беркут сделал полшага вперед. Дистанция между ними растаяла.

Его мускулистое тело излучало тяжелый жар. Запах вирджинского табака, терпкого черного перца и кедра заполнил ее легкие, заставляя голову кружиться. Мирослава замерла, боясь шелохнуться, чувствуя, как его дыхание касается ее лба.

Глеб медленно поднял правую руку.

Его широкая ладонь — горячая, шершавая, с плотными мозолями бойца — коснулась ее подбородка. Пальцы заставили Мирославу чуть приподнять лицо. Большой палец неторопливо очертил контур напряженной челюсти, скользнул к трепещущей на шее жилке пульса и поднялся к мочке уха.

По телу девушки прокатилась острая, обжигающая волна. Внизу живота сладко и тяжело потянуло, колени предательски ослабли, дыхание сбилось на судорожный полувздох.

Беркут склонился ниже. Его губы замерли в полусантиметре от ее приоткрытого рта:

— Ты уйдешь отсюда только тогда, когда я сам открою перед тобой эти двери, птичка, — прошептал он ей прямо в губы низким баритоном, от которого по позвоночнику побежали электрические разряды. — И ни одной секундой раньше. Ты сама назвала свою цену. Я заплатил сполна. И я намерен получить с этой сделки максимум дивидендов.

Он не стал целовать ее, хотя одно легкое движение решило бы всё. Он лишь упивался ее растерянностью, сбитым ритмом сердца и гордой дрожью в глазах.

Затем Беркут плавно опустил руку, разрывая контакт. Мирославу качнуло от внезапной пустоты.

Глеб повернулся и указал на парящую галерею второго яруса, куда вела лестница из каленого стекла:

— Твоя спальня на втором уровне, слева. Собственная ванная комната, гардеробная и выход на террасу. Все необходимое для первой ночи найдешь в шкафу. Завтра утром приедут стилисты с новым гардеробом.

Он сделал паузу, повернув к ней жесткий профиль с темной щетиной:

— Моя спальня — прямо напротив, через стеклянную галерею. И запомни самое главное правило этого дома, Мирослава. Я категорически не терплю закрытых на замок дверей. Попробуешь запереться изнутри — Руслан снесет замок монтировкой, а остаток ночи ты проведешь в моей постели. Ты меня поняла?

— Поняла, — выдавила она пересохшими губами, оглядываясь на оставленный у входа саквояж.

Мирослава забрала саквояж с консоли и, хромая, поднялась по стеклянным ступеням.

Поднявшись на галерею, она толкнула тяжелую дверь из матового дымчатого стекла.

В спальне царил мягкий сумрак. Колоссальных размеров кровать King-size под угольно-черным шелковым покрывалом занимала центр комнаты. За панорамным витражом мерцали огни спящей Москвы. На прикроватной тумбе стоял хрустальный графин с водой, а в воздухе тонко пахло белым сандалом.

Мирослава вошла, поставила саквояж на пол и медленно прикрыла за собой дверь.

Она взялась за латунную задвижку замка. Пальцы коснулись холодного металла. Рука дрогнула. Перед внутренним взором встали ледяные серые глаза Беркута и его предупреждение: «Попробуешь запереться — проведешь остаток ночи в моей постели».

Она бессильно разжала пальцы, оставляя защелку открытой, а саму дверь — притворенной на пару сантиметров.

И в этот миг из темного, пустого холла внизу донесся сухой, отчетливый звук.

Металлический щелчок колесика кремневой зажигалки Zippo.

В узкой щели приоткрытой двери на секунду вспыхнул крошечный желтый язычок огня. В его свете четко проступили хищные черты Глеба Беркута: резкая челюсть, темная щетина и штормовые глаза, устремленные на ее дверь. Он глубоко затянулся сигариллой, кончик которой тлел багровым углем во тьме, и выпустил вверх струю горького дыма.

Он стоял там. Наблюдал. Контролировал каждый ее вздох.

Золотая клетка захлопнулась наглухо.

Глава 5

Тяжелый, свинцовый рассвет медленно вползал в панорамные стекла пятьдесят второго этажа, разрезая густой полумрак огромной спальни. На такой заоблачной высоте утро не имело привычных звуков живого города: внизу осталась земля с дребезжащими трамваями, ревом моторов и серым смогом проспектов. Здесь, под самым небом делового квартала, стояла плотная, давящая тишина. Сквозь нее пробивался лишь ровный шелест климатической системы, нагнетавшей в комнату стерильный воздух с тонкой нотой озона и сухого можжевельника.

Мирослава открыла глаза и долго лежала неподвижно, глядя в высокий темный потолок со скрытой мягкой подсветкой.

Каждая мышца ее тела ныла тупой, изматывающей болью. В памяти вспыхивали кошмарные кадры минувшей ночи: сырой бетон подземного паркинга башни «Беркут Плаза», черная туша внедорожника без номеров, вонь перегара громилы Коваля, зажавшего ей рот перчаткой... И затем — рев мотора «Майбаха», визг тормозов, удар бампера в жесть и тяжелая поступь Глеба Беркута. Человек, на которого она работала личным помощником полгода, считая его безупречной гранитной машиной, вчера за пару секунд превратился в безжалостного хищника. Он сломал сустав бандиту голыми руками, впечатал второго в колонну, а потом легко поднял ее, дрожащую и босую, на руки и унес в свой личный лифт.

А затем последовал ледяной ультиматум в кабинете на пятидесятом этаже: двадцать миллионов долга сбежавшего отчима, выкупленные расписки, угроза продажи семнадцатилетней Алисы в подпольный притон и жесткий приговор: «Статус женщины Беркута без обязательств. Ты переезжаешь ко мне в пентхаус. Месяц под моей крышей — пока я не сотру Коваля в пыль».

Мирослава медленно повернула голову на подушке.

Она лежала на циклопической кровати под графитовым одеялом из матового итальянского сатина. Все вокруг кричало о запредельной роскоши: панели из темного дымчатого дуба, прикроватные консоли из лабрадорита, раздвижные гардеробные двери из бронзового стекла. На прикроватной тумбе лежал тяжелый матовый брусок нового титанового смартфона с защищенным каналом связи — взамен ее старого телефона, который Беркут без колебаний разломал пополам в ее спальне.

А в углу комнаты возле стеклянной двери сиротливо приткнулся ее единственный багаж: потертый кожаный саквояж с тугой латунной молнией — все, что она вчера успела собрать в родительской квартире.

В тишине комнаты раздался короткий электронный зуммер.

После короткого стука повернулась дверная ручка. Дверь плавно отворилась, и в спальню мягкой походкой вошла женщина лет сорока с идеально уложенным платиновым каре, в узкой юбке-карандаше и на шпильках, цокавших по паркету. Следом двое молодых ассистенток в одинаковых черных костюмах и белых нитяных перчатках вкатили на резиновых колесиках хромированные передвижные рейлы.

Вешала плотно были забиты вещами. На тонких деревянных вешалках струились платья из легкого кашемира дымчато-серых, пудровых и молочных оттенков, блузы из матового шелка, шерстяные жакеты с ручной обметкой петель, мягкие палаццо. Снизу стояли ряды обувных коробок с логотипами миланских мастерских, а на бархатном лотке лежали сложенные стопками комплекты тончайшего шелкового белья пудровых тонов.

Мирослава мгновенно подобрала ноги, натягивая сатиновое одеяло до подбородка. В ее карих глазах с золотистыми искрами вспыхнула яростная настороженность.

— Доброе утро, Мирослава Дмитриевна, — произнесла женщина с безупречно вышколенной улыбкой. — Меня зовут Инга. Я руковожу студией персонального стиля. Глеб Сергеевич отдал прямое распоряжение укомплектовать вашу дневную капсулу до восьми утра. Нам необходимо сверить мерки и провести примерку базовых комплектов.

Инга сделала шаг вперед, доставая узкую шелковую сантиметровую ленту.

Мирослава рывком откинула одеяло и поднялась с кровати во весь рост.

Перед сном она переоделась в домашнюю футболку и узкие спортивные легинсы. Босые ступни обожгло холодом дубового пола. Не обращая внимания на застывших женщин, Мирослава подошла к саквояжу, расстегнула заедающую молнию и достала старые синие джинсы и темно-зеленый свитер крупной вязки с вытянутыми рукавами. Сняла легинсы, натянула джинсы, защелкнула медную пуговицу, через голову надела свитер и встала между рейлами и кроватью, скрестив руки на груди.

— Заберите это все и убирайтесь, — ее голос прозвучал глухо, но отчетливо, с вибрирующей стальной жилой. — Немедленно.

Инга даже бровью не повела:

— Мирослава Дмитриевна, вы не вполне понимаете ситуацию. Глеб Сергеевич лично утвердил цветовую гамму и фактуры. Это Loro Piana и Brunello Cucinelli. Спокойный минимализм, приличествующий женщине его круга. Пожалуйста, снимите этот свитер. Мне нужно снять точный объем плечевого пояса и длину спины.

— Я сказала: пошли вон! — Мирослава шагнула вперед, сжимая пальцы в кулаки до побелевших костяшек. — Я не комнатная болонка вашего босса и не кукла, которую можно наряжать в шелка по свистку! Мой контракт с Беркутом — вынужденная сделка ради спасения сестры, а не продажа в гарем! У меня есть своя одежда, купленная на заработанные деньги. Я не притронусь к вещам, купленным за его подачки!

Ассистентки испуганно переглянулись и вжали головы в плечи. Инга сухо поджала губы, достала телефон и набрала номер:

— Глеб Сергеевич. Препятствие при формировании гардероба. Клиентка срывает примерку.

Она не успела договорить.

В глубине коридора раздались тяжелые, размеренные шаги. Этот шаг Мирослава выучила за полгода работы: так ходил только один человек — хищник высшей категории, чье появление мгновенно заставляло людей вжиматься в стены.

Дверной проем заполнила массивная фигура Беркута.

Глеб стоял на пороге, заложив руку в карман темно-серых брюк. Белая сорочка с расстегнутым воротом обнажала основание мощной шеи с вздувшейся жилой, рукава были закатаны до предплечий, открывая плотные мышцы. На скуле мужчины темнела аккуратная щетина, а серые глаза оттенка штормовой волны смотрели тяжело, насквозь. Запах его крепкого табака, кедровой смолы и свежемолотого черного перца мгновенно вытеснил синтетическую отдушку парфюма.

Взгляд Беркута скользнул по испуганным помощницам, по вешалам с кашемиром и остановился на Мирославе — растрепанной, в растянутом зеленом свитере, с пылающим лицом и сжатыми кулаками.

— Оставьте нас, — негромко произнес Глеб.

Инга и помощницы мгновенно растворились в воздухе, выкатив за собой один из рейлов и прикрыв дверь.

Мирослава осталась стоять посреди спальни, часто дыша:

— Вы не посмеете, — хрипло выговорила она. — Вы можете держать меня в этой стеклянной клетке, можете приставить ко мне конвой, но вы не заставите меня носить ваши тряпки! Я архитектор, а не ваша содержанка! Я требую оставить мне право одеваться так, как я считаю нужным!

Беркут не ответил. Неторопливо подошел к углу комнаты, где лежал ее старый кожаный саквояж. Подцепил ручку двумя пальцами, словно пакет с бытовым сором, и развернулся в сторону лифтового холла.

— Что вы делаете?! — Мирослава метнулась за ним. — Положите на место! Не смейте!

Она выбежала в холл. Беркут уже стоял у боковой сервисной панели возле шахты лифта. Его палец коснулся сенсора. Стальные створки технического люка с шипением разошлись в стороны, открывая глубокий колодец служебного мусоросборника башни. Из темного зева потянуло сухим пыльным воздухом.

Глеб занес саквояж над бездной и разжал пальцы.

Баул со свистом сквозняка ухнул в темноту. Сенсор моргнул алым диодом, стальные створки с металлическим лязгом сомкнулись обратно.

— Твои обноски отправятся в печь, Мирослава. — Беркут повернулся и встал между ней и закрытым люком. — Женщина, которая живет под моей крышей и носит статус моей спутницы, не будет ходить в обносках. Этот хлам отправят на утилизацию. И твоя прежняя нищенская жизнь — вместе с ним.

Внутри Мирославы словно сорвало тугой металлический трос.

— Ты чудовище! — выкрикнула она, теряя остатки разума. — Там были мамины альбомы! Мои студенческие дипломы, эскизы реставрации фресок, которые я чертила по ночам три года! Ты уничтожил мою память! Ненавижу тебя!

Она бросилась на него вслепую. С размаху ударила кулаками в его твердую грудь. Удар пришелся в плотный батист сорочки, но Беркут даже не покачнулся. Мирослава ударила снова, вцепилась пальцами в ворот его рубашки, сминая ткань, отрывая перламутровую пуговицу. Слезы ярости и бессилия застилали глаза:

— Ненавижу! Будь ты проклят со своими миллионами!

В глазах Беркута вспыхнула опасная тьма.

Широкая, шершавая ладонь Глеба железным кольцом сомкнулась вокруг ее тонких запястий, скручивая их вместе. Одним сокрушительным рывком он притянул ее к себе, вжимая кисти девушки в собственную грудную клетку.

Мирославу припечатало к его телу. Сквозь ткань рубашки она ощутила бешеный, раскаленный стук его сердца и литой жар грудных мышц. Ее бедра оказались прижаты к его ногам, запах табака, кедра и нагретой кожи заполнил легкие, лишая возможности вдохнуть.

Глеб наклонился к ее лицу так близко, что его щетина оцарапала кожу ее виска:

— Заткнись, Мира. И слушай меня внимательно.

Его пальцы на ее запястьях сжались чуть сильнее, заставляя ее вскрикнуть от тугой боли.

— Все твои дипломы, чертежи, фотографии матери и серебряный кулон Руслан утром, до твоего пробуждения, вынул из саквояжа и положил в мой кабинетный сейф. Руслан отдаст их тебе по первому требованию.

Мирослава замерла, широко распахнув влажные карие глаза:

— Ты... спрятал их?

— Я спас их от твоей глупости, — отрезал Глеб, не ослабляя стальной хватки. Его взгляд впился в ее вздрагивающие губы с тяжелым вниманием. — А теперь прекрати эту детскую истерику. Вернись в спальню. Надень светло-серое кашемировое платье. И через пять минут выйди на кухню. Если заставишь меня ждать — я лично вернусь в комнату, сорву этот зеленый мешок собственными руками и одену тебя сам. Ты меня поняла, птичка?

Он наклонил голову, и его жесткие губы мазнули по ее пылающей щеке возле самого уха. От этого мимолетного касания по позвоночнику Мирославы пробежал раскаленный разряд, ударивший под колени. Дыхание перехватило.

Беркут резко разжал пальцы.

Мирослава отшатнулась к мраморной стене, тяжело хватая ртом воздух. Запястья пылали белыми полосами от его пальцев.

Глеб оправил ворот, глядя на нее в упор:

— Время пошло, Мирослава. Пять минут.

Глава 6

Светло-серый кашемир струился по телу с мягкой, вкрадчивой податливостью дорогой ткани. Платье сидело безупречно: закрытый круглый ворот целомудренно прятал ключицы, узкие рукава плотно обтягивали запястья, на которых еще багровели следы пальцев Беркута, а струящийся подол мягко облегал бедра и опускался чуть ниже колен.