Не любовница

5

Михаил

Идти домой не хотелось совершенно, в последнее время там стало совсем невыносимо. Но он сам дал Лере от ворот поворот, рассердившись на её неурочное появление в его офисе, хотя накануне предупреждал, что будет занят. Таких финтов Михаил не любил — очень хорошо понимал, к чему они в итоге приводят, поэтому предпочитал расставаться сразу, «не дожидаясь перитонитов».

А может, поехать в гостиницу и остаться там на ночь? Нет, тоже не выход. У Маши в последнее время и так появилось слишком много вопросов к ним с женой, ни к чему усугублять. Значит, домой.

На машине до квартиры, где Михаил жил со своей семьёй уже почти десять лет, было не дольше получаса, но он немного растянул это время, заехав в магазин и на заправку. Побросал в пакет какие-то мелочи и вернулся в машину.

Возле подъезда ещё немного постоял, точнее, посидел в автомобиле, глядя на разыгравшуюся метель и думая о том, когда и в какой период жизни совершил фатальную ошибку. Когда женился на Тане? Или когда простил её в первый раз? Или во второй? И что бы было, если бы он всё-таки принял решение разводиться? Может, так было бы лучше? Нет, вряд ли. Ему — возможно, но детям — точно нет.

Михаил, захватив пакет с покупками, поднялся на десятый этаж и позвонил в дверь своей квартиры.

— Папка, папочка! — раздался истошный визг, когда дверь распахнулась, и на его шее сразу повисла Маша — младшая дочь. Он ласково обнял её, поцеловал в щёку и отстранился, вздыхая — в последние несколько месяцев его любимая девочка стремительно набирала вес, и он прекрасно понимал почему, но что с этим делать, не представлял. — Как хорошо, что ты вернулся, а мама как раз ужин готовит!

Ужин от Тани Михаилу был и даром не нужен, но он старался не огорчать Машу. Они с женой и так уже испортили ей всё, что только могли испортить.

— Это замечательно, я голодный, — сказал Михаил, погладив дочку по голове. Через два месяца ей исполнялось двенадцать, и она постепенно превращалась в подростка. К сожалению, не угловатого, а очень пухленького, расплывшегося, как тесто на дрожжах. — А Юра где?

— Ой, где-то. — Маша поморщилась и махнула рукой в непонятную сторону. — Ещё не вернулся после занятий.

За сына можно было не волноваться — Юра, несмотря на свои семнадцать, рос парнем редкого благоразумия, явно не в маму пошёл. Но Михаил на всякий случай всё равно написал сыну в мессенджер, поинтересовался, где он и что делает, — раз уж жена не соизволила, судя по словам Маши. И пока Михаил мыл руки и переодевался, пришёл ответ.

«У Генки день рождения, мы в кафе забурились. Всё ок, приду через пару часов».

Михаил кивнул и не стал писать никаких наставлений, сыну он доверял и знал, что пить и курить недозволенное Юра не будет. Таня бы непременно выдала целый список требований — ещё и по этой причине у сына последние пару лет были с ней напряжённые отношения. Тормозить на поворотах жена не умела никогда.

Переодевшись в домашнее, Михаил вышел из своей спальни и направился в сторону кухни, откуда пахло жареной курицей и чем-то ещё. Правда, запах не вызывал аппетита — скорее всего, это было что-то психологическое, ведь Михаил знал, что готовила жена. Почти двадцать лет не готовила, а последний год вот начала. Михаил прекрасно понимал зачем, но это казалось настолько нелепым, что он никак не мог поверить в подобное.

На просторной, светлой и уютной кухне, украшенной новогодними игрушками и мишурой, сидели жена и дочь. Маша наворачивала из глубокой тарелки жареную картошку, которую ей было категорически нельзя, а Таня с умилением на это смотрела. Перед ней тоже стояла тарелка, но не с картошкой, а с каким-то салатом.

— Миша, — жена заискивающе улыбнулась, когда он вошёл на кухню и тяжело вздохнул, нахмурившись при виде ужина дочери, — привет! Как ты вовремя! Садись, я сейчас наложу тебе покушать.

— Поесть, — поправил её Михаил, усаживаясь рядом с Машей. — Правильно говорить «поесть».

— Ой, не нуди, — отмахнулась Таня, отпорхнув к плите. Он проводил взглядом её ладную и точёную фигуру — несмотря на свои почти сорок, выглядела жена шикарно. Особенно грудь, но с ней-то как раз было понятно: пластические хирурги и из ушей спаниеля способны сделать две пирамидки. Однако не всё во внешности Тани было торжеством современной медицины, далеко не всё. Стройность, плоский живот, округлая задница, длинные идеальные ноги — всё это было результатом трудов самой жены Михаила. Ухаживать за собой она обожала, это была её единственная работа все годы их совместной жизни. И он бы не возражал, если бы…

Таня, пригладив короткие аккуратно уложенные светлые волосы ладонью, подхватила две тарелки и поставила их перед Михаилом. Принесла приборы, налила в бокал что-то ярко-алое и радостно возвестила, изображая из себя счастливую супружницу:

— Вот! Жареная картошка, курица с грибным соусом, салат с красной фасолью и морс. Приятного аппетита, Мишенька.

Выглядело всё прекрасно, да Михаил и признавал, что жена, несмотря на то что начала готовить всего год назад, успела стать хорошей хозяйкой. Она и кухарку уволила, стала сама кашеварить, и постоянно ставила ему под нос то одно, то другое. Даже торты пекла.

Это была наглядная демонстрация поговорки «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок», но Михаил бы предпочёл, чтобы ничего подобного Таня не предпринимала. На месте сердца у него давно была дыра, воронка, как после ядерного взрыва, и любые попытки жены наладить несуществующие отношения вызывали у Михаила изжогу. Хотя он исправно ел всё, что она готовила, особенно если кормили его в присутствии Маши.

Год назад Таня, предъявляя ему очередные претензии, умудрилась проорать на весь дом: «Ты так себя ведёшь, потому что Маша — не твоя дочь!», и дети — и Юра, и Маша, — конечно, услышали. Сын с тех пор избегал контактов с матерью, разговаривая только по мере необходимости, а Маша… С ней было сложнее всего.

— Ешь, папочка, — дочь ласково погладила Михаила по плечу, и он покорно начал есть, почти не ощущая вкуса.

Раньше Михаил, несмотря на все трудности и неприятности, ни разу не ощущал себя по уши в дерьме, но последний год это чувство преследовало его с завидной постоянностью…

6

Около десяти часов вечера Маша начала зевать, и Михаил отправил её в ванную — умываться и ложиться спать. Сам он всё пытался доесть десерт — какой-то ягодный пудинг — и, воспользовавшись предлогом «проводить дочь до детской», сбежал с кухни, пока Таня смотрела телевизор — там показывали очередной сериал про любовь Золушки и Принца, то есть олигарха и простой девушки.

Михаил дошёл до комнаты дочери — квартира у них была двухэтажная, и все спальни, кроме его собственной, были на втором этаже — и серьёзно произнёс, когда они с Машей остановились возле двери и дочка на мгновение закрыла рот, перестав щебетать про свои школьные дела:

— Машунь, поговорить нужно.

Она тут же нахмурилась и напряглась, наклонила голову, глядя на Михаила, словно побитая собачка, и у него сразу сжалось сердце. Бедный, бедный его ребёнок…

— Ты же помнишь, что тебе сказал эндокринолог? И какую она диету прописала? Жареная картошка в неё не вписывается, Машунь, — продолжил Михаил, стараясь, чтобы голос не звучал слишком уж строго. — Пожалуйста, постарайся больше так не делать. Не ешь то, что нельзя.

— Но её же мама жарила… — протянула дочь, шмыгнув носом. — Как так — она жарила, а я есть не буду?

— Мама сама ведь её не ела, разве ты не заметила?

— У мамы фигура, — возразила Маша и вдруг добавила такое, отчего Михаил в буквальном смысле остолбенел: — Ей надо тебя обольщать, а мне фигура зачем?

Несколько мгновений он стоял, пытаясь осознать услышанное, а после, погасив вспыхнувшее раздражение, как можно спокойнее сказал:

— Фигура нужна всем, Маш. И маме, и Юре, и мне, и тебе. Поэтому давай без картошки, хорошо? И не только. Постарайся вообще не есть то, о чём говорила Галина Ивановна на приёме. Иначе потом будет хуже, ты же знаешь.

Маша тяжело вздохнула, но кивнула. Правда, Михаил понимал, что она вряд ли послушается, и вовсе не потому что упрямая или не хочет похудеть — едой ребёнок снимал постоянный стресс. Кроме того, еда заменяла Маше любовь, которую она недополучала от родителей. Нет, по отдельности и Михаил, и Таня любили её, но любить вместе не получалось. И у Маши, несмотря на то что она вроде бы жила в полной семье — по крайней мере по документам, — на деле её не было.

Из-за этого девочка и ела всё подряд. Периодически, получив очередное увещевание от Михаила, останавливалась, но потом опять…

— Ладно, пап, — сказала Маша грустно и смиренно. — Я пойду спать, да?

— Иди, — он поцеловал дочку в щёку, подождал, пока она скроется в своей комнате, и быстро пошёл обратно на кухню.

Таня по-прежнему сидела за столом и смотрела телевизор. Перед ней на пустом столе — все тарелки уже мылись в посудомойке — стояла только чашка кофе. Таня всегда пила кофе не с утра, а на ночь. Некрепкий кофе со сливками и ореховым сиропом вместо сахара. У Михаила запах орехового сиропа давно и накрепко ассоциировался с женой, и поэтому он его терпеть не мог.

— Тань, объясни мне, — сказал Михаил негромко, садясь напротив супруги. Она оторвалась от созерцания сериала и посмотрела на мужа с недоумением. — Какого х** я слышу из уст дочери фразу: «Маме надо тебя обольщать, а мне фигура зачем?»

Лицо Тани испуганно вытянулось, и она выдохнула:

— Ой, Мишенька…

— Да не называй ты меня так, — отрезал Михаил так же тихо, опасаясь, что Маша может подслушивать — подобное уже бывало. — И прошу тебя, разговаривай со своими подружками не по громкой связи. Ну не первый раз уже эта хрень! Я ещё не успел отойти от её вопроса, что такое «куни», а тут это.

— Да ладно тебе, Миш, — Таня досадливо поморщилась, но, как обычно и бывало, вину свою признавать не спешила. Эту черту Михаил в ней особенно не любил. Практически никогда и ни при каких обстоятельствах Таня не винилась, и уж тем более не просила прощения. За всю совместную жизнь он слышал от неё слово «извини» только два раза, но при таких обстоятельствах, когда одного «извини» уже недостаточно. — Подумаешь, сморозила Машуня глупость. Да она это всё завтра забудет.

— Ты в этом уверена? Я вот нет.

— Забудет-забудет, — махнула рукой жена. — Не бери в голову.

Скрипнув зубами, Михаил процедил:

— И ещё. Отдельно прошу — не готовь ты ничего, что Маше нельзя. Сколько можно? Её за год разнесло, как на дрожжах. А ты картошку жареную, на прошлой неделе пончики…

— Маше хотелось попробовать приготовить донаты. Ладно тебе, зачем так строго? Я решила баловать её раз в неделю, не чаще.

— Тань, — он вздохнул, пытаясь в очередной раз унять раздражение, — баловать можно, когда есть какой-то результат. А у Маши никакого результата, она толстеет с каждым днём. Ты её когда к психологу поведёшь?

— Она не хочет к психологу, — вновь поморщилась супруга, — и я не хочу, чтобы какая-то незнакомая тётка задавала ей личные вопросы. Это травмирует, а Маша и так переживает. Знаешь, что лучше сделать? Возьми отпуск, и давай поедем отдыхать все вместе. Тем более что у детей скоро каникулы. И вообще, — Таня нагнулась, попыталась взять мужа за руку, но он убрал ладонь со стола, — перестань морозиться. Надо налаживать отношения, у нас же дети, в конце концов! Почему ты меня отталкиваешь?

Таня начала повышать голос, и Михаил, цыкнув на неё, встал.

— Налаживать можно то, что существует, а наши отношения давно канули в лету, — сказал он устало и, не дожидаясь ответа, вышел из кухни. Услышал негромкий хлопок входной двери, прошёл дальше по коридору и кивнул, увидев сына. Юра как раз снимал заснеженную шапку, и его длинноватые светлые волосы ореолом рассыпались вокруг головы, скрывая чуть острые уши. Маша за них даже дразнила брата эльфом.

— Привет, пап, — улыбнулся сын, стягивая сапоги. — А мама где, на кухне?

— Да.

— А, — Юра кивнул и, отвернувшись к шкафу, чтобы повесить куртку, еле слышно пробормотал: — Тогда я туда не пойду…

Михаил вздохнул, но промолчал. Если на Машу он ещё как-то мог повлиять, то объяснять почти взрослому Юре, что нельзя постоянно избегать общения с матерью, было бесполезно. Сын был весь в него — упёртый как баран.

И что делать с детьми в этой ситуации, было абсолютно не понятно.

7

Оксана

Мысли о поведении бывшего мужа быстро покинули её голову, и уже на следующее утро, придя на работу, Оксана и думать забыла о Коле. Ещё и поэтому Алмазов устраивал её в качестве начальника: с ним было невозможно филонить и рассуждать о чём-то постороннем, спуску шеф не давал и постоянно требовал то одно, то другое. Через Оксану проходило огромное количество документов, которые нужно было не только относить Михаилу Борисовичу на подпись, но и разбираться в них, регистрировать, кое-что копировать и ни в коем случае не терять. Оксана вела расписание шефа — планировала встречи и совещания, переносила их в случае непредвиденных обстоятельств, — отвечала на звонки партнёров, при этом держа в голове, что и кому следует или не следует говорить. Иногда Алмазов брал её с собой на важные встречи, особенно если встречался с немцами — сам он отлично знал только английский, а вот Оксана лучше говорила по-немецки. Училась когда-то в немецкой школе, потом и в институте язык подтягивала. И не зря, как оказалось. После развода Оксана больше не могла работать дизайнером или даже просто рисовать — как отрезало, — зато переводчик-синхронист из неё получился неплохой, а потом и секретарём получилось устроиться. Правда, со своего первого рабочего места в этом качестве Оксана сбежала, сверкая пятками, но со вторым удачно получилось. Алмазов хоть и был кобелём, но по отношению к ней вёл себя корректно и уважительно, называл по имени-отчеству и никогда не орал, как предыдущий шеф. Поэтому в рабочем плане Оксана относилась к Михаилу Борисовичу хорошо, но вот его человеческие качества прочно поселили в её душе брезгливость. Типичный изменник, предатель и кобель.

Нынешним утром шеф пребывал в особенно мрачном настроении, и Оксана приготовилась ловить его придирки по любому поводу. Да, голос Алмазов никогда не повышал, но опустить умел и без этого.

Оксана сварила привычный крепкий кофе, добавила сахар, положила на поднос капсулу порционных сливок, ложку и отправилась к шефу в кабинет. Алмазов, похожий на предгрозовую тучу в своём тёмно-синем костюме с серым галстуком, сидел за столом и, хмурясь, рассматривал какие-то бумажки. Оксана не приглядывалась, просто снимала с подноса всё, что принесла, и раскладывала перед шефом, когда он вдруг произнёс:

— Оксана Валерьевна, а посмотрите-ка это вы, — и придвинул к ней свои бумажки, да так стремительно, что задел ими блюдце, чашка с кофе покачнулась, и напиток частично вылился на стол и эти самые бумажки. — Ох, извините, — поморщился Алмазов, вместо того чтобы рассердиться, — я совсем забыл про кофе.

Шеф отставил чашку в сторону и прежде, чем Оксана успела что-то сообразить, достал из верхнего ящика упаковку влажных салфеток. Сам вытер стол, промокнул бумаги, а затем вновь придвинул их Оксане:

— Посмотрите.

Она удивлённо взяла в руки предлагаемое и подняла брови, поняв, что это…

— Логотипы?..

— Эскизы логотипов, — кивнул Алмазов. — Я не знаю, что с этим делать. Я как-то совсем не художник и не разбираюсь в подобном. Мне ничего не нравится, но я не знаю, как объяснить этим дуракам, которые разрабатывают лого для магазинов и сайта, что именно мне не нравится. Пару раз они перерисовали — когда я просто говорил: «Это не то», но в третий раз попросили конкретики.

— Но… простите, при чём тут я? — не поняла Оксана и едва не выронила распечатки с эскизами, когда шеф спокойно ответил:

— Так вы же дизайнер, много лет занимались разработкой логотипов, баннеров и прочей рекламной ху… простите. — Алмазов помотал головой и потёр пальцами виски. — Плохо спал сегодня, поэтому матерные слова уже прорываются.

Оксана не выдержала и улыбнулась. Да, она знала, что ругается шеф редко, но, как многие подобные люди, метко и с чувством.

Но удивило Оксану совсем не матерное слово, а тот факт, что Алмазов помнил, кем она работала раньше. За два года они это ни разу не обсуждали, с чего ему помнить? Однако же…

— Вам нужно сначала придумать название, Михаил Борисович, — сказала Оксана, положив влажные распечатки обратно на стол. — А потом уже, отталкиваясь от него, разрабатывать лого. Сейчас получается, что вы, как царь из сказки, заставляете исполнителей идти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что.

— Наверное, вы правы, — вздохнул Алмазов. — Но как его придумать? Я уже всю голову сломал, но не придумывается.

— Зачем же вы ломаете только свою голову? — Оксана вновь улыбнулась и поправила очки, сползшие чуть ниже, чем было удобно. Забыла их снять, когда шла к шефу в кабинет, теперь мучилась. — Устройте мозговой штурм среди сотрудников компании. А автору самой оригинальной идеи пообещайте выплатить премию. Гарантирую, столько вариантов получите, что обязательно найдёте среди них нужный.

Алмазов резко посветлел лицом и тоже улыбнулся, сразу став настолько обаятельным, что у Оксаны даже что-то колыхнулось в груди.

— А ведь вы правы, Оксана Валерьевна. Действительно, так и нужно сделать. Подготовите рассылку с заданием для сотрудников?

— Да, разумеется. Размер премии писать?

— Думаю, пятьдесят процентов от оклада будет справедливо.

— Ого-о-о, — протянула Оксана многозначительно, и улыбка шефа стала лукавой. — Слушайте, ну я тогда тоже попробую поучаствовать. Кстати, вам новый кофе сделать?

— Не нужно, — начальник мотнул головой. — Этот допью.

«Молодец», — подумала Оксана почти с умилением. Всё же шеф, когда надо, умел быть ласковым и неприхотливым котиком.

8

Михаил

Секретарь быстро засеменила к выходу из кабинета, и Михаил проводил её взглядом, невольно удивляясь тому, что со спины Птичка выглядит совсем ребёнком, моложе его дочери. А ведь ей почти тридцать… Кстати, когда у Оксаны день рождения?

Михаил нашёл в одной из папок на своём компьютере резюме секретаря, открыл и посмотрел дату — 15 февраля. Но он ошибся — ей исполнится двадцать девять. Почти на десять лет он её старше.

Алмазов нахмурился и закрыл резюме. Непонятно, почему он вообще об этом думает? Какая разница, сколько Оксане лет? Она типичная девица без возраста, наверняка никогда не выйдет замуж. Совсем непривлекательная замухрышка. Глаза только красивые. Ну и волосы тоже иногда хочется потрогать — интересно, какая эта грива на ощупь. Во время секса Михаил любил брать своих партнёрш за волосы — не больно, но ощутимо, — и если представить на этом месте Оксану…

Организм отреагировал настолько резкой вспышкой возбуждения, что Алмазов даже испугался. Схватил чашку с кофе и выпил залпом, поморщившись — тьфу ты, а сливки-то, сливки!.. Чёрный кофе Михаил терпеть не мог, вообще не любил всё горькое.

Это всё стресс виноват. И атмосфера дома в последнее время. Раз он уже представляет Оксану своей партнёршей по сексу. Да ни за что в жизни! Из неё любовница — как из козы верблюд.

Михаил неожиданно вспомнил, как увидел Оксану в первый раз на собеседовании два с лишним года назад. Поначалу она показалась ему настолько несуразной и нелепой, что он едва не произнёс: «Нет, вы мне не подходите» прям с порога. Но потом решил, что это будет невежливо — пусть немного, но надо пообщаться с кандидаткой. И через пятнадцать минут Михаил обнаружил, что уже не замечает её несуразности. Видимо, потому что её не замечала сама Оксана. Она воспринимала собственную внешность как должное и не особенно комплексовала. Да, мелкая, тощая, на голове шапка из волос, и ничего с ними не сделать — только если сбрить, но тогда будет ещё хуже. Да, нос маленький, а губы крупные. Ну и что? Это не мешало Оксане уверенно говорить и быть большой умницей. Два языка, высшее художественное образование, хорошее знание офисных программ и делопроизводства — несмотря на то что опыт работы секретарём у Оксаны был небольшой, — всё это понравилось Михаилу, и он решил дать ей шанс. И не успел опомниться, как Птичка прочно поселилась в его приёмной. Никого другого Алмазов на этом месте уже не мог и не хотел представлять, потому что при одном только взгляде на Оксану у Михаила отчего-то почти всегда повышалось настроение. Ни одна женщина на него так не действовала, даже жена, когда он ещё её любил.

Михаил Оксане симпатизировал. И ему иногда было немного обидно, что она, наоборот, совсем не жаловала своего шефа. Хотя это в любом случае предпочтительнее, чем если бы Оксана в него влюбилась.

9

Оксана

Через полчаса рассылка с заданием была готова, и почти сразу ей на почту полетели обратки. Как Оксана и предполагала, сотрудники восприняли идею придумать название для сети собственных мебельных салонов и получить за это премию с недюжинным энтузиазмом и загрузили её почту по самое не балуй. Если учесть, что остальные дела никто не отменял — а перед Новым годом их было больше, чем обычно, — то Оксана толком даже не успевала просмотреть приходящие письма. Алмазов дал двое суток на мозговой штурм, и она решила, что зарегистрирует все идеи после — когда это время закончится. Пока же, мельком заглянув в присланные варианты названий, Оксана только иронично улыбнулась: почти все пытались каким-то образом, чаще всего неудачным, обыграть фамилию шефа. «Алмаз-мебель», «Алмазная мебель», «Алмебель», «Алмазный дом мебели» — подобная безвкусица составляла процентов пятьдесят из полученного. Михаил Борисович будет не в восторге, но вдруг всё-таки удастся обнаружить среди этих плевел хотя бы парочку нормальных зёрен?

Сам Алмазов продолжал почти перманентно пребывать в плохом настроении, которое периодически ухудшалось или улучшалось — в зависимости от успехов начальников отделов. Начальник отдела снабжения, например, решил проблемы с поставками новейшей фурнитуры, этим улучшив цвет лица её шефа почти на полдня, но затем начальник отдела логистики сообщил о трудностях на таможне и задержке европейских отделочных материалов — и Алмазов вновь помрачнел. Причём Оксана заметила, что уходить домой шеф с каждым днём стремился всё меньше и меньше, но и свиданий не назначал — она бы знала, он всегда просил её заниматься организацией всех своих встреч, даже личных, и это заранее обговаривалось ещё на этапе собеседования. Тогда Оксана, правда, не подозревала, что имеется в виду под личными встречами…

Забавно, а ведь Алмазов на собеседовании ей понравился как мужчина, и Оксана всерьёз раздумывала, стоит ли у него работать в таком случае. В итоге решила, что её чувства даже от влюблённости далеки — так, лёгкая симпатия, потому что симпатичный, вежливый, хорошо одевается и приятно пахнет, — и не стоит жертвовать карьерой ради призрачных ощущений. В результате эти ощущения позорно сдохли на первой же неделе работы, когда Оксана поняла, что Алмазов изменяет жене.