Академия Этерии: Паровой барьер
- -
- 100%
- +
Вейн протянул кристалл.
— Возьмите.
Ева взяла. Камень оказался тёплым — приятно тёплым, как галька с пляжа, — и это раздражало сильнее, чем если бы он был ледяным.
Ничего не произошло. Кристалл остался прозрачным.
Вейн нахмурился.
— Сожмите его.
Она послушалась. Ладонь ощутила гладкие грани, вошли в кожу углами.
Сначала ничего.
Потом внутри кристалла вспыхнул огонь.
Ева вздрогнула: свет ударил по глазам и отбросил на стол золотые пятна. Огонь быстро разгорелся, прошёл по внутренним граням золотыми линиями, а затем внезапно погас.
Вейн забрал кристалл. Его пальцы на секунду коснулись её пальцев — горячие, слишком горячие, — и Ева отдёрнула руку раньше, чем успела это осознать.
— Ещё раз.
— Зачем?
— Потому что я хочу убедиться.
— Вы сейчас очень напоминаете человека, который надеется, что прибор покажет другой результат.
— Возможно.
Ева снова взяла кристалл.
На этот раз он вспыхнул почти мгновенно.
Но огонь был странным.
Он не просто светился. Он двигался — сначала тонкой нитью прошёл по пальцам Евы, живой и тёплой, потом разгорелся внутри кристалла и неожиданно сменился холодным голубым светом.
Вейн замер.
Ева почувствовала, как кристалл становится ледяным — уже по-настоящему, до ломоты в костяшках. Цепочка на запястье потеплела, будто ей ответили.
— Что происходит?
Внутри прозрачного камня одновременно вспыхнули два цвета.
Золотой.
И синий.
Они столкнулись, как две струи, которые не смешиваются, а бьются друг о друга, и в тишине кабинета что-то щёлкнуло.
Кристалл треснул.
Ева отдёрнула руку. Осколки посыпались на стол и зазвенели по столешнице; один прокатился до края и остановился.
Тишина стала почти звенящей.
Вейн смотрел на разбитый кристалл. Потом на её ладонь — ни следа, ни пятна, только влажный блеск от ледяного камня.
— Что? — спросила Ева.
Он поднял глаза.
И впервые за всё время она увидела на его лице настоящий шок.
Не страх.
Не удивление.
Именно шок — так, как его видно, когда человеку нечем себя прикрыть.
— Это невозможно.
— Что именно?
Вейн не ответил.
Он подошёл к ней — слишком близко, так что сухой жар от него перебил холод окна, — и сказал:
— Дайте руку.
— Зачем?
— Ева.
Это был первый раз, когда он произнёс её имя без фамилии, без холодной официальности.
И от этого простого слова у неё сильнее забилось сердце — глухо, в ушах.
Она протянула ладонь.
Вейн осторожно взял её за запястье. Его пальцы были горячими. Слишком горячими. Ева вздрогнула: кожу под его пальцами сначала обожгло, потом тепло пошло глубже и поднялось вверх, к локтю, оставляя за собой лёгкую дрожь.
Он тоже это почувствовал. Его рука на секунду напряглась.
И на мгновение их взгляды встретились.
Серо-голубые глаза Вейна смотрели прямо на неё, и Ева вдруг забыла, что собиралась сказать.
Между ними было всего несколько сантиметров.
Его рука всё ещё лежала на её запястье.
Тепло от его пальцев распространялось выше, а под кожей будто отзывалось что-то странное — едва уловимое, почти похожее на вибрацию.
Цезарь тихо зарычал.
Звук пошёл не от пасти, а как будто из-под пола — низкий, ровный, и в металлической чаше на столе дрогнула поверхность чёрного песка.
Вейн тут же отпустил её.
Ева сделала шаг назад.
— Что это было?
— Ничего.
— Вы опять врёте.
— Я пытаюсь понять.
Он посмотрел на её руку.
На коже не осталось никаких следов.
Но в его взгляде появилась настороженность — та, которую он уже не пытался спрятать.
Вейн подошёл к столу и поднял осколок кристалла. Внутри осколка что-то ещё тлело.
— Огонь и вода.
Ева нахмурилась.
— Что?
— В вас одновременно откликаются две стихии.
Ева несколько секунд молчала.
Потом рассмеялась.
Нервно, почти недоверчиво.
— Нет.
— Да.
— Вы только что сказали, что это невозможно.
— Именно.
— Тогда как это может быть?
Вейн посмотрел ей прямо в глаза.
— Не может.
Ева перестала улыбаться.
— Но вы сами это увидели.
— Увидел.
— Тогда объясните.
Он молчал.
И в этом молчании Ева впервые почувствовала не раздражение, а что-то гораздо хуже.
Страх.
Не за себя. За то, что правда действительно существует. И что она может оказаться совсем не такой, какой Ева представляла свою жизнь.
Вейн медленно положил осколок на стол; стекло щёлкнуло о дерево.
— В Этерии существует четыре основные носимые стихии: Огонь, Вода, Воздух и Земля. Обычно человек рождается с одной. Иногда встречаются носители двух совместимых стихий.
— А несовместимых?
Он посмотрел на неё.
— Таких не бывает.
— Но я сижу здесь.
— Именно поэтому у меня проблема.
Ева подняла подбородок.
— Я не проблема.
Вейн задержал на ней взгляд.
— Пока я не знаю, кто вы.
— Я уже сказала.
— Вы говорите о девушке, которая выросла в другом мире и никогда не знала о магии. Но кристалл показывает сразу две стихии. Переход открылся именно при вашем появлении. Защитная система Академии отреагировала на вас. А рядом с вами находится существо, которое я не видел много лет.
Ева почувствовала, как внутри закипает злость — горячая, поднимающаяся откуда-то из-под рёбер.
— И поэтому вы решили объявить меня опасной?
— Я ничего не объявлял.
— Вы смотрите на меня именно так.
Вейн промолчал.
Ева поднялась.
— Я не просила сюда попадать.
— Знаю.
— Я не знаю, почему здесь оказалась.
— Знаю.
— Я хочу вернуться домой.
Вейн посмотрел на неё. За его спиной в окне гасли светящиеся частицы: день в Этерии кончался не постепенно, а разом, сразу за стеклом.
— Я тоже хочу знать, как вас вернуть.
Ева замерла.
Это прозвучало неожиданно искренне.
Но Вейн тут же вернул лицу привычное холодное выражение.
— До тех пор вы останетесь в Академии.
— В качестве кого?
— Адепта.
— Что?
— Студента Академии.
— Я в двадцать пять лет должна пойти учиться магии?
— Судя по всему, да.
Ева закрыла глаза и медленно выдохнула.
— Это худший день в моей жизни.
Цезарь тихо фыркнул — шумно, в нос, как фыркают собаки, которым смешно.
— Не соглашайся, — сказала Ева ему. — Ты видел предыдущие.
Вейн едва заметно усмехнулся.
Но затем его лицо снова стало серьёзным. Он посмотрел на неё и произнёс:
— И ещё одно.
— Что?
— До выяснения обстоятельств никому не рассказывайте о двух стихиях.
Ева нахмурилась.
— Почему?
— Потому что здесь есть люди, которые испугаются.
— А вы?
Вейн посмотрел на неё слишком долго.
— Я уже испугался.
Ева не ожидала услышать это.
Он отвернулся к окну. И только тогда добавил:
— Вы дефектная.
Слово прозвучало спокойно. Почти безэмоционально.
Но Ева почувствовала, как внутри всё обожгло — не злостью, а чем-то холодным и быстрым. Она медленно посмотрела на него.
— Что?
Вейн не повернулся.
— Так называют тех, чья магическая структура не соответствует ни одному известному типу.
Ева несколько секунд молчала.
Потом усмехнулась.
— Ну надо же. Всю жизнь думала, что у меня просто сложный характер.
Вейн посмотрел на неё.
— Это я тоже уже заметил.
Ева направилась к двери. Тапочки стучали по камню глухо — слишком легко для всего, что здесь было сказано.
Но она остановилась, когда услышала его голос:
— Ева.
Она обернулась.
Вейн стоял у окна, и свет Этерии падал на его лицо — не золотой, а тусклый, сиреневый.
— Не пытайтесь самостоятельно выяснить, кто вы.
— Почему?
Он ответил не сразу.
— Потому что некоторые люди очень не любят, когда прошлое возвращается.
Ева ничего не сказала. Она вышла из кабинета.
Цезарь последовал за ней — она слышала за спиной его дыхание и тяжёлые шаги.
Дверь закрылась.
В кабинете стало тихо.
Вейн остался один.
Он постоял у окна, слушая, как затихают в коридоре шаги — тяжёлые, собачьи, и лёгкие, шаркающие, в мокрых тапочках. Шаги были слышны дольше, чем он ожидал: женщина шла, не торопясь, и, кажется, ещё раз обернулась на дверь.
Потом он опустил взгляд на разбитый кристалл. Золотой и синий свет всё ещё мерцали внутри осколков — слабо, как остывающие угли.
Вейн взял один осколок и поднёс к свету.
Две стихии. В одном человеке. Не рядом и не по очереди, а одновременно, в одной структуре, там, где по всем известным правилам может быть только одна линия. Он знал, что это значит. И знал, что главного он не знает.
Он медленно сжал пальцы. Осколок впился в ладонь, и Вейн разжал руку.
Двадцать восемь лет. Четвёртый год в этой должности. Он занял её не потому, что был готов, а потому, что после смерти брата её больше некому было занять.
Об этом он не думал. Об этом он запретил себе думать давно, и запрет держался.
Вместо этого он посмотрел на стол.
Кристалл треснул не по её вине. Диагностический камень не выдерживает того, чего не выдерживает мир.
В нижнем ящике стола, под отчётами и старыми ведомостями, лежала тонкая сероватая папка. Вейн открыл ящик, посмотрел на неё и не достал. Он и без папки помнил, что в ней.
Потом взял со стола записку канцелярии и перечитал: «Семьдесят два при семидесяти четырёх местах».
Он давно знал про эти два места. Знал и не трогал — потому что у каждого, кто начинал их считать, немедленно находились дела важнее. Вейн сложил записку вчетверо и убрал в ящик, к папке.
За окном гасли последние светящиеся частицы. Город под защитным куполом зажигал ровные линии огней: сначала вдоль мостов, потом по улицам, потом на шпилях. Академия под ним стояла тихо — как стоят крепости, которые ещё не знают, что их будут осаждать.
Семьдесят два адепта, каждого из которых он знал по имени. Преподаватели. Контур, который держится на честном слове и старом камне. Совет, который спрашивает редко, но метко. И девушка с двумя стихиями — существо, которого не должно быть, — в гостевом крыле, в мокрых тапочках, рядом с псом, которого он не должен был увидеть никогда.
Ева Корнилова пришла сама. Это было хуже всего.
У него не было права ошибиться. Не потому, что он ректор и не потому, что ему не простят: право было бы, если бы ценой ошибки была должность. Цена была другой.
Если он ошибается, погибает Академия. Камни, четыре шпиля, семьдесят два имени и старое дело, которое он столько лет аккуратно не открывал до конца.
Вейн снова посмотрел на портрет на стене — туда, где висело лицо, слишком похожее на его собственное. Привычный ответ на вопрос, откуда он знает, чем заканчиваются благие решения.
Он отвернулся и погасил свет над столом.
И впервые за много лет позволил себе вспомнить имя, которое должен был забыть.
Алина Корнилова — мать Евы.
Глава 7. Первое проявление Огня
Дверь кабинета закрылась за спиной, и Ева осталась в коридоре одна — если считать одиночеством общество пса размером с телёнка.
Свет здесь уже сменился. Днём золотистые линии под камнем горели ровно и ярко, а теперь тлели, как остывающие угли, и от этого стены казались выше, а коридор длиннее. За окнами дымка потемнела до синевы. Далеко, в другом конце здания, прозвенел колокол и оборвался на середине.
Ева постояла, слушая, как стучит в ушах собственная кровь. Потом выдохнула и сказала вслух:
— Дефектная.
Слово прозвучало глупо и тихо. Легче не стало.
Цезарь сел рядом, и от его бока пошло привычное тепло — кухонное, домашнее, к Этерии никакого отношения не имеющее.
— Даже не спрашивай, — сказала ему Ева. — Я сама пока не знаю, что делать.
Пёс вздохнул в нос: мол, знаю, что не знаешь. От этого вздоха ей стало спокойнее, чем от всего, что ей говорили в кабинете за последний час.
Она пошла в ту сторону, откуда её привели. Цезарь двинулся рядом, не оглядываясь: он шёл так, будто дорога была согласована заранее.
За поворотом их ждали.
Магистр Риан стояла у лестницы, держа папку под локтем, и Ева поняла, что та стоит здесь уже давно, — по тому, как ровно лежали руки и как неестественно прямо была развёрнута к ним фигура. Увидев Цезаря, Риан чуть сместилась в сторону, освобождая им половину прохода. Движение было маленькое, почти вежливое. Ева его заметила.
— Госпожа Корнилова?
— Можно просто Ева. За сегодня «госпожа» я услышала больше, чем за всю жизнь.
— Магистр Риан, — представилась женщина. — Ректор распорядился разместить вас в гостевом крыле. Сегодня вы можете отдохнуть. Завтра начнутся занятия.
— Уже завтра?
— Академия не любит терять время.
— Я тоже раньше не любила. — Ева вздохнула. — Теперь начинаю сомневаться в своих приоритетах.
Риан улыбнулась — коротко, краем рта, — и пошла вперёд, указывая дорогу. Папка под её локтем пахла холодной бумагой.
— Где Цезарь будет жить? — спросила Ева.
— С вами.
— Спасибо.
— Но я должна предупредить: в большинстве учебных помещений животным находиться запрещено.
Цезарь остановился. Риан бросила на него взгляд и, помолчав, добавила:
— Впрочем, я подозреваю, что именно с ним спорить будет сложнее всего.
— Очень правильное подозрение.
Они прошли два пролёта и ещё один коридор — уже жилой, с дверями по обе стороны. Здесь пахло пылью, воском и чем-то вроде нагретого дерева. Ева считала повороты и двери, как считала всегда: один поворот, второй, лестница наверх, потом налево. Дорога отсюда ей понадобится, в этом она не сомневалась.
— Магистр Риан, — сказала она на ходу.
— Да?
— Вы его знаете?
Риан не сбилась с шага. Ответила ровно, глядя перед собой:
— Кого?
— Пса.
Женщина молчала до самой двери. У двери она остановилась, повернула ключ в замке и сказала:
— В Академии не любят больших собак. Это всё, что вам нужно знать.
— Я не спрашивала, что мне нужно знать.
Риан посмотрела на неё. У неё были усталые глаза и очень аккуратно собранные волосы, и на секунду в её лице мелькнуло что-то, что Ева приняла бы за страх, если бы не знала, что бояться здесь нечего.
— В кабинете, — сказала Ева, — вы побледнели. Я это видела.
— Вам показалось.
— Мне редко кажется. Это профессиональное.
— Тогда отдохните, — сказала Риан и открыла дверь. — Профессии здесь тоже отдыхают.
Комната оказалась маленькой, но настоящей: узкая кровать, стол, шкаф, зеркало в тёмной раме, окно с дымкой вместо стекла. На кровати лежала сложенная одежда.
Ева подошла и развернула её.
Тёмные брюки. Белая рубашка. Короткая куртка глубокого синего цвета с золотой эмблемой на груди — и длинная тёмная мантия, тяжёлая на подкладке.
— Это форма?
— Да.
— А если я не хочу?
— Тогда Вейн пришлёт вам официальное распоряжение, — сказала Риан. — И вы его наденете.
Ева взяла куртку и приложила к себе. Ткань была плотная, новая, с запахом краски.
— Ладно. Убедили.
— И ещё. — Риан положила папку на стол, у самой кровати, и уже от двери добавила: — Сегодня не выходите за пределы Академии.
— Почему?
— После перехода ваша магическая структура нестабильна.
— Но я вроде ничего не умею.
— Именно поэтому.
Ева посмотрела на неё внимательнее.
— Скажите честно. Насколько всё плохо?
Риан помолчала. За окном гасли светящиеся частицы; в коридоре кто-то прошёл, и линия под камнем вспыхнула и снова погасла.
— Пока мы не знаем.
— Прекрасный ответ.
— Я серьёзно. У вас действительно две стихии. — Она выдержала паузу. — Но вашего огня мы ещё не видели.
— Что это значит?
— Это значит, что он нас ещё не видел, — сказала Риан и закрыла дверь.
Ева осталась одна. Почти.
Цезарь обошёл комнату по кругу, обнюхал угол, стол, подоконник, после чего улёгся у кровати и вытянул лапы.
— Значит, завтра занятия, — сказала ему Ева.
Пёс закрыл глаза.
— Ты мог бы хотя бы сделать вид, что переживаешь.
Цезарь не шевельнулся.
Она стянула свитер — сырой, холодный, с запахом чужого леса и чужого дождя, — умылась над тазом и натянула рубашку с брюками. Форма села неожиданно хорошо, будто её шили по мерке, а не выдавали наугад.
У зеркала Ева задержалась. С цепочкой пришлось повозиться: та ещё с перехода была намотана на запястье, врезалась в кожу, и металл под пальцами никак не хотел остывать. Она расстегнула звено, перекинула цепочку через голову и заправила пластинку под воротник. Пластинка легла на грудь, под рубашку, — неожиданно привычно, как вещь, которую носишь годами.
От зеркала смотрела совершенно обычная женщина: тёмные волосы, усталое лицо, тени под глазами, тёплая точка металла под воротником. Ни знаков, ни огня, ни воды. Ничего, что объяснило бы, почему она здесь стоит.
Ева коснулась ладонью стекла.
— Я не дефектная, — сказала она тихо.
Цезарь поднял голову.
— Правда ведь?
Пёс смотрел на её руку.
И тогда Ева увидела это. На кончиках её пальцев — на самом краю ногтя — вспыхнула крошечная золотистая искра. Она держалась меньше секунды, сорвалась и погасла в воздухе, не оставив ни дыма, ни запаха.
Ева моргнула.
— Ты видел?
Цезарь поднялся, подошёл, ткнулся носом ей в ладонь. Нос у него был горячий.
Ева снова посмотрела на руку. Кожа как кожа, ни следа.
— Ладно, — сказала она. — Наверное, показалось.
Спокойно это не прозвучало.
Ночь вышла скверной. Ева просыпалась трижды, и каждый раз от одного и того же: от жара.
Сначала она решила, что виновато одеяло. Сбросила его, повернулась к стене — и через несколько минут поняла, что жар не снаружи. Он шёл изнутри, из-под кожи, ровной волной от груди к рукам, и от него ломило в костяшках, как от температуры.
Она села.
В комнате было душно так, что на спине выступила испарина. А за окном шёл снег.
Ева смотрела на него и не сразу поняла, что здесь не так. Только днём она стояла в этом городе без куртки, и улицы дышали тёплой пылью. Снег в Этерии не шёл.
Он падал медленно, крупными хлопьями, и таял на дымке окна, не долетая до стены.
Цезарь стоял у подоконника.
Ева подошла и увидела изнутри, на дымке, тонкий узор инея: он разрастался от углов, тянул ветви к середине, будто по стеклу шла трещина наоборот.
— Это я? — спросила она.
Пёс посмотрел на неё.
Ева протянула руку и коснулась того места, где иней был гуще. Ледяная корка исчезла.
Не растаяла. Не стекла вниз мокрыми дорожками. Просто перестала быть — как будто её никогда и не было, и только палец Евы остался влажным от холода.
Она отдёрнула руку.
— Хорошо, — сказала она вслух. — Теперь я официально боюсь собственных рук.
Цезарь фыркнул — тихо, сочувственно. Остаток ночи Ева спала на краю кровати, подальше от собственного тепла, и просыпалась от каждого шороха.
Утром её разбудил колокол — гулкий, длинный, он шёл снизу, из-под пола, и от него дрожала вода в тазу.
Цезарь уже сидел у двери.
Ева надела форму, заплела волосы перед зеркалом и сама удивилась, как мало она похожа на человека, который вчера проверял чужие отчёты. На столе лежала папка, оставленная Риан. Ева открыла её на первой странице.
«Ева Корнилова.
Временный статус — адепт Академии Этерии.
Стихии — не определены».
— Ну хоть здесь честно, — сказала она и вышла в коридор.
И почти сразу снесла девушку.
Та шла, прижимая к груди стопку книг, и на повороте они столкнулись так, что верхние две поехали вниз. Ева успела поймать обе — одну локтем, одну на лету, — и только потом поняла, что за текущие сутки это первое, что она сделала правильно.
— Ой. — Девушка выдохнула. — Спасибо.
— Держите.
— Спасибо, — повторила та и посмотрела на Еву. Потом на Цезаря. Потом снова на Еву. — Ты новенькая.
— Видимо.
— Та самая?
Ева вздохнула.
— Если под «та самая» имеется в виду женщина, которая вчера свалилась в Академию из ниоткуда, то да. Та самая.
Девушка широко улыбнулась. Волосы у неё были тёмно-рыжие, длинные, с заплетённой набок прядью, глаза — зелёные, и смотрела она прямо, без той осторожности, с которой на Еву смотрели вчера все.
— Я Мира Сорен.
— Ева.
— Знаю.
— Конечно.
Мира засмеялась и перехватила книги удобнее.
— Не пугайся, тут уже все знают. К обеду знали даже те, кто вообще ничем не интересуется, а таких у нас мало.
— Замечательно.
— Это правда, что ты пришла через переход?
— Да.
— А правда, что вместе с тобой пришёл… — Мира посмотрела на пса. — …он?
— Он.
Цезарь подошёл к девушке и обнюхал её ладонь. Мира замерла, но руки не убрала.
— Он огромный, — сказала она.
— Зато воспитанный.
Цезарь сел. Мира посмотрела на Еву с искренним восторгом.
— Он только что меня одобрил?
— Не знаю. Обычно одобрение выглядит примерно так же.
— Тогда мы друзья.
Цезарь медленно отвёл взгляд. Ева усмехнулась.
— Он ещё не согласился.
Они пошли по коридору вместе, и Мира сразу взяла такой шаг, будто они идут не на первое занятие в чужой жизни, а в столовую третьекурсников.
— Тебе на первый курс? Тогда нам по пути. Сегодня основы стихий, у Таррена.
— А кто это?
— Мастер Таррен. — Мира придержала перед ней дверь. — Суровый, как каменная стена, и примерно так же разговорчив. Он за двадцать лет ни разу не повысил голос, и от этого его все боятся больше, чем крикунов.
— А что делают на основах?
— Вызывают. — Мира повела плечом. — У кого что есть. У тебя что есть?
Ева помолчала.
— Официально — ничего.
— Ни одной стихии?
— Ни одной.
Мира остановилась и посмотрела на неё уже без улыбки, внимательно, как смотрят на задачу, у которой не сходится ответ.
— Тогда тебе будет весело.
— Я начинаю это подозревать.
Учебный зал был огромный. В центре — круглая каменная площадка, вытертая до блеска в середине и обожжённая по краям; вокруг, амфитеатром, каменные ряды. Десятки адептов в синей форме уже сидели внутри, и когда Ева вошла, разговоры не стихли, а сделались тише — так бывает, когда обсуждают как раз того, кто вошёл.
Цезарь шёл за ней, и там, где он проходил, разговоры стихали совсем.
— Не обращай внимания, — сказала Мира, усаживаясь на третьем ряду. — Половина из них тебя в глаза не видела, а вторая половина уже всё про тебя знает.
— И что именно?
— Что ты открыла переход, что ректор держал тебя в кабинете два часа и что с тобой пёс, которого не пускают в учебные помещения. — Мира вздохнула. — Про третье, кстати, уже три раза напомнили.
Ева оглядела зал. Взглядов было много, и они не прятались. А один — с шестого ряда у окна — держался дольше остальных.
Там сидела высокая светловолосая девушка с очень прямой спиной. Волосы у неё были заплетены в тугую косу, а на груди формы темнел серебряный знак — язык пламени.
— Это Лиара Вельт, — сказала Мира, не поворачивая головы.
— И?
— Сильнейшая на курсе. И, кажется, ей это известно лучше, чем всем остальным.
— И она меня ненавидит?
— Пока нет.
— Почему «пока»?
— Потому что ты ещё ничего не сделала, — сказала Мира. — Пока ты просто новость. Новости она любит.
Прозвучал звон: короткий, резкий, под потолком вспыхнули светящиеся сферы. Разговоры стихли полностью.
В зал вошёл мастер Таррен — высокий, тёмноволосый, с лицом человека, который давно не находил ничего удивительного. Он прошёл по проходу, не глядя по сторонам, и остановился в центре площадки.
— Сегодня у нас новая адептка, — сказал он. Голос у него был негромкий, но его услышали все. — Ева Корнилова.
Ева подняла руку.
— Здесь.
По залу прошёл смешок — не злой, просто нервный.
Таррен даже не улыбнулся.
— Подойдите.
Мира шепнула ей в спину:
— Удачи.
— Спасибо. Почему мне кажется, что она мне понадобится?
Ева вышла на площадку. Камень под ногами был тёплый, в трещинах, и от этих трещин шёл слабый запах гари.
Таррен достал из ящика каменный шар размером с два кулака и поставил его на низкую подставку.
— Положите руку.
— Что это?
— Определитель стихии.
Ева посмотрела на шар. Камень был серый, гладкий, с едва заметной сеткой прожилок внутри, и в глубине его что-то тускло светилось.
Внутри у неё всё сжалось.
Она облизнула губы и положила ладонь.
Ничего не произошло. Камень был тёплым, чуть теплее воздуха.
Таррен нахмурился.
— Сосредоточьтесь.
— На чём?
— На себе.
Ева закрыла глаза. Вспомнила дом: кухню, чайник, который щёлкает, когда закипает; мать, которая набрасывает шарф и выходит на лестницу; отца, который никогда не закрывает дверь в свой кабинет. Вспомнила лес, туман и существа, из-за которых Цезарь встал между ней и дорогой.