Вдова. Дело «Убийство на волге». Дело «Пикового короля»
- -
- 100%
- +
Капитан кивнул. Он уже понял, что спорить с этой женщиной бесполезно.
Впереди было много работы. Потому что убийца, кто бы он ни был, всё ещё дышал одним с нею воздухом. И он знал, что Аглая Матвеевна Корелина уже начала охоту.
Глава четвёртая,
Завтрак в кают-компании накрыли, как обычно, ровно в восемь. Белая скатерть, серебряные подстаканники, плетёная корзинка со свежими булочками, маслёнка в виде утки, вазочки с вареньем — всё было как вчера, как позавчера, как всегда. Но сегодня за столом царила тишина. Не та уютная утренняя тишина, когда пассажиры ещё не проснулись толком и лениво щурятся на солнце за окнами, а совсем другая — напряжённая, звенящая, какая бывает в домах, где лежит покойник.
Капитан сидел во главе стола, прямой, как шомпол, и сосредоточенно крошил хлеб, не замечая, что превратил булку в гору крошек. Лицо его было серым от бессонной ночи — он допрашивал прислугу до рассвета, но ничего не добился. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Пароход шумел колёсами, заглушая все звуки, и смерть вошла в каюту №4 так же бесшумно, как входит в дом кошка.
Бородин, явившийся к столу в мятом сюртуке, был мрачен и молчалив. Он выпил две рюмки водки, не дожидаясь чая, и теперь сидел, уставившись в одну точку. Вчерашний проигрыш в карты, ещё утром казавшийся ему трагедией, теперь выглядел сущим пустяком. Он не притронулся ни к буженине, ни к яйцам, только хмуро двигал желваками и время от времени бросал быстрые взгляды на соседей — словно прикидывал, кто из них способен на убийство.
Свиридов, напротив, был непривычно молчалив. Он сидел, уткнувшись в чашку, и даже не достал свой альбом. Когда Глафира, проходя мимо, случайно задела его стул, он вздрогнул так, будто его ударили. Впрочем, Глафира и сама была не в своей тарелке: она дважды уронила ложку и один раз чуть не опрокинула графин с водой.
Крымов опоздал. Он вошёл, когда все уже доедали, — бледный, с красными глазами, и сел на своё место, не глядя ни на кого. От него пахло табаком — видимо, курил всю ночь. Он не произнёс ни слова за весь завтрак и, едва допив чай, поднялся и вышел на палубу.
Елизавета Андреевна Шатрова к завтраку не вышла. Капитан, заметив её отсутствие, послал горничную справиться о её здоровье. Горничная вернулась и доложила, что «барыня нездоровы, лежат у себя и просят их не беспокоить». Аглая запомнила это.
— Ну что ж, — произнёс капитан, отодвигая тарелку, — будем решать, что делать. В Астрахани нас встретит полиция, но до Астрахани ещё полтора дня хода. Я обязан обеспечить безопасность пассажиров. И я обязан… — он запнулся, подбирая слово, — сохранить порядок.
— Порядок уже нарушен, — тихо сказала Аглая. — И убийца, кто бы он ни был, всё ещё на борту.
После завтрака, когда пассажиры разбрелись по каютам, Аглая Матвеевна снова отправилась в каюту №4. На этот раз она была одна. Капитан, скрепя сердце, дал ей ключ — после того, как она пообещала, что ничего не тронет и не унесёт без его ведома.
В каюте было душно. Иллюминатор задёрнут шторой, и свет проникал сквозь неё скупо, окрашивая всё в зеленоватые тона. Тело уже унесли — его перенесли в кладовую, где было прохладнее. Но запах смерти ещё оставался: едва уловимый, сладковатый, с примесью железа. Аглая зажгла лампу на столике и начала осмотр — методично, дюйм за дюймом, как учил её когда-то Зарубин.
Она начала со столика у кровати. В первый раз, когда она заглянула сюда сразу после обнаружения тела, её внимание привлекли разбитые часы и подсвечник со следами крови. Теперь, при свете лампы, она разглядела то, что пропустила в спешке. На столике лежала книга — томик Пушкина, потёртый, с заломленным корешком. Аглая взяла её, раскрыла — и из книги выпала фотография. Старая, пожелтевшая, с обтрёпанными краями. На ней были изображены трое мужчин в арестантской одежде, с номерами на груди. Лица их были напряжены, но один из них — тот, что стоял слева, — смотрел в объектив с вызовом, почти с ненавистью. На обороте карандашом было выведено: «Казань, 1854».
Аглая убрала фотографию в карман и продолжила осмотр.
У изголовья кровати, на полу, валялся конверт. Она подняла его. Конверт был надорван, но письмо внутри сохранилось. Оно было коротким, всего несколько строк, написанных неровным, торопливым почерком на бумаге с водяным знаком — тем самым, что использовался для бланков в кают-компании.
«Вы думали, что скроетесь? Я вас узнал. Не пытайтесь бежать — на пароходе бежать некуда. Я требую объяснений. Встретимся в полночь. Или я сам приду к вам».
Подписи не было. Аглая перечитала письмо дважды и спрятала его вместе с фотографией.
Потом она опустилась на колени и внимательно осмотрела пол. Пуговица, та самая, что лежала у тела, всё ещё была здесь — капитан не велел её трогать. Аглая наклонилась и, не прикасаясь, изучила её. Костяная, с четырьмя дырочками, от мужского сюртука. Нитка, которой она была пришита, не перерезана, а оборвана — концы её торчали в стороны. Так бывает, когда пуговицу отрывают с силой. Возможно, в борьбе. Возможно, намеренно.
Она выпрямилась и ещё раз обвела каюту взглядом. Часы — разбиты при падении. Стрелки застыли на часе ночи. Подсвечник — орудие убийства. Фотография — ключ к прошлому. Письмо — угроза, написанная здесь, на пароходе. Пуговица — возможно, улика, а возможно, ложный след.
— Вот вы где, — раздался голос от двери.
Аглая обернулась. В дверях стоял капитан. Лицо его было мрачным.
— Я велел никому не входить, — сказал он. — Вам в том числе.
— Вы велели никому не входить без вашего ведома, — поправила Аглая. — А я вошла с вашего ведома. Вы сами дали мне ключ, капитан.
Он помолчал, потом кивнул.
— Нашли что-нибудь?
— Нашла, — ответила она. — И теперь я знаю: Сомов — не тот, за кого себя выдавал. Он путешествовал под чужим именем. Он кого-то боялся. И этот кто-то — или эта кто-то — убил его.
— Кто?
— Пока не знаю. — Аглая вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. — Но я узнаю. Обязательно.
Глава пятая
К полудню жара стала невыносимой. Солнце висело над Волгой, как раскалённая сковорода, и палуба «Царицына» нагрелась так, что до поручней нельзя было дотронуться. Пассажиры попрятались по каютам, и только матросы, обливаясь потом, продолжали работу — драили палубу, проверяли снасти, перекликались хриплыми голосами. В кают-компании, под тентом, было чуть прохладнее, и именно здесь, за круглым столом, Аглая Матвеевна собрала свой маленький военный совет.
Кроме неё самой, в совете участвовали двое: капитан, всё ещё мрачный и невыспавшийся, и Глафира, которая принесла с собой кувшин холодного лимонада и теперь сидела на краешке стула, готовая записывать.
— Телеграмма из Казани пришла час назад, — сказал капитан, протягивая Аглае сложенный листок. — Мы задержались у пристани в Саратове специально, чтобы её получить. Читайте.
Аглая развернула бланк и пробежала глазами по строчкам. Телеграмма была длинной — Зарубин, как всегда, не пожалел казённых денег на слова.
«Сомов Иван Петрович в списках чиновников Казани не значится. По описанию и особым приметам опознан как Горемыкин Николай Алексеевич, бывший судебный следователь. Вел громкое дело о наследстве в 1854 году. Трое осуждены на каторгу: купеческий сын Бородин (умер в остроге), дворянин Шатров (повесился в тюрьме), мещанин Крымов (умер на этапе). Горемыкин уволен со службы в 1856 году после того, как вскрылось, что приговор основан на ложных показаниях. Скрылся. Местонахождение неизвестно. Особые приметы: шрам на левой руке. В деле также фигурировал надзиратель Свиридов, дававший показания против Горемыкина на пересмотре. Подробности почтой. Зарубин».
Аглая отложила телеграмму и несколько секунд сидела молча, глядя на воду за окном. Глафира, видя её задумчивость, не решилась прервать молчание. Капитан нервно постукивал пальцами по столу.
— Значит, Сомов — не Сомов, — произнесла наконец Аглая. — Он — Горемыкин. Следователь, который отправил на каторгу троих невиновных. Все трое погибли. А он скрывался двадцать лет. И теперь он мёртв.
— И кому это выгодно? — спросил капитан.
— Всем, — ответила Аглая. — Посмотрите сами. Бородин — его брат умер на каторге по делу Горемыкина. Шатрова — её муж осуждён и повесился в тюрьме. Крымов — его отец (или дядя) умер на этапе. И Свиридов — тот самый надзиратель, который давал показания против Горемыкина. Все четверо — здесь, на этом пароходе. И каждый из них знал, кто такой Сомов на самом деле.
— Но откуда вы знаете, что они знали? — спросил капитан.
— Пока не знаю, — ответила Аглая. — Но я это выясню. Потому что один из них убил. И я найду — кто.
Она достала из саквояжа сафьяновый блокнот и принялась записывать — медленно, тщательно, как она всегда делала, когда раскладывала факты по полочкам.
«Подозреваемые:
1. Бородин — брат умер на каторге. Мотив — месть за брата.
2. Шатрова — муж повесился в тюрьме. Мотив — месть за мужа.
3. Крымов — отец (или дядя?) умер на этапе. Мотив — месть за родственника.
4. Свиридов — давал показания против Горемыкина. Мотив — страх разоблачения или личные счёты».
— С кого начнёте? — спросила Глафира, заглядывая в блокнот.
— С Бородина, — ответила Аглая. — Он самый громкий. А громкие люди часто проговариваются. Завтра я с ним поговорю. А пока — пусть все остаются на своих местах.
Она закрыла блокнот и посмотрела на Волгу за окном. Пароход шёл полным ходом, и до Астрахани оставалось чуть больше суток. Если она не найдёт убийцу до прихода в порт, дело передадут полиции, и тогда правду будет не раскопать. А Аглая Матвеевна Корелина не привыкла оставлять дела незакрытыми.
Глава шестая
Утро после телеграммы началось с того, что Глафира, вернувшаяся с камбуза, где она «пила чай и налаживала связи», вплыла в каюту с подносом и таким выражением лица, будто только что узнала государственную тайну. Она поставила чай на столик, поправила передник и, убедившись, что дверь плотно закрыта, приступила к докладу.
— Барыня, вы не поверите, что творится на этом пароходе! — начала она, понизив голос. — Я уж думала, после убийства все будут сидеть по каютам и бояться нос высунуть. А тут, оказывается, жизнь кипит, как в бане. Во-первых, эта купчиха из второго класса, Марья Степановна, — ну, та, что в шляпке с перьями, — она, оказывается, завела роман. Не с одним — сразу с двумя! Один — молодой приказчик, что едет в Астрахань за товаром, второй — пожилой чиновник из Самары. И оба не знают друг о друге! Горничная Фрося говорит, что купчиха назначает им свидания в разное время — приказчику утром, чиновнику вечером. А вчера они случайно столкнулись у её каюты. Вы бы слышали, что там было! Чиновник кричал: «Я думал, вы порядочная женщина!» А приказчик ему: «А я думал, вы старый дурак!» И оба ушли, хлопнув дверью. А купчиха теперь сидит и плачет. Но я так думаю — недолго ей плакать. Она себе третьего найдёт.
— Ты, кажется, ходила на камбуз за чаем, — заметила Аглая, пряча улыбку. — А вернулась с романом в трёх частях.
— Так это ещё не всё! — продолжала Глафира. — Свиридов, тот самый, что коллекционирует преступников, — он вчера вечером проговорился Тимофею. Сказал, что Горемыкин «не должен был уйти». Тимофей спросил: «Кто такой Горемыкин?» А Свиридов ответил: «Не важно. Важно, что он получил по заслугам». И замолчал. Тимофей говорит — у Свиридова глаза горели, как у кота, который мышь поймал.
Аглая запомнила это.
— А что Бородин? — спросила она.
— Бородин сидит у себя и пьёт, — доложила Глафира. — Я слышала, как он заказывал водку. Говорит, что теперь всё кончено. Что его обвинят. Что пуговица его. Но я так думаю — может, и не его? Может, её кто-то подбросил?
— Может, — задумчиво ответила Аглая. — Вот я сейчас и узнаю.
Она поднялась, поправила платье и вышла в коридор. Каюта купца Бородина находилась на том же этаже, что и её собственная, и дверь была приоткрыта. Изнутри доносился запах табака и водки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.