Вдова. Дело «Убийство в театре». Дело «Смерть старого фотографа».
- -
- 100%
- +
Первый визит был к Аделаиде — первой жене, матери единственного сына покойного. Она жила в небольшом доме у Пресненских прудов — тихий район, где селились небогатые дворяне и отставные чиновники. Дом был деревянным, крашённым в бледно-зелёный цвет, но краска давно облупилась, а ставни висели криво. Зато палисадник перед домом содержался в порядке: подмёрзшие астры, куст рябины с алыми ягодами, посыпанная песком дорожка. Рука одинокой женщины, подумала Аглая Матвеевна. За домом следит, за собой — уже нет.
Открыла сама Аделаида — высокая, худая, в тёмном платье с глухим воротом. Ей было, наверное, лет сорок пять, но выглядела она старше: седина на висках, глубокие складки у рта, глаза, выцветшие от многолетней усталости. Она не удивилась, увидев гостью. Только посторонилась, пропуская в прихожую.
Внутри было чисто, но бедно. Старая мебель, вытертые ковры, на стенах — дешёвые гравюры. В углу гостиной стояло пианино с пожелтевшими клавишами. На пианино — раскрытые ноты: «Лунная соната». На пюпитре лежала засушенная роза.
— Вы играете? — спросила Аглая Матвеевна, садясь.
— Сын играет, — ответила Аделаида. — Николай. Он у меня музыкант. Пошёл не в отца, слава Богу. Отец его… — Она запнулась. — Впрочем, вы не за этим пришли.
— Я пришла поговорить о вашем бывшем муже. Вы были на премьере.
— Была. — Аделаида села напротив, сложила руки на коленях. — Я всегда ходила на его премьеры. Все двадцать лет. Он не знал. Я покупала билет на галёрку — чтобы не видел. Мне нужно было… видеть его. Хотя бы издалека.
— Вы его любили?
Аделаида усмехнулась — сухо, недобро.
— Любила. Когда-то. Он был красив, талантлив, говорил такие слова, что голова кружилась. Я была молода, глупа, верила. Потом родился Николенька. А он ушёл. Сказал: «Ты скучная. Ты не понимаешь моего искусства». И ушёл к Марье. Она была актрисой. Она понимала.
— Вы ненавидели его?
— Нет. — Аделаида подняла глаза, и Аглая Матвеевна увидела в них не ненависть, а что-то другое. — Я ненавидела себя. За то, что всё ещё люблю. За то, что хожу на его премьеры. За то, что плачу по ночам. Он сломал мою жизнь, а я не смогла разлюбить. Это хуже ненависти, Аглая Матвеевна. Ненависть хотя бы согревает.
— Ваш сын знал отца?
— Знал. И презирал. Он вырос без него. Видел, как я плачу. Он… — Аделаида запнулась. — У него есть мотив, я знаю. Но он не убивал. Он не мог.
— Где он был в вечер премьеры?
— Здесь. Дома. Играл на пианино. Я вернулась из театра — он сидел за инструментом. Соседи слышали. Всю ночь играл «Лунную сонату». Говорят, даже когда я пришла, не сразу перестал.
Аглая Матвеевна запомнила это. Соседи, пианино, «Лунная соната». Алиби или красивая ложь?
Второй визит был к Марье.
Она жила в мансарде на Тверской, над модным магазином дамских шляпок. Лестница была крутой, тёмной, пахла кошками и жареным луком. Но сама мансарда оказалась светлой и уютной — окна во всю стену, на подоконниках герань, на стенах афиши. Марья встретила гостью в пёстром халате, с распущенными волосами, и сразу было видно: эта женщина никогда не станет жить в доме с облупившейся краской.
— Вы из полиции? — спросила она с порога.
— Я частное лицо, — ответила Аглая Матвеевна. — Расследую смерть вашего бывшего мужа.
— Бывшего, — повторила Марья с горечью. — Он был моим мужем три года. А до того — любовником. Я думала, он бросит Аделаиду и женится на мне. Он бросил. Женился. А потом появилась Элен. — Она закурила папиросу, не спросив разрешения. — Француженка. Молодая. С деньгами. Он ушёл к ней.
— Вы ненавидели его?
— Я ненавидела её, — отрезала Марья. — За то, что она отняла его у меня. Его я понимала. Он был как ребёнок — хватал то, что блестит. А она… она знала, на ком женится. И ей было всё равно.
— Где вы были в антракте премьеры?
— В ложе. Сидела как приклеенная. Аделаида подтвердит.
— А после спектакля?
Марья затянулась, выпустила дым.
— После спектакля я вышла на служебное крыльцо. Хотела дождаться его. Сказать… не знаю. Просто увидеть. Но он не вышел. Потому что был уже мёртв.
— Кто-нибудь видел вас там?
— Да. Сторож. И Ленский. Он стоял и курил. Мы даже перекинулись парой слов.
— О чём?
— О ролях. О том, что Саша всем надоел. Что труппа его ненавидит. — Она криво усмехнулась. — Театр, Аглая Матвеевна. У нас все ненавидят всех. Это нормально.
Третий визит был к Элен.
Она жила в гостинице «Метрополь» — лучшей в Москве. Номер был просторным, обставленным с парижским шиком: золочёная мебель, бархатные портьеры, на туалетном столике — дюжина флаконов. Элен приняла гостью в чёрном шёлковом платье, с жемчужной ниткой на шее. Она была бледна, но спокойна — то спокойствие, которое даётся либо полной невиновностью, либо полным самообладанием.
— Вы хорошо говорите по-русски, — заметила Аглая Матвеевна, садясь.
— Я живу в России пять лет. Мой первый муж был русским. Он умер.
— И вы вышли за Вельяминова-Зернова.
— Да. Александр был… — она запнулась, подбирая слово, — ураган. Он врывался в комнату и переворачивал всё. Я любила его. Но ураган трудно любить долго. Он выматывает.
— Он изменял вам.
— Конечно. — Элен усмехнулась — печально, беззлобно. — Он изменял всем. Это была его натура. Я знала, на что шла.
— И вас это не задевало?
— Задевало. Но я не убиваю из-за измен. — Она посмотрела Аглае Матвеевне прямо в глаза. — Я вообще никого не убиваю. У меня нет этого… как по-русски? Пороху?
— Пороха, — машинально поправила Аглая Матвеевна.
— Да. Пороха.
Аглая Матвеевна обвела глазами номер. На туалетном столике, среди флаконов, лежал веер — тот самый, с которым Элен была на премьере. Одна пластина отсутствовала.
— Что с вашим веером? — спросила она.
Элен перевела взгляд.
— Сломала. Вчера. Когда он упал. Я сжала его слишком сильно.
— Можно взглянуть?
Элен протянула веер. Аглая Матвеевна осмотрела его. Отсутствующая пластина была сломана не пополам — она отсутствовала целиком, будто её вынули.
— Где сломавшаяся часть?
— Не знаю. Должно быть, выпала в театре. Я не заметила.
Аглая Матвеевна вернула веер и встала. Прощаясь, она спросила:
— Вы не боитесь оставаться одна? В этом номере?
Элен улыбнулась — впервые за весь разговор.
— Я ничего не боюсь, Аглая Матвеевна. Я француженка.
Вечером, в Сытинском тупике, Аглая Матвеевна сидела над блокнотом. Глафира, подав чай, заглянула через плечо.
— Ну что, барыня, узнали что-нибудь?
— Узнала, — ответила Аглая Матвеевна. — Первая жена его любит до сих пор. Вторая ненавидит не его — его третью жену. Третья говорит, что не убивает, потому что у неё нет пороха. И у каждой — мотив.
— Так кто же?
— Пока не знаю. Но сын первой жены всю ночь играл «Лунную сонату». А третья жена сломала веер — да так, что одна пластина исчезла. Пластина от веера — острая. Ею можно вскрыть флакон. Или замок.
Глафира перекрестилась.
— А вторая?
— Вторая — актриса. Она играет даже сейчас. И я не знаю, где проходит граница между её ролью и правдой.
Аглая Матвеевна закрыла блокнот и подошла к окну. За стеклом падал первый снег — редкий, октябрьский, ещё не зимний.
Завтра она поговорит с сыном Аделаиды. И с костюмершей. И снова с Ленским.
Глава четвёртая
Прошло три дня после убийства, а Москва уже начала забывать о трагедии в Малом театре. Газеты переключились на новый скандал — подлог векселей в Купеческом собрании, — и только в театральных кругах ещё шептались о том, кто мог отравить любимца публики. Впрочем, шептались негромко: пристав Никифоров дал понять, что дело не закрыто, и каждый из труппы знал — подозрение всё ещё висит над ними.
Аглая Матвеевна тем временем работала. Она не любила газетную шумиху и предпочитала методичный сбор сведений. От Сонечки она получила подробное описание финансовых дел покойного — Сонечка, вращавшаяся в театральных кругах, умела разговорить кого угодно. От Зарубина пришла выписка из банка: Вельяминов-Зернов был богат, очень богат для актёра. Помимо жалованья в Малом театре, он получал доход от имения в Тамбовской губернии и от ценных бумаг, унаследованных от покойного отца. Всё это состояние после его смерти должно было перейти к единственному сыну — Николаю.
Если только покойный не изменил завещание.
Эта мысль засела в голове Аглаи Матвеевны, и она решила нанести ещё один визит в дом у Пресненских прудов.
На этот раз дверь открыл он сам. Николай Александрович Вельяминов-Зернов оказался молодым человеком двадцати лет, высоким, сутуловатым, с тёмными волосами, зачёсанными на косой пробор. Одет он был в поношенный сюртук, из которого давно вырос, и держался скованно, будто стеснялся собственного роста. Черты лица у него были тонкие, почти девичьи, но глаза — серые, холодные, отцовские — смотрели на гостью с плохо скрытой враждебностью.
— Вы та самая дама, что допрашивала мать? — спросил он вместо приветствия.
— Я не допрашивала, — спокойно ответила Аглая Матвеевна. — Я беседовала. Ваша матушка была очень любезна.
— Моя матушка слишком добра к чужим. Проходите.
В доме было холодно — печь топили не каждый день, экономили. Аглая Матвеевна прошла в гостиную и села на тот же стул, что и в прошлый раз. Пианино стояло у стены, и на пюпитре лежали те же ноты — «Лунная соната». Рядом с нотами она заметила стопку исписанной бумаги. Нотная запись. Мелкая, торопливая.
— Вы сочиняете музыку? — спросила она.
Николай дёрнул плечом.
— Пытаюсь. Это никому не интересно.
— Мне интересно. Можно взглянуть?
Он поколебался, потом кивнул. Аглая Матвеевна подошла к пианино и перебрала листки. Ноты были написаны уверенной рукой, но с какими-то нервными срывами — петельки то закручивались в сложные завитки, то обрывались резкой чертой. На полях — заметки: «не то», «громче», «сначала».
— Это соната, — сказала она. — Для фортепиано.
— Для фортепиано и виолончели. Но виолончелиста у меня нет. — Он помолчал. — И фортепиано скоро не будет. Мы продаём его.
— Из-за денег?
Николай резко повернулся.
— Мать вам рассказала?
— Она ничего не говорила о деньгах. Это я догадалась. — Аглая Матвеевна села. — Ваш отец хорошо зарабатывал. Но вам, насколько я понимаю, ничего не доставалось.
— Нам ничего не было нужно от него, — отрезал Николай. — Мы прожили без него двадцать лет. Проживём и дальше.
— Однако он ваш отец. И вы его единственный наследник.
Николай усмехнулся — горько, не по-юношески.
— Наследник? Вы не знаете моего отца. Он собирался лишить меня наследства. Переписать всё на неё.
— На Элен?
— На кого же ещё. Она — жена. А я — ошибка молодости. Он так и сказал матери, когда она просила помочь с моим обучением: «Твой сын — ошибка. Я не плачу за ошибки».
Аглая Матвеевна помолчала, давая ему время успокоиться.
— Откуда вы знаете, что он собирался лишить вас наследства?
— От нотариуса. — Николай сел на стул напротив и опустил голову. — Месяц назад я получил письмо. Не от отца — от его нотариуса, Дубянского. Он писал, что Александр Ильич намерен изменить завещание и что мне следует «быть готовым». Я не понял, что это значит. Пошёл к нему. Дубянский сказал, что отец поручил ему составить новое завещание, по которому всё состояние переходит к Элен. Мне — ничего. Даже имения. Даже дома.
— И вы?
— Я ничего не сделал. — Николай поднял глаза, и в них была ненависть. — Я хотел пойти к нему. Сказать, что я о нём думаю. Но мать не пустила. Сказала: «Не унижайся. Он этого и ждёт». Я послушался. И вот он мёртв.
— Удобно.
Николай вскочил.
— Вы думаете, это я убил? Да, я ненавидел его! Да, я рад, что он мёртв! Но я не убивал. Я был дома. Всю ночь играл. Соседи слышали.
— Я знаю. Ваша матушка сказала. — Аглая Матвеевна не повысила голоса. — Я не обвиняю вас, Николай Александрович. Я просто собираю факты. И факт таков: у вашего отца были враги. Много врагов. И каждый из них мог подсыпать яд в белила. Вы — один из многих.
Николай медленно опустился на стул. Плечи его опустились.
— Что вы хотите от меня?
— Я хочу, чтобы вы сыграли. — Аглая Матвеевна кивнула на пианино. — То, что играли в ту ночь.
Он долго смотрел на неё, потом встал, подошёл к инструменту и сел. Руки его легли на клавиши. И зазвучала музыка.
«Лунная соната» Бетховена — первая часть, та самая, которую играют на похоронах. Медленная, скорбная, завораживающая. Николай играл с закрытыми глазами, и пальцы его двигались без нот — он знал каждую ноту наизусть. Аглая Матвеевна слушала. Что-то в этой музыке было не так. Она не могла понять, что именно, но чувствовала: какая-то фальшь, какое-то несоответствие.
И вдруг поняла. Он играл не сонату. Он играл что-то другое, вплетённое в бетховенские аккорды. Свою музыку. Свою боль.
Когда он закончил, в комнате стало тихо. Только часы на каминной полке отбивали секунды.
— Вы талантливы, — сказала Аглая Матвеевна. — Очень талантливы. Ваш отец был дураком, что не ценил этого.
Николай не обернулся. Плечи его вздрагивали.
— Он никогда не слышал моей музыки. Никогда.
Аглая Матвеевна встала. Она подошла к пианино и тихо положила руку на край клавиатуры.
— Я найду того, кто убил вашего отца. Не ради него. Ради вас и вашей матери. Чтобы вы могли жить дальше. Без ненависти.
Она вышла, не прощаясь. У двери её догнала Аделаида.
— Вы верите ему? — спросила она с тревогой.
— Я верю музыке, — ответила Аглая Матвеевна. — Человек, который так играет, не мог убить. У него другая душа.
— Спасибо.
— Не благодарите. Я ещё ничего не доказала.
Вечером она сидела у себя в гостиной, перебирая записи. Глафира внесла самовар и устроилась на стуле у двери.
— Ну что, барыня, сын?
— Сын не убивал. Он слишком погружён в себя. Но у него есть мотив — наследство. И у него нет алиби, кроме музыки. Соседи могли не слышать, когда он перестал играть. Они могли заснуть.
— Значит, подозреваемых всё ещё пятеро?
— Шестеро, — поправила Аглая Матвеевна. — Три жены, сын, любовница, Ленский. И ещё тот, о ком мы пока не знаем.
— Кто?
— Тот, кто заходил в гримёрку после костюмерши. Костюмерша сказала: «Больше никто не заходил». Но флакон, который я нашла, лежал под столиком. Она бы заметила его, если бы он был там раньше. Значит, он появился позже. Значит, кто-то заходил после неё.
— Но кто?
— Вот это я и хочу узнать завтра. — Аглая Матвеевна встала и подошла к окну. За окном падал редкий снег. — Я поговорю с нотариусом. А потом — снова с костюмершей. И на этот раз она скажет мне правду.
Глафира перекрестилась.
— Дай-то Бог.
— Не Бог, Глаша. Просто я умею ждать. А правда не любит, когда её долго прячут.
Она задула свечу и осталась сидеть в темноте. Перед ней стояло лицо Николая — замкнутое, угрюмое, с отцовскими глазами. Он ненавидел отца. Он боялся огласки. У него был мотив. Но руки его, когда он играл «Лунную сонату», были руками музыканта, а не убийцы.
И всё же Аглая Матвеевна знала: музыканты тоже убивают. Особенно те, кто любит тишину.
Глава пятая
Утро после визита к Николаю Аглая Матвеевна провела за своим бюро. Перед ней лежал сафьяновый блокнот, исписанный мелким почерком, и пять листков с именами подозреваемых. Она перебирала их, как карты в пасьянсе, и пасьянс пока не складывался.
Аделаида — мотив есть, алиби нет. Марья — мотив есть, алиби нет. Элен — мотив есть, алиби нет. Сын — мотив есть, алиби шаткое. Ленский, Варя, Сабуров — она ещё даже не принималась за них всерьёз.
Нужны были свежие сведения. Нужен был человек внутри театра.
— Глаша, — позвала она, и горничная явилась почти мгновенно, будто ждала за дверью. — У меня для тебя поручение.
— В театр? — Глафира прищурилась. — Я так и знала. Я уже и фартук приготовила.
— Какой фартук?
— Белый. Кружевной. Костюмерши в таких ходят. Я в прошлый раз приметила.
Аглая Матвеевна усмехнулась.
— Ты становишься опасной, Глаша. Ещё немного — и я отправлю тебя на курсы сыщиков.
— Лучше на курсы костюмерш. Там сплетен больше.
Через час Глафира, она же Пелагея Трифоновна Сытиха, вдова рыбного торговца, переступила порог служебного входа Малого театра. Вид у неё был самый благочестивый: тёмное платье, белый передник, волосы убраны под наколку. В руках — корзинка с пирожками для Глафиры Ильиничны.
Старая костюмерша приняла её радушно.
— А, Пелагея Трифоновна! Проходи, голубушка. У меня как раз руки не доходят. Тут после премьеры всё вверх дном, да ещё эти допросы… Садись, чайку попьём.
И они попили. И поговорили. А потом Глафира, засучив рукава, принялась за работу — подшивала, чистила, гладила, а заодно слушала и запоминала.
Вернулась она в Сытинский тупик уже затемно. Аглая Матвеевна, сидевшая у окна с вязанием, сразу поняла: улов богатый.
— Барыня! — выпалила Глафира, стаскивая платок. — Я такое узнала, такое! Вы только сядьте. То есть вы и так сидите. Тогда я тоже сяду.
Она рухнула на стул, обмахиваясь концом платка, и перевела дух. Аглая Матвеевна отложила спицы.
— Начни с Вари.
— С Вари? — Глафира оживилась. — Эта Варя — просто порох. Сидит у зеркала, ревёт в три ручья, а Глафира Ильинична ей валерьянку капает. Я спрашиваю: «Что с ней?» А костюмерша шепчет: «Роль уплыла». Оказывается, Вельяминов-Зернов обещал ей Марью Антоновну в «Ревизоре». Главную женскую роль. Варя уже и монологи выучила, и костюм заказала, и всем знакомым похвасталась. А накануне премьеры он ей сказал: «Извини, душа моя, я передумал. Ты слишком молода. Роль отдам Марье».
— Марье? — переспросила Аглая Матвеевна. — Второй жене?
— Именно! Представляете? Бросил жену, ушёл к француженке, а теперь роль отдаёт бывшей. Варя говорит, он так всегда делал — приближал, отдалял, снова приближал. Играл людьми, как марионетками. Она его любила, а он её использовал. Она бы его, говорит, своими руками задушила. Но мышьяк — это не её. Она крыс боится.
— Значит, у Вари был мотив. Обида. Обманутая любовь. И возможность — она была за кулисами, могла зайти в гримёрку. Но крыс боится — это интересно. А что Ленский?
— Ленский злой, как цепной пёс, — продолжала Глафира. — Ходит по коридору, курит, на всех огрызается. Я к нему подошла, спросила, не нужно ли чего починить из костюма. Он на меня так глянул — думала, укусит. А потом разговорился. Оказывается, он пять лет играл любовников и вторых героев, пока Вельяминов-Зернов был звездой. Пять лет! И в «Горе от ума» он Молчалин — бессловесная тень. А Чацкий — Вельяминов-Зернов. А в «Ревизоре» Вельяминов-Зернов обещал ему Хлестакова, но потом передумал — решил сам играть. Хотя уже возраст не тот, для Хлестакова-то.
— И Ленский ненавидел его?
— Ненавидел. Так и сказал: «Если бы не Саша, я бы давно был первым». Я спрашиваю: «А теперь, когда Саши нет, вы станете первым?» Он замолчал, погасил папиросу и говорит: «Не таким путём я хотел стать первым». И ушёл. Но глаза у него были… нехорошие.
— Зависть, — констатировала Аглая Матвеевна. — Профессиональная ревность. И возможность — он был за кулисами, его видели на служебном крыльце в антракте. Но видели ли его до конца антракта?
— Вот и я о том же! Сторож говорит, Ленский курил, а потом ушёл. Куда ушёл — не видел. Может, в гримёрку. Может, ещё куда.
— А Сабуров? — спросила Аглая Матвеевна. — Что говорят о нём?
— Ох, барыня, тут такая интрига, что ваш покойный Паук позавидовал бы! — Глафира подалась вперёд и понизила голос. — Сабуров-то, оказывается, смерть Сашина — хуже пожара. Он теперь локти кусает.
— Отчего же? — Аглая Матвеевна отложила спицы. — Ведь контракт с неудобным актёром закрыт.
— Да, но какой ценой! — Глафира всплеснула руками. — Во-первых, сезон сорван. Премьера, на которую он угрохал кучу денег, обернулась скандалом. Билеты сдают, публика шарахается, газеты пишут не про пьесу, а про убийство. Во-вторых, Вельяминов-Зернов был главной звездой Сабурова. Все лучшие спектакли завязаны на нём. Теперь Сабурову придётся либо срочно искать замену — а где её найти в середине сезона? — либо отменять постановки. И в-третьих…
Она сделала драматическую паузу.
— Что в-третьих?
— В-третьих, Сабуров занял крупную сумму под будущие сборы. А сборов теперь не будет. И кредиторы уже стучатся в дверь. Глафира Ильинична говорит, он бегает по театру и орёт: «Он меня и после смерти разоряет!»
Аглая Матвеевна задумалась. Вот, значит, как. Смерть Вельяминова-Зернова не принесла Сабурову выгоды — напротив, поставила его на грань разорения. Мотив исчезает.
— Выходит, Сабуров не только не выиграл от его смерти, но и проиграл по всем статьям, — подытожила она. — Значит, убийство ему невыгодно. Он, скорее, молился бы о его здоровье.
— Выходит, так, — кивнула Глафира. — Я уж и сама запуталась. У всех мотив! У Вари — любовь, у Ленского — зависть, у трёх жён — месть, у сына — наследство. А у Сабурова, выходит, мотива-то и нет. Только убытки.
— И тем не менее он был за кулисами. Мог зайти в гримёрку. Мог знать привычки. — Аглая Матвеевна поджала губы. — Не будем сбрасывать его со счетов. Но передвинем в конец списка.
— Продолжай. Ты говорила с Глафирой Ильиничной. Что она ещё сказала?
Глафира перевела дух и придвинулась ближе.
— Она сказала странное. Я спросила, не замечала ли она чего необычного в тот вечер. Она помолчала, а потом говорит: «Необычного — нет. Но Элен, третья жена, заходила к Саше перед самым антрактом. Якобы платок забыла. А платка у неё в руках не было».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.