«Эдем» охваченный огнём

— Последние двадцать километров, — продолжил Левин, — подъём в предгорья. Исследовательский комплекс — предположительно — расположен в скальном массиве. Вход замаскирован, ориентиры на карте приблизительные. Группа поиска, нашедшая контейнер, зафиксировала координаты, но к самому комплексу не подходила. У них не было ни оборудования, ни полномочий.

— Полномочия теперь у нас, — сказала я.

— Полномочия теперь у тебя, — поправил Левин. — Ты — командир группы. Решения на месте — твои. Связь — каждые шесть часов по закрытому каналу, частота — — он написал цифры на клочке бумаги и протянул мне. — Позывной группы — «Скальпель».

Торик фыркнул.

— Кто придумывает эти позывные?

— Я, — сказал Левин без тени улыбки. — Возражения?

— Никаких, товарищ майор.

Левин кивнул и выпрямился.

— Расчётное время марша — двоесуток в одну сторону. На месте — до суток на обследование. Итого — пять суток автономного существования. Провизия, вода, боеприпасы — из расчёта на шесть. Сутки резерва.

Он обвёл нас взглядом. Тяжёлым, цепким. Взглядом человека, который отправляет людей туда, откуда они могут не вернуться, — и знает это, и всё равно отправляет, потому что не отправить — хуже.

— Вопросы?

Тишина.

— Выход через сорок минут. Южные ворота. Удачи.

Он не пожал нам руки. Не обнял. Не сказал ничего, что положено говорить в фильмах. Просто развернулся и вышел. Левин никогда не прощался. Он считал, что прощание — это признание возможности невозвращения, а признание — первый шаг к тому, чтобы эта возможность стала реальностью.

Суеверие. Но в мире, где семьдесят процентов человечества мертвы, суеверия — это почти наука.

Южные ворота «Эгиды» представляли собой двойной шлюз из бетонных блоков и стальных створок, извлечённых из какого-то промышленного ангара. Между внутренней и внешней дверью — камера обеззараживания: ультрафиолетовые лампы, распылители антисептика, решётка в полу для стока. Каждый, кто входил или выходил, проходил через неё — без исключений, без поблажек, без «я только на минуту».

Протокол. Единственное, что стояло между нами и вирусом, — это протокол. Набор правил, написанных кровью тех, кто эти правила нарушил.

Мы прошли шлюз в четыре сорок три. Ультрафиолет резанул по глазам, антисептик влажно осел на лице и руках. Внешняя створка с тяжёлым лязгом поехала в сторону, и в шлюз хлынул воздух.

Другой воздух.

Не тот, что внутри базы — профильтрованный, рециркулированный, пахнущий бетоном, хлоркой и потом сотен живущих в замкнутом пространстве людей. Этот воздух был живым. Прохладным, влажным, напитанным запахами хвои, мокрой земли и чего-то цветочного — сладкого, тонкого, почти невыносимо прекрасного.

Мир за стенами «Эгиды» был красив.

Это было самое жестокое в нём.

Рассвет поднимался медленно, неуверенно, как человек, которого разбудили слишком рано. Небо на востоке наливалось бледным, акварельным розовым, и первые лучи уже цеплялись за верхушки деревьев, поджигая их золотом.

Лес стоял стеной.

Не тот лес, что был здесь три года назад — прореженный, ухоженный, с просеками и грибными тропами. Этот лес вернул себе всё, что у него забирали столетиями. Подлесок разросся до непроходимой чащи — орешник, бузина, молодые ёлки, опутанные плющом и диким хмелем. Старая грунтовая дорога, ведущая от базы на северо-восток, была ещё различима, но трава уже захватила колею, и из трещин в утрамбованной земле пробивались молодые побеги.

Природа не торопилась. Она просто забирала своё. Терпеливо, неуклонно, с тем спокойным упорством, которое свойственно всему, что старше и сильнее нас.

Мы шли в колонну по одному. Вессен — головной, на тридцать метров впереди, бесшумный, как тень. Я — вторая. За мной — Ким Нара, с её великоватой формой и кейсом, который чуть позвякивал при каждом шаге, пока она не переложила его и не закрепила плотнее. Торик замыкал — широкий, основательный, как ходячая баррикада.

Первый час шли молча. Это было правило — на выходе из базы, пока не миновали зону прямого наблюдения часовых, соблюдалась радиотишина и звуковая дисциплина. Говорить — только жестами. Идти — след в след. Слушать — всё.

Я слушала.

Лес звучал. Не тишиной — тишины в живом лесу не бывает — а тысячей мелких, переплетающихся звуков. Шорох листвы под ветром. Перестук дятла где-то далеко справа. Треск ветки — белка? птица? что-то крупнее? Вессен впереди чуть замедлил шаг, повернул голову, прислушался. Через три секунды двинулся дальше. Значит — белка.

Птицы пели. Господи, как они пели. Заливисто, самозабвенно, с тем восторженным упоением, которое бывает только весенним утром, когда мир кажется бесконечным и безопасным. Они не знали, что мир кончился. Для них он не кончался.

Я шла, и ботинки мягко вминались в влажную землю, и рюкзак привычно давил на плечи, и бок ныл — не остро, а глухо, фоново, как радиопомехи.

На шестом километре Вессен поднял кулак — стоп.

Мы замерли. Я услышала это за секунду до того, как увидела: шорох в кустарнике справа, тяжёлый, мерный, слишком громкий для белки. Рука легла на кобуру.

Из подлеска вышел лось.

Огромный. Тёмно-бурый, с лопатообразными рогами, покрытыми бархатистым пушком. Он стоял в десяти метрах от нас и смотрел — спокойно, без страха, с тем вежливым недоумением, с каким хозяин дома рассматривает незваных гостей.

Три секунды мы смотрели на него. Он смотрел на нас. Потом фыркнул, тряхнул головой и неторопливо двинулся через дорогу. Копыта мягко вминались в траву. Он не боялся. Ему не нужно было бояться. Мы были гостями в его мире. Он это знал.

Торик за моей спиной тихо выдохнул.

— Здоровый, чёрт.

— Тише, — сказала я одними губами.

Мы подождали, пока лось скроется в подлеске, и двинулись дальше.

На двенадцатом километре лес изменился.

Не внешне — деревья стояли те же, трава росла та же, птицы пели так же. Но что-то сместилось. Что-то неуловимое, на уровне интуиции, которую три года войны заточили до бритвенной остроты.

Вессен почувствовал это первым. Я видела, как изменился его шаг — стал короче, осторожнее, как он чуть опустил центр тяжести и сдвинул винтовку с плеча в руки.

Граница патрулируемой зоны. Дальше — ничейная земля.

Я подняла руку, жестом приказала сократить дистанцию. Колонна сжалась. Вессен — в пятнадцати метрах, а не в тридцати. Торик подтянулся ближе к Наре.

— С этого момента, — сказала я негромко, — полная бдительность. Вессен — дозор. Торик — тыл. Доктор Нара — между мной и Ториком. Любой контакт — доклад жестом. Голос — только в крайнем случае.

Кивки. Без слов. Группа перестроилась, и мы двинулись дальше — медленнее, осторожнее, вслушиваясь в каждый звук.

Лес молчал.

Нет — не молчал. Птицы по-прежнему пели, и ветер шелестел в листве, и где-то журчал ручей. Но под этими звуками, как под поверхностью воды, лежала другая тишина. Тишина места, из которого ушли люди. Тишина, к которой привыкаешь, но которая никогда не перестаёт давить.

На семнадцатом километре мы нашли первый след.

Вессен остановился, присел на корточки и молча указал на землю. Я подошла, встала рядом.

Отпечаток ботинка. Рифлёная подошва, сорок третий-сорок четвёртый размер. Свежий — края чёткие, земля ещё не осыпалась.

Рядом — второй. Третий. Четвёртый. Цепочка следов уходила с дороги в подлесок, на юго-запад.

— Сколько? — спросила я шёпотом.

Вессен показал три пальца. Подумал. Добавил ещё один. Три-четыре человека. Прошли недавно — часов шесть-восемь назад, судя по влажности грунта в отпечатках.

— Крюгер? — одними губами спросил Торик, подошедший сзади.

Я покачала головой — не знаю. Следы не дают ответа на вопрос «кто». Только на вопрос «сколько» и «когда».

— Идём дальше, — решила я. — Но меняем темп. Быстрее. Хочу пройти открытый участок до того, как они — кем бы они ни были — решат вернуться.

Вессен кивнул и бесшумно двинулся вперёд, растворяясь в зелёном полумраке подлеска, как нож в воде.

Крайнево мы увидели на исходе первого дня.

Точнее — то, что от него осталось.

Посёлок лежал в неглубокой лощине, окружённой берёзовой рощей, которая уже начала поглощать его, как море поглощает затонувший корабль. Дома — деревянные, одноэтажные, типовые сельские постройки — стояли вдоль единственной улицы, и некоторые из них ещё сохраняли подобие жилого вида: стены, крыши, оконные рамы. Но большинство уже сдались. Крыши провалились под тяжестью нечищеного снега двух зим. Стены покосились, обросли мхом и плющом. Из разбитых окон торчали ветки деревьев, проросших изнутри — молодые берёзки, пробившие полы и потолки, тянущиеся к свету.

Природа не разрушала. Она прорастала. Тихо, терпеливо, неостановимо.

Посреди улицы стоял ржавый остов автомобиля — легкового, марку уже невозможно было определить. Краска облезла, стёкла выбиты, шины сгнили до обода. На капоте сидела ворона — крупная, чёрная, с маслянистым блеском перьев — и смотрела на нас с тем высокомерным любопытством, которое свойственно воронам и которое всегда казалось мне неприятно осмысленным.

— Привал, — сказала я. — Двадцать минут. Вессен — осмотреть периметр. Торик — проверить вон тот дом, — я указала на строение, которое выглядело наименее разрушенным, — на предмет пригодности для ночёвки. Нара — со мной.

Группа рассредоточилась.

Я села на поваленное бревно у обочины, сняла рюкзак и позволила себе десять секунд слабости: закрыла глаза, откинула голову и просто дышала. Воздух пах сиренью. Одичавший куст разросся у ближайшего забора, и его тяжёлые лиловые кисти свисали до земли, источая дурманящий, почти болезненный аромат.

Сирень. Мама любила сирень. В королевском саду была сиреневая аллея— белая, лиловая, розовая. Ингрид срезала ветки и ставила их в высокие хрустальные вазы по всему дворцу, и в мае коридоры пахли так, что кружилась голова.

Я открыла глаза. Хватит.

Ким Нара села рядом, аккуратно поставив кейс между ног.

— Вы хорошо держитесь, — сказала она после паузы. — С ранением. Я наблюдала вашу походку. Компенсируете правым бедром, чтобы снять нагрузку с правого бока. Это грамотно, но к концу второго дня бедро начнёт отказывать.

— Я знаю, — ответила я.

— Знаете, — она кивнула. — Конечно знаете. Вы же хирург.

Это не было вопросом.

— Недоучившийся, — уточнила я.

— Пятый курс. — Она смотрела на меня тем своим внимательным, микроскопным взглядом. — Я читала ваше личное дело. То, что доступно.

— Доступно немногое.

— Достаточно, чтобы задать вопрос, который я задавать не буду, — она чуть улыбнулась. Первая улыбка, которую я видела на её лице. Тонкая, сдержанная, мимолётная. — Но скажу вот что. Если мы найдём то, что я думаю мы найдём, ваше прошлое может оказаться не менее важным, чем ваши медицинские навыки.

Я посмотрела на неё. Она знала. Или догадывалась. Левин сказал ей? Или она сама сложила два и два — Нот, Эннот, рост, возраст, «понимание структуры довоенных государственных проектов»?

— Моё прошлое мертво, — сказала я.

— Прошлое не умирает, Рея, — ответила Нара, и голос её стал тихим и серьёзным. — Оно мутирует. Как вирус. И возвращается в новой форме, когда меньше всего ждёшь.

Торик вернулся через десять минут. Доложил: дом пригоден, крыша цела, стены держат, вход один — удобно для обороны. Внутри — следы старого, давнишнего пребывания людей: консервные банки, спальный мешок, погасший костёр в жестяном ведре. Давно ушли. Месяц, может два.

Вессен появился бесшумно, как и уходил. Периметр чист. Свежих следов — нет. Волчьи — есть, но старые, трёхдневные.

— Ночуем здесь, — решила я. — Дежурство по два часа. Вессен — первый, Торик — второй, я — третья. Нара — отдыхает. Она нужна нам в рабочем состоянии.

Нара не стала спорить. Она была достаточно умна, чтобы понимать свою роль в группе: не боец, не разведчик — мозг. А мозг должен быть выспавшимся.

Мы вошли в дом. Торик зажёг химический фонарь — тусклый, зеленоватый свет заполнил маленькую комнату с низким потолком и стенами, оклеенными выцветшими обоями в мелкий цветочек. В углу стоял стол — деревянный, рассохшийся, на одной ножке. На стене висела фотография в треснувшей рамке: семья. Мужчина, женщина, двое детей — мальчик и девочка. Все улыбались. Пляж, лето, мороженое в руках у мальчика.

Я отвернулась.

Мы расстелили спальники, поели — сухой паёк, безвкусный но питательный, — и Вессен занял позицию у окна, а остальные легли.

Я лежала в темноте и слушала. Ветер в щелях. Скрип дерева. Далёкий, протяжный вой — волки, километрах в пяти, может ближе.

И я думала о том, что завтра мы пройдём ещё тридцать километров, и послезавтра — ещё двадцать, и доберёмся до скального массива, и найдём вход, и спустимся туда, куда спускаться, возможно, не следовало.

«Проект Эдем».

Отец знал. Отец боялся.

«Что ты знал, Берг Эннот? Что ты знал — и от чего не смог нас защитить?»

Где-то совсем рядом — за стеной, за тонкой преградой из старого дерева и выцветших обоев — кричала сова. Резко, хрипло, как ребёнок, которому снится кошмар.

Я закрыла глаза.

Сон пришёл — мутный, неглубокий, настороженный. Сон солдата, который даже во сне считает патроны.

А за окном, над мёртвым посёлком, над одичавшей сиренью и ржавыми остовами чужих жизней, медленно поднималась луна. Полная, жёлтая, безразлично прекрасная.

Мир спал.

Мир не знал, что мы идём будить его прошлое.