Остров на время. Книга 2

Новый приступ рыданий, уже бессильных. Потом – удар кнута, скрип полозьев.

Дверь закрылась. Илья ходил по горнице – его шаги были медленными, словно задеревенелыми. Она слышала, как он сел на лавку у печи и долго сидел в тишине.

Потом раздался звук, которого она никогда не слышала от него: короткий резкий выдох, похожий на стон, но без слез. Звук предельной усталости.

Вера не двинулась с места. Не смотрела в окно. Не вышла. Просто лежала в темноте, замерев. Ей было страшно от того, через что он прошел. И перед своей невозможностью что-то сделать для него.

Она забылась рваным сном, а утром встала раньше обычного. Илья уже был в горнице – механически пил воду из кружки, не замечая ее. Потом, так и не взглянув, вышел в амбулаторию.

Вера не стала ничего спрашивать. Она подкинула еще пару поленьев, разогрела гречневую кашу до чуть теплого состояния. Достала из ларя еще мягкий хлеб – его не нужно было с силой кусать. Налила в его кружку теплый травяной отвар. Хотела было сварить яйца, но передумала: запах вареного белка был бы слишком бытовым и неуместным.

Она поставила все на стол без единого звука. Вернулась к себе, убрала волосы в узел, взяла свои школьные принадлежности, оделась и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Еще через полчаса он вошел в горницу. Сел за стол. В голове было пусто. И в этой тишине ему впервые стало не по себе от ее отсутствия.

*

В другой раз – через несколько дней после той страшной ночи – ко входу в амбулаторию снова примчались на санях. Мужик с перекошенным от страха лицом внес на руках тщедушную девочку лет пяти. Она была вся синяя и задыхалась, издавая звуки, похожие на петушиный крик. Глаза закатывались, показывая белки.

Илья, услышав бешеный стук в дверь, распахнул ее в одной рубахе. Сказал ровным голосом:

– Вноси. Держи вот так, голову выше, не дави на грудь.

Он уже знал, что ему предстоит. За те несколько секунд, что он мыл руки щеткой, в голове возник анатомический атлас. Рассечь трахею ниже гортани, избегая сосудов. Из инструментов – скальпель, расширитель и латунная трубка-канюля. И мужик, который будет держать собственную дочь, пока ей режут горло.

Вера сидела у печи в горнице, штопала чулок. Она слышала его голос за стеной, отдающий короткие команды отцу. Слышала хриплые всхлипы и свист в горле ребенка.

Несколько минут тишины. Звяканье инструментов, плеск воды, шаги. Потом скрипнул засов. Долетел приглушенный голос мужика со двора, уже без паники:

– Спасибо, Илья Андреич. Живет дитятко… Дышит.

– Жить будет, – ответил он. – Через три дня зайду, посмотрю. Давайте теплое питье, дышать паром над картошкой. На печи держите, но не перегревайте.

Полозья скрипнули, и мужик с ребенком уехали.

Илья открыл внутреннюю дверь, вошел в горницу и встретился с ней взглядом. Его руки все еще дрожали – он сжал их в кулаки, чтобы она не увидела. Но Вера заметила. Как и красные, воспаленные пятна на костяшках.

Она подумала:

«Он – не тот студент, что целовал меня у печки в Москве. Он – тот, кто резал ножом горло задыхающемуся ребенку, чтобы тот мог дышать. На фоне его ежедневной кровавой работы я – просто тихий груз».

Тем же вечером, словно пытаясь опровергнуть это в своих же глазах, Вера решила приготовить жареную картошку с хрустящей корочкой. Не щи с соленой капустой и не кашу, а городское блюдо.

Она выбрала в сенях самые лучшие ровные клубни, тщательно почистила, нарезала аккуратными ломтиками. Растопила на дне чугунка хороший кусок сала, выложила картошку. И поставила чугунок почти у самого устья, помня наказ Аглаи Ильиничны. Но не учла другого: сало не успело разогреться как следует, и ломтики, попав в теплый жир, мгновенно впитали его и пристали ко дну.

Вера отвлеклась всего на минуту – нужно было достать соль с высокой полки, куда она не могла дотянуться без стула. И пока она доставала соль, спокойная с виду картошка стала гореть и дымиться.

Она бросилась к печи, вытащила ухватом чугунок на шесток, но было поздно. Картофель превратился в угольно-черную массу, намертво пригоревшую ко дну. Жир шипел и пенился, запах горелого разносился по всей горнице и въедался в волосы и одежду.

Она стояла, все еще держа ухват, и чувствовала острый стыд. Она не боялась его гнева – он был на такое не способен, – она боялась его холодного взгляда, который мог бы означать: «Она пытается и не может. Она никогда не станет здесь своей».

В этот момент скрипнула входная дверь, впуская из сеней клубы морозного воздуха. Илья вошел в горницу, усталый, с покрасневшим от мороза лицом, с обледеневшими ресницами. Снял шапку, тулуп, принюхался. Его взгляд упал на нее, замершую посреди горницы, и на черный дым, уже начинавший оседать на стенах и потолке.

– Подгорело? – спокойно спросил он.

– Сгорело, – выдохнула она, и ее голос дрогнул. – Все. До углей.

– Покажи.

Вера указала на чугунок, чувствуя, как подступающие слезы щиплют глаза. Илья ковырнул ножом одну картофелину, взял пальцами прямо из чугунка, сдул пепел. Прожевал, проглотил.

– Ничего, – сказал он. – Вкусно.

Она взглянула на него в полном недоумении: «Как вкусно? Это же уголь!»

А он посмотрел на ее округлившиеся глаза, бледное лицо, на след от копоти на щеке – и вдруг улыбнулся. По-настоящему. Его суровое лицо на мгновение преобразилось, стало почти мальчишеским – таким, каким она помнила его у московского ларька с бубликами.

Она взглянула – и рассмеялась. Сначала робко, неуверенно, будто пробуя смех на вкус после долгого перерыва. Потом – свободно, громко, как не смеялась много лет. Он засмеялся вслед.

Потом они вместе, уже без смеха, выскребли черную липкую массу в ведро для помоев. Он держал чугунок, она орудовала ложкой. Когда последние остатки сгоревшей картошки отправились в ведро, Илья спокойно сказал:

– В следующий раз сначала хорошо прогрей чугун с салом, чтобы оно шипело. И в первые минуты не отходи – пусть картошка схватится корочкой и отстанет от дна. Потом можно будет перемешать и оставить.

Вера кивнула. Плечи наконец расслабились.

Илья ушел в амбулаторию. Она осталась одна в еще пахнущей гарью горнице. Внутри было спокойно.