Тайна мистера Сильвестера
- -
- 100%
- +
– Вы сознаете, что ваша племянница одарена не только талантами, но и редкой красотой? – спросил Сильвестер мисс Белинду, когда они остались вдвоем, перед его отъездом.
– Нет, то есть, конечно, – торопливо поправилась она, – я знала, что она очень хороша, лучше всех ее подруг, но не думала, чтобы ее можно было назвать красавицей, особенно человеку, привыкшему к нью-йоркскому обществу.
– Я не знаю в Нью-Йорке ни одной женщины, которая могла бы похвалиться такой великолепной внешностью. Такие лица редко встречаются даже на картинах, мисс Белинда. Скажите, а мистрис Ферчайлд была красивой женщиной?
– Она была моей сестрой, любимой сестрой, но не лучше других членов нашей семьи. Поола наследовала свою красоту от отца. Я считаю, что ее главное очарование происходит от ее чистой натуры и бескорыстных сердечных побуждений.
– Я тоже так думаю, – ответил Сильвестер спокойно.
Потом вдруг, переменив тон, так как чувствовал необходимость сказать что-нибудь, определенное этой женщине относительно своих намерений, он заметил:
– Ее необыкновенные таланты и очевидная склонность к наукам, как вы заметили, не могут быть удовлетворены в таком маленьком городе, хотя ваши благоразумные попечения принесли много пользы. Я предоставлю Пооле возможность усовершенствовать свои дарования, но, когда и как – пока я сказать не могу, прежде я должен обсудить это с моей женой.
– Вы очень добры, сэр, – возразила мисс Белинда. – Я не сомневаюсь в доброжелательности ваших намерений, и девочка будет готова к перемене своего положения.
– А будет ли девочка так добра, – воскликнул Сильвестер с улыбкой, когда Поола вошла в комнату, – чтобы проводить меня?
– Разумеется, – ответила тетка, прежде чем Поола успела заговорить, – мы обязаны оказать вам это внимание.
Таким образом, когда Сильвестер возвращался назад, возле него шел добрый гений, охранявший его от тяжелых воспоминаний.
– Что передать от вас угрюмым городским улицам, когда я вернусь? – спросил он, торопливо идя с Поолой по дороге, покрытой снегом.
– Передать от меня? О! Передайте им мой поклон, – ответила она весело.
Очевидно, Сильвестер был для нее один из тех немногих людей, присутствие которых позволяет без всякого стеснения высказывать свои мысли.
– Мне бы очень хотелось познакомиться с ними, но вряд ли они будут в состоянии соперничать в привлекательности с этими милыми дорогами, окаймленными серебристыми деревьями. Как вы считаете?
Это был первый вопрос, который она задала ему, и он не знал, что ответить. Глаза ее смотрели на него так доверчиво, он не мог решиться поколебать ее веру в его воображаемое превосходство. Но каким мыслям предавался он на шумных городских улицах, кроме своих эгоистических надежд, опасений, планов?
– Конечно, – сказал он после минутного молчания, – я понимаю, о чем вы говорите. Суетливые толпы народа на Бродвее вызывают совсем другие ощущения, чем эта уединенная дорога. Постойте, Поола, не на этом ли месте увидел я вас в тот день, когда вы показывали мне вид за рекой?
– Да, и я сидела на этом камне, а вы стояли вот тут и казались так высоки и величественны моим детским глазам. Я жалею, что небо сегодня туманно и вы не можете видеть эффект солнечного заката на этих ледяных и снежных вершинах.
– Тогда мне нечего было бы ожидать, когда я опять сюда приеду, – ответил он почти весело. – В следующий раз мы увидим солнечный закат, Поола.
Она улыбнулась, и они продолжали торопливо идти вперед.
Вдруг она остановилась.
– И в маленьких городах есть свои тайны, – сказала она, – и у нас есть своя тайна, посмотрите.
Он обернулся, следя глазами за направлением ее указательного пальца, и вздрогнул от внезапного удивления. Она указывала ему на мрачный дом с доской на фасаде, возбудивший в нем тягостное воспоминание.
– Какой уединенный дом, не правда ли? – спросила она, – не подозревая, какое страдание ему причиняет. – Здесь не живет никто, и кажется, никогда не будет жить. Видите доску, прибитую к двери?
Он заставил себя взглянуть.
– Да, – ответил он и спросил, что это значит.
– Мы точно не знаем, – ответила она. – Эту доску прибили люди, провожавшие гроб полковника Джефы. Этот дом принадлежал полковнику Джефе, – продолжала Поола, не замечая, какую тень вызвало это имя на лицо ее спутника. Он был большой оригинал и, говорят, много чего пережил; как бы то ни было, жил он очень уединенно, и на смертном одре взял со своих соседей обещание, что они вынесут его тело в эту дверь и потом запечатают ее, чтоб никто больше не входил в нее никогда. Его желание было удовлетворено, и с того дня до сих пор никто не входил сюда.
– А дом? – пролепетал Сильвестер тоном, не похожим на его обыкновенный голос. – Он, наверное, не был пуст все эти годы?
Ах! – ответила Поола, – теперь мы переходим к самой главной тайне.
Робко положив свою руку на руку Сильвестера, Поола обратила его внимание на дряхлую старуху, идущую по направлению к ним по улице.
– Вы видите эту престарелую женщину? – спросила она. – Каждый вечер в это время, зимой и летом, в любую погоду она выходит из своего дома и идет к этому заброшенному дому, отворяет ветхую калитку и по запустелому саду входит в боковую дверь дома, которую отпирает большим ключом, лежащим в ее кармане. Ровно час остается она там и потом выходит в сумерках с унынием на лице, составляющим поразительный контраст с тем выражением надежды, с которым она входит в дом. Для чего она приходит каждый день и запирается на определенное время в этом брошенном доме, никто не знает, она же об этом молчит.
Сильвестер вздрогнул и тревожно посмотрел на проходившую старушку.
– Я ее знаю, – прошептал он, – она родственница семейства, которое жило в этом доме.
– Да, говорят, ей и принадлежит этот дом, хотя она в нем не живет. Заметили, как она взглянула на меня? Она часто так смотрит, как будто желает заговорить. Но всегда проходит мимо, отворит калитку, вынет большой ключ и…
– Пойдемте, – вдруг вскричал Сильвестер, схватил Поолу за руку и потащил ее по улице. – Вы не должны иметь ничего общего с этими тайнами и загадочными старухами. Стараясь обратить в шутку этот необъяснимый порыв, он засмеялся громко, но принужденно и неестественно, так что Поола взглянула на него с удивлением.
– Вы заразились сверхъестественной атмосферой этого места, – сказала она, – я этому не удивляюсь.
С бессознательной жестокостью, иногда овладевающей самыми внимательными людьми, она продолжала разговор о неприятных для него предметах.
– Я знаю людей, которые вечером непременно перейдут на другую сторону улицы, только бы не пройти под тенью двух больших тополей около дома. Однако, насколько мне известно, там не было совершено никакого убийства или преступления, если только неповиновение дочери, убежавшей с человеком, которого ненавидел ее отец, можно назвать таким страшным словом.
Пристальный взгляд, которым Сильвестер рассматривал ландшафт, находившийся перед ним стал суров и холоден.
– Вот как, – сказал он, как бы говоря скорее сам с собой, чем с Поолой, – даже до вашего невинного слуха дошла болтовня о мисс Джефа.
– Болтовня! Я никогда не считала это болтовней, – ответила она, пораженная в первый раз переменой в его внешнем виде. – Это случилось так давно, что скорее похоже на какую-то старинную легенду, чем на рассказ о наших соседях. Притом, если своевольная девушка убежала из дома отца с любимым человеком, это не такой страшный случай, хотя она никогда не возвращалась сюда с своим мужем, и отца так поразил этот факт, что он никогда больше не улыбался.
– Я поражаюсь, – ответил Сильвестер, бросив на Поолу быстрый взгляд, исполненный облегчения, как любят люди прислушиваться к разным старым россказням. – Этот запертый дом постоянно возбуждает любопытство. Имея перед глазами свидетельство неумолимой неприязненности этого человека, естественно, что мы думаем о судьбе той, кто была предметом этой ненависти.
– И никто ничего не слышал о ее дальнейшей судьбе. Кто знает может быть Джекилина Джефа умерла раньше своего отца.
Поола наклонила голову, изумленная мрачным тоном человека, которому, как она думала, эта история не была известна.
– Вы, стало быть, прежде знали эту историю, – заметила она, – прошу прощения.
– Ничего страшного, – сказал он, сбрасывая свою угрюмость. – Вам не надо обращать внимания на мои внезапные приступы угрюмости. Я никогда не был веселым человеком. Тени, короткие в ваши годы, становятся длинными и холодными в мои. Их может прогнать только счастливая улыбка ребенка. Вы для меня ребенок, не откажите же мне в улыбке перед моим отъездом.
Она протянула ему обе руки, улыбаясь на прощанье, потому что они пришли к станции и стук приближающегося поезда уже слышался вдали.
– Господь да благословит вас! – сказал он, пожимая ее руки с отцовской нежностью. – Бог да благословит мою маленькую Поолу и сохранит ее до нашей следующей встречи! Если какая-нибудь волшебница посетит вас до моего приезда, не колеблясь, слушайте ее приказания, если желаете услышать орган.
– Хорошо, хорошо, – закивала головой Поола.
С последним прощальным взглядом и улыбкой, сел он в вагон и помчался от места многих воспоминаний и одной-единственной надежды.
XI. Мисс Стьюйвесант
– Она красавица, я должен предупредить тебя об этом.
– Брюнетка или блондинка?
– Брюнетка; то есть ее волосы и глаза почти чернильной черноты, а лицо почти такой же ослепительной белизны, как твое.
Мистрис Сильвестер бросила небрежный взгляд в большое зеркало, перед которым заканчивала свой туалет, и томно улыбнулась, этому ли комплименту ее главной прелести или своей мимолетной фантазии, трудно было понять.
– Черные волосы и глаза она наследовала от отца, – заметила она рассеянно, любуясь букетом белых роз у корсажа, откинув назад свою гордую белокурую голову. – Его мать была гречанка.
Мистрис Сильвестер находилась в самом приятном расположении духа. Ее новое платье сидело на ней великолепно, а зеркало отражало пленительное лицо.
– Как ты думаешь, сумеет она приколоть ленту или сделать бант? – спросила она. – Сера положительно не умеет. Посмотри на этот черный бархатный бант, например, можно ли приколоть его так, чтобы была видна изнанка?
С привычкой смотреть туда, куда указывал белый палец жены, серьезный мужчина медленно повернул голову, наполненную тяжелыми мыслями, и, взглянув на бархатный бант, машинально нахмурил брови.
– Я плачу Сере двадцать пять долларов в месяц, и вот каков результат, – продолжала его жена. – Если Поола…
– Поола приедет сюда не затем, чтобы занять место горничной, – поспешно перебил муж, и румянец слегка выступил на его щеках.
– Если Поола, – продолжала жена, не обращая внимания на его слова, но бросив на него быстрый взгляд в зеркало, – имеет такой же вкус в этих вещах, как некоторые члены нашей семьи, и может помогать мне иногда, я воображала бы, что ко мне вернулась моя младшая сестра, которая своим искусством была так полезна для всех нас в нашем старом доме.
– Я не сомневаюсь, что Поолу можно научить этому, – ответил муж, стараясь скрыть свое нетерпение. Я уверен, что она понятлива, а делать банты, должно быть, не очень мудрено.
– Право, не знаю; судя по уменью Серы, я сказала бы, что это так же трудно, как и алгебра… как бишь называется эта противная наука, которой мне всегда грозили в пансионе, когда я жаловалась на головную боль? Ах, вспомнила – конические сечения.
– Ну тогда Поола научится этому быстро, она замечательно разбирается в математике! – засмеялся муж.
Молчание последовало за этим. Мистрис Сильвестер надевала серьги.
– Я думаю, – сказала она наконец, – снег помешает многим приехать сегодня. – Но только бы мистрис Фицджеральд была, а на других мне наплевать. Как ты находишь оправу этих брильянтов? – спросила она, наклоняясь вперед, чтобы пристальнее на себя взглянуть, и медленно качая головой, так что великолепные камни засверкали как огонь.
– Красиво, – коротко вырвалось у мужа.
– Ну, я не знаю, могло быть побольше эмали. Я поговорю завтра с ювелиром. Но о чем мы говорили? – рассеянно спросила она, все вертя головой перед зеркалом.
– Мы говорили о том, чтобы взять к себе твою кузину вместо нашей умершей дочери, – ответил муж с некоторой строгостью, остановившись посреди комнаты, по которой прохаживался, и бросая на жену пристальный взгляд.
– Ах да. Боже, как неудобно застегиваются эти серьги. Застегни, я не могу.
Когда он подошел, жена его зевнула и заметила:
– Конечно, никто не сможет заменить нам родную дочь. Если бы Джерелдина была жива, она была бы блондинкой, у нее глаза были голубые, как сапфиры.
Он посмотрел на жену и руки его опустились. Он подумал о том дне, когда эти глаза, действительно голубые как сапфиры, горели лихорадочным огнем смерти, а жена и мать, находившаяся теперь перед ним, с этим же самым холодным и самоуверенным выражением лица, спускалась с широкой лестницы в карету и шептала, подбирая свой шлейф: «О, не беспокойся, Сера за ней присмотрит».
Может быть, и она подумала теперь об этом, потому что легкая краска выступила сквозь румяна на ее лице, когда она встретилась с суровыми глазами мужа, но она только ближе повернулась к зеркалу, говоря:
– Я забыла, что ты не любишь роль горничной. Я постараюсь застегнуть сама, так как ты выгнал Серу.
Он собрал свое самообладание в тысячный раз и прогнал от себя это страшное воспоминание, даже принудил себя улыбнуться, тихо отнял ее руку от уха и начал проворно застегивать непослушную серьгу.
– Ты ошибаешься, – сказал он. – Я всегда готов служить моей жене.
Она бросила на него взгляд, который он любезно принял за награду, и томно протянула ему браслеты. Когда он застегивал их на ее руках, она спокойно окинула его глазами с головы до ног.
– Я не знаю мужчины, фигура которого могла бы сравниться с твоей, – сказала она с гордостью в голосе, – хорошо, что ты женился на такой женщине, которая не кажется ничтожной возле тебя. И прибавила со своей обычной непоследовательностью:
– У дочери мистрис Бокер черные глаза, но боже, какое чучело делает она из нее! Сильвестер со вздохом отвернулся к окну и стал смотреть на тяжелые хлопья снега, медленно падавшие на мостовую.
– Даже мистрис Фицджеральд, при всем ее вкусе, не умеет одевать свою дочь, – продолжала его жена. – Тише, Черри! – обратилась она к птице в клетке. Я с такой же гордостью наряжала бы ту, которая находилась бы под моим надзором, как саму себя, только бы она ценила это.
Видя, что пронзительное пение птицы не прекращается, она подошла к клетке и протянула свой белый палец птице с таким милым и ласковым движением губ, которого никогда не видела маленькая Джерелдина с голубыми глазками.
Сильвестер снова вспомнил о маленькой Джерелдине; снег всегда напоминал ему о ней и о ее невинном вопросе, не для забавы ли маленьких детей Бог посылает такие большие хлопья снега.
– Я даю тебе полную свободу, – продолжал он.
Мистрис Сильвестер отвлекла свое внимание от птицы и бросила на мужа проницательный взгляд, который вызвал бы его удивление, если бы ему удалось перехватить его. Но он стоял к ней спиной, а в небрежном и томном тоне, которым она ему ответила, не было ничего такого, что заставило бы его повернуть голову.
– Я вижу, что тебе будет приятно, если я возьму к себе эту девочку, но…
Она замолчала, лаская птицу, между тем как муж с нетерпением барабанил пальцами по стеклу.
– Я должна поговорить с ней, прежде чем решу, может ли она остаться у нас, – продолжала она, и повернувшись к зеркалу добавила – Эдвард, пожалуйста, подай мне шаль.
Он хотел было поцеловать белоснежную шею, набрасывая на плечи шаль, которую взял с кресла. Но это не понравилось бы этой спокойной и томной красавице, которая не любила слишком открытую дань своим прелестям и сохраняла свои ласки для своей птицы. Кроме того, это имело бы вид благодарности, а благодарность была бы неуместна к жене, изъявившей согласие на его предложение принять ее родственницу в его дом.
– Она может приехать уже завтра, – заключила она, когда, довольная наконец каждым бантиком, с необыкновенным изяществом выходила из комнаты.
– Прием у мистрис Китредж будет через неделю, и мне хочется посмотреть, какой вид будет иметь черноволосая красавица с белым цветом лица в платье нынешнего нового гелиотропного цвета.
Итак, победа одержана, потому что мистрис Сильвестер при всем своем наружном равнодушии никогда не отказывалась от принятого решения.
Когда он представлял себе, что скоро в этой самой комнате, бывшей свидетельницей стольких тайных страданий, скоро раздадутся шаги чистого и невинного ребенка, он чувствовал нежность к жене, исполнившей его заветное желание.
И подойдя к ее туалетному столику, он положил между драгоценностями дорогое кольцо, купленное им у старого друга, остро нуждавшегося в деньгах.
Если бы он знал, что она уступила его желанию из смутного чувства раскаяния за те разочарования, какие она так часто ему доставляла, возможно он повременил со своим щедрым подарком.
– Я ожидаю мою молоденькую кузину; она проведет здесь зиму и завершит свое образование.
Это были первые слова, услышанные им, когда час спустя он вошел в гостиную, где жена его занимала гостей, которые, из-за желания увидеть заново меблированную гостиную мистрис Сильвестер, не побоялись снега и прибыли на званый ужин.
– Надеюсь, что вы с ней подружитесь, – продолжала жена, обращаясь к миловидной девушке, стоявшей рядом с ней.
Желая увидеть, какую подругу жена его несколько преждевременно приготовила для Поолы, он торопливо подошел ближе и увидел маленькую девушку с каштановыми волосами, робкий взгляд которой и несколько детский ротик составляли поразительный контраст с достоинством, с которым она держала свою маленькую головку и всю свою маленькую особу.
– Мисс Стьюйвесант, позвольте представить вас моему мужу! – произнес мелодичный голос его жены.
Удивившись, что слышит имя, несколько минут тому назад занимавшее главное место в его мыслях, он вежливо поклонился и спросил, не имеет ли удовольствие говорить с дочерью Седдюса Стьюивесанта?
– Если это доставит вам особенное удовольствие, я отвечу да, – сказала маленькая мисс с улыбкой, осветившей все ее лицо. – Вы знакомы с моим отцом?
– Немного найдется банкиров, не имеющих этого удовольствия, – ответил он. – Я особенно счастлив видеть его дочь в моем доме.
Что-то в его тоне и зорких взглядах, которые он бросал на молоденькое личико, отличавшееся необыкновенным очарованием, удивило его жену.
– Мисс Стьюйвесант была в карете с мистрис Фицджеральд, – сказала хозяйка с достоинством, которое умела принимать в нужный момент, – я боюсь, что если бы не это обстоятельство, то мы не имели бы удовольствия видеть ее у нас.
И с тем редким тактом, которым она обладала в совершенстве, как и всем, что касалось светской жизни, она оставила магната Волской улицы разговаривать с дочерью человека, которого знали все нью-йоркские банкиры, и поспешила присоединиться к группе дам, рассуждавших о гончарном искусстве.
Сильвестер последовал за нею глазами; он никогда не видел ее такой возбужденной. Возможно предстоящий приезд Поолы так подействовал на нее? Взволнованный этой мыслью, он обернулся к маленькой мисс, стоявшей возле него. Она смотрела пристально и задумчиво на гравюру Дюбюфа «Блудный сын», украшавшую стену над ее головой. Что-то в ее лице заставило его спросить:
– Это ваша любимая картина?
Она улыбнулась и кивнула своей маленькой нежной головкой.
– Да, сэр, но я смотрела не столько на картину, сколько на лицо этой черноволосой девушки с таким задумчивым выражением в глазах. Она не похожа на остальных. Внешне она находится перед нами, но ее сердце и душа в какой-то другой стране или брошенном доме, который напоминает ей музыка, звучащая возле нее. У этой девушки душа выше окружающих; а лицо для меня необыкновенно патетично. В тайной глубине своего существа она сохраняет воспоминание или сожаление, отчуждающее ее от света и делающее некоторые минуты в ее жизни почти священными.
– Вы смотрите в самую глубь, – сказал Сильвестер, глядя на девушку с интересом. – Вы, может быть, видите более, чем живописец намеревался изобразить.
– Нет-нет, может быть, более, чем выражает гравюра, но не более намерения художника. Я видела оригинал, здесь на выставке, если вы помните. Я была тогда ребенком, но никогда не забывала лица этой девушки. Оно было для меня выразительнее всех остальных, может быть, потому, что я так уважаю сдержанность в тех, кто хранит в сердце или великое горе, или великую надежду.
Взгляд, обращенный к ней, чрезвычайно смягчился.
– Вы верите великим надеждам? – сказал он.
Маленькая мисс как будто выросла, а лицо ее было почти прекрасно.
– Что же за жизнь была бы без них? – ответила она.
– Это правда, – сказал Сильвестер и, вступив с ней в разговор, удивился, как такая молоденькая девушка могла быть так необыкновенно сведуща и так умела себя держать. «Хорошеньких девушек полно, думал он, но я должен буду изменить мое мнение о них, если встречу еще несколько таких умных и сердечных как эта»
Лицо его сделалось так светло и голос так весел, что со всех сторон комнаты дамы собрались послушать, что же молчаливая мисс Стьюйвесант сказала серьезному хозяину дома, что вызвало у него такой веселы смех и радостную улыбку.
– Прием, хоть и небольшой, получился самым приятным за весь сезон, – объявила мистрис Сильвестер, когда уехал последний экипаж и она с мужем стояла в ярко освещенной библиотеке, рассматривая новый редкой и старинной работы шкап, поставленный в этот день на почетном месте, под портретом хозяйки.
– Ты была, как всегда на высоте, Уона, – заметил ей муж.
– Это был мой триумф, первый раз в нашем доме была Стьюйвесант, – прошептала она.
– Что! – воскликнул он, обернувшись к ней с раздражением, он был горд и не признавал никого выше себя в общественном отношении. – Разве ты считаешь себя выскочкой, если радуешься присутствию в твоем доме кого бы то ни было?
– Мне показалось, – ответила она, несколько обидевшись, – что ты сам выказал необыкновенное удовольствие, когда она была представлена тебе.
– Это может быть; я был рад видеть ее здесь, потому что ее отец один из самых влиятельных директоров в банке, в котором я скоро надеюсь стать президентом.
Он думал этим известием доставить жене особенное удовольствие, и действительно, оно загладило маленькую размолвку, возникшую в начале разговора. После торопливых расспросов, взаимных супружеских поздравлений обрадованная жена оставила мужа гасить свечи, а сама отправилась наверх угощать любопытную Серу свежими сплетнями.
А муж ее постоял несколько минут на том месте, где она оставила его, рассеянно глядя на великолепную анфиладу, находившуюся перед ним, до дальнего зеркала щегольской гостиной, думая, может быть, с гордостью о том, как скоро достиг он богатства и видного положения и в деловом и в общественном свете. Потом с торопливым движением и вздохом, которого не могли бы, кажется, вызвать его настоящие надежды, он погасил свечи, так что стало темно, и только слабый свет из передней показывал очертания мебели и высокую фигуру хозяина, стоявшего посреди комнаты, прижав руки ко лбу с горестью и отчаянием.
– Да, – шептал он, – человек ничего не может забыть.
Потом твердыми и спокойными шагами поднялся он на винтовую лестницу и, не останавливаясь, не оглядываясь, дошел до самого верхнего этажа, вынул из кармана ключ, отпер дверь, вошел и запер ее за собою. Это его кабинет, или приют, комната, скрытая от глаз, в которую никому не дозволено входить, тайна дома и для слуг, и для любопытной хозяйки. Что он там делает, не знает никто, но в эту ночь, если бы кто-нибудь полюбопытствовал послушать, то не услышал бы ничего, кроме скрипа пера. Он писал мисс Белинде, что в назначаемый им день он приедет за Поолой.
XII. Мисс Белинда выдвигает условия
Мисс Белинду несколько удивило предложение Сильвестра взять Поолу к себе. Она не ожидала такого результата от своих усилий; она надеялась только, что Поолу, может быть, поместят года на два в какой-нибудь хороший пансион. Она даже не совсем была довольна оборотом дела. По всему, что она слышала, ее племянница Уона была женщина легкомысленная, чтобы не сказать более, а у Поолы душа была слишком возвышенна и ее не следовало подвергать вредному влиянию пустого общества.
– Мы должны подумать дважды, – сказала она с горечью мисс Эбби, которая, напротив, была полна самых ребяческих надежд относительно результата, который внутренне приписывала своей искусной беседе с Сильвестером.
Однако, несмотря на свои сомнения, мисс Белинда начала делать необходимые приготовления. А для Поолы мысль увидеть большой город с дорогим другом, образ которого с раннего детства соединялся в ее душе со всеми понятиями о благородстве и великодушии, была не только радостной, но и вдохновительной. Конечно, она любила старушек, жертвовавших своими удобствами для се счастья. Но была затронута струна, которая лежит глубже признательности, и как ни был дорог ей милый старый дом, она не могла устоять от очарования слов, произнесенных глубоким выразительным голосом: «Дитя мое!», и ни одно место, даже самая волшебная страна, не казалось так привлекательно ее фантазии, как тот неизвестный дом, где вместе с кузиной Уоной она будет придумывать, как вызвать улыбку на грустных устах его хозяина.