Чужой хлеб

Глава V

Новая благодетельница

Через две недели Нелли действительно уехала в деревню вместе со своей новой благодетельницей. Деревня эта, расположенная в живописной местности, на берегу Днепра, была прелестным уголком; для Нелли же она казалась земным раем. Небольшой, но уютный господский домик, огромный тенистый сад, рощи, луга, поля, крутой берег величественной реки – все очаровывало девочку, все это приводило ее в восторг. Здоровье ее, благодаря чистому, свежему воздуху и, главное, благодаря материнским заботам Анны Матвеевны, быстро поправлялось, и в половине июня румянец горел на щечках ярче, чем когда-нибудь, и бегала она так же резво, как прежняя Аленушка. Она целые дни проводила со своей maman, так называла она Анну Матвеевну, и даже спала в одной с нею комнате. Они вместе читали, вместе работали, вместе гуляли, вместе купались, вместе ходили присматривать за хозяйством – одним словом, всюду были неразлучны. Хотя Нелли уже исполнилось четырнадцать лет, но она была такого маленького роста, что казалась лет одиннадцати-двенадцати, не больше, и Анна Матвеевна обращалась с ней как с совершенно маленьким ребенком. Она сама причесывала ей волосы, смотрела за ее туалетом, не пускала ее никуда гулять одну, беспокоилась о ней, если она хоть на четверть часа отходила от нее. Нелли, привыкшую в магазине жить без такого внимательного надзора и свободно ходить без всяких провожатых по улицам Петербурга, иногда смешила, иногда даже немножко раздражала такая излишняя заботливость Анны Матвеевны, но она упрекала себя за подобные чувства как за неблагодарность.

Раз как-то, когда Анна Матвеевна занялась разговором с одним господином, пришедшим к ней по делу, Нелли незаметно для нее проскользнула в сад и забралась в самую чащу его. Вечер был прелестный. Солнце клонилось к закату, легкий ветерок едва шевелил листья деревьев, разнося благоухание цветов и свежей, только что скошенной травы, на небе подымались легкие облачка, то золотистого, то пурпурового цвета. Нелли села на скамейку на маленьком пригорке, откуда глазам ее открывался вид на далекую окрестность, и задумалась. Все вокруг было так дивно хорошо и на душе ее было столько радости и спокойствия, что глаза ее как-то невольно наполнялись слезами счастья, а руки складывались точно на молитву. Она просидела с полчаса неподвижно на одном месте; если бы кто-нибудь спросил у нее, о чем она думает, она ответила бы: «Ни о чем, мне так хорошо». И действительно, ей было так хорошо, что она не замечала времени, не замечала, что солнышко уж село и заря зарумянила запад. Вдруг она услышала в саду поспешные шаги нескольких человек и свое имя, произнесенное несколько раз разными голосами. Она испугалась, быстро сбежала с пригорка и на повороте аллеи наткнулась на горничную.

– Ах, Боже мой, барышня, – вскричала та взволнованным голосом, – насилу-то вас нашла! Где это вы скрывались? Барыня так беспокоятся, они разослали всю прислугу вас искать!

– Да разве что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось, только об вас барыня тревожатся, где вы.

Нелли пустилась бежать по направлению к дому. На балконе стояла Анна Матвеевна, бледная, взволнованная.

Увидев Нелли, она испустила крик радости.

– Где ты была, дитя мое, – спрашивала она, заключая девочку в свои объятия. – Я так страшно беспокоилась о тебе.

– Да нигде, maman, я только вышла погулять в сад, пока вы говорили с тем господином. Вечер такой чудный, в саду так хорошо, я никак не думала, что вы будете искать меня.

– Леночка, ты, верно, совсем меня не любишь! – печально проговорила Анна Матвеевна. – Ты могла там весело гулять, когда я здесь так тревожилась о тебе.

– Да о чем же было тревожиться, maman, – возразила Нелли с едва заметной улыбкой, – ведь я не маленькая, мне уж четырнадцать лет, я в Петербурге поздно вечером ходила одна по улицам, и ничего со мной не случалось; что же может случиться здесь в саду, подле самого дома?

Анна Матвеевна ничего не отвечала, она опустилась на стул, закрыла глаза рукой, и Нелли увидела, что слезы текли по ее щекам.

– Maman, душечка, что с вами, о чем вы плачете, если я виновата, простите меня, но, милая, не плачьте, не огорчайтесь! – вскричала испуганная девочка, бросаясь на колени перед Анной Матвеевной и покрывая поцелуями ее руку.

– Леночка, – печально произнесла мать, – мне кажется, что ты совсем меня не любишь, тебе со мной скучно, ты смеешься над моею заботливостью о тебе!

Долго пришлось Леночке уверять свою благодетельницу, что она ошибается, долго пришлось ей нежными ласками доказывать свою любовь и много раз повторять обещание никогда, никогда больше не причинять такой тревоги своей maman, пока наконец лицо Анны Матвеевны прояснилось и она опять пришла в свое прежнее расположение духа.

Сцена эта сильно взволновала Нелли. С одной стороны, ей казалось, что она нисколько не была виновата, погуляв полчасика одна в саду, с другой стороны, она вспоминала слезы Анны Матвеевны и упрекала себя и мысленно называла себя разными бранными словами за то, что могла причинить ей горе. «Никогда не думала я, – говорила она сама себе, – лежа в тот вечер в своей хорошенькой уютной кроватке рядом с кроватью Анны Матвеевны, что я могу быть такою злой, неблагодарной. Как много делает она для меня каждый день, каждую минуту, я ничем, ничем не могу вознаградить ее за все ее благодеяния, а я еще причиняю ей горе. Я не стою той жизни, какую веду здесь; таким дурным девочкам, как я, нужно всегда жить с такими, как Авдотья Степановна, а не с доброю, милою maman… Да ведь, впрочем, я не хотела сделать зла… Все равно, все-таки я гадкая, злая, негодная!..»

И с такими упреками себе заснула девочка, в первый раз невесело с тех пор, как она приехала в деревню.

После этого дня Нелли буквально ни на шаг не отходила от Анны Матвеевны. Иногда ей очень хотелось побегать в саду, вместо того чтобы чинно сидеть и разговаривать на балконе, иногда ее тянуло дальше сада, ей хотелось пройтись по рощам и лесам, видневшимся из окон, хотелось переехать реку и заглянуть, что Сделается в деревеньках, расположенных на другом берегу ее и напоминавших ей ее детство, но она не смела даже выражать этих желаний, чтобы опять не оказаться неблагодарной. Несмотря на эти легкие стеснения, она все-таки была счастлива, так счастлива, как никогда. После лишений, какие она испытывала в магазине, она живо чувствовала все удобства обеспеченной, богатой жизни. Время ее было приятно занято то чтением разных интересных книг, купленных для нее Анною Матвеевною, то легкими женскими работами, то прогулками, то тихими, задушевными разговорами. Вся прислуга в доме, видя любовь Анны Матвеевны к ее воспитаннице, всеми силами старалась угождать Нелли и иногда даже смущала ее своею излишнею предупредительностью. Одним словом, в это лето Нелли вполне отдохнула от всех невзгод своей прежней жизни и на вопрос своей благодетельницы: «Счастлива ли ты?» – она, не задумываясь, отвечала:

– Да, я счастлива, мне хорошо, – и немножко подумавши, про себя прибавила: – Я, кажется, почти совсем счастлива.

В сентябре месяце Анна Матвеевна со своей воспитанницей опять возвратилась в Петербург. У Анны Матвеевны был свой дом на одной из чистых, но не шумных улиц Петербурга, и в этом доме она занимала просторную, красивую, богато отделанную квартиру. Для Нелли отведена была комнатка рядом с ее спальней, такая уютная, чистенькая, веселенькая и хорошенькая комнатка, что девочка не могла удержаться от радостного восклицания при входе в нее.

– Я рада, что твоя комната так понравилась тебе, дружок, – сказала Анна Матвеевна, стоявшая подле нее. – Но я надеюсь, что ты не будешь целые дни сидеть в ней, что ты не захочешь оставлять меня одну.

Нелли обещала уходить в свою комнату только тогда, когда этого пожелает ее maman, и та, совершенно успокоенная, нежно поцеловала девочку.

Нелли тотчас по приезде в Петербург очень хотелось сходить в магазин мадам Адели, повидаться со своими прежними подругами. Она сказала об этом Анне Матвеевне.

– Полно, душенька, – отвечала ей та, – что за компания для тебя девочки из магазина! Мне бы хотелось, чтобы ты забыла свою прежнюю, гадкую жизнь, а ты беспрестанно вспоминаешь ее!

– Да, это выходит как-то неловко, maman, мне бы так сильно хотелось хоть раз повидаться с девочками, особенно с бедненькой Варей; ей, я думаю, опять стало худо без меня.

– В таком случае, – с неудовольствием сказала Анна Матвеевна, – поедем туда вместе, я закажу тебе платье у мадам Адели.

– Ах, нет, maman, девочки подумают, что я нарочно приехала хвастаться перед ними, я бы хотела побывать у них так, попросту, как подруга.

– Это невозможно, дружок, если тебе так скучно сидеть со мной, старухой, так непременно хочется компании помоложе, ну что ж – мы поищем тебе подруг, только, конечно, не в магазине.

Нелли огорчилась, она опять совершенно невольно оскорбила свою благодетельницу, и, кроме того, ей грустно было думать, что она не смеет повидаться с подругами, которые могли подумать, что теперь она их презирает, что она гордится своим богатством. На самом же деле она и не думала гордиться. Она очень хорошо понимала, что все те красивые, роскошные вещи, которые дарила ей Анна Матвеевна, не ей принадлежат, что она ничем не заслужила их и что они могут быть так же легко отняты от нее, как легко достаются ей. Иногда ей даже стыдно становилось разъезжать в богатом наряде, в щегольском экипаже Анны Матвеевны, ей все казалось, что она не на месте, ей вспоминалась поговорка, часто слышанная ею в магазине: «ворона в павлиньих перьях», и ей от души хотелось сбросить с себя все эти дорогие, не принадлежащие ей украшения. Иногда ей казалось, что все прохожие на улице, все гости, приезжавшие к Анне Матвеевне, смеются над ней, что кто-нибудь подойдет к ней да и скажет: «Поди-ка ты прочь отсюда, здесь совсем не твое место». Страх этот был, конечно, совершенно неоснователен, но Нелли не могла отделаться от него, и потому в ее обращении стала замечаться какая-то робость и застенчивость. Она неохотно выезжала в гости, держалась всегда в стороне, ни с кем не заговаривала первая и не сближалась ни с одной из взрослых девиц или даже девочек одних с собою лет. Анне Матвеевне нравилась такая скромность ее воспитанницы, она охотно возила Нелли и в театры, и к своим знакомым, но ей приятно было видеть, что девочка более всего любит сидеть дома и ни с кем особенно не дружится: она объясняла это тем, что Нелли сильно привязалась к ней и ни с кем не чувствует себя так хорошо, как с нею.

В Петербурге они были так же неразлучны, как в деревне. Нелли позволялось уходить в свою комнату только в одиннадцать часов вечера, чтобы ложиться спать; все остальное время она проводила около maman. С осени к ней начали ходить учителя разных наук и учительницы иностранных языков. Она брала все уроки в столовой в присутствии Анны Матвеевны, которая самым старательным образом следила за всеми ее занятиями. Она выбирала книги для ее чтения, назначала ей, в какой час заниматься тем или другим, просматривала ее тетради переводов и сочинений, начинала для нее ту работу, какой хотела, чтобы она занималась.

В числе учителей был приглашен, между прочим, учитель музыки. Нелли до тех пор никогда не училась на фортепьяно и не чувствовала ни малейшей охоты начинать. С первых же уроков оказалось, что у нее очень плохие музыкальные способности. Она стала просить у Анны Матвеевны позволения бросить музыку, но Анна Матвеевна и слышать об этом не хотела.

– Как это можно, – говорила она, – все образованные девицы играют на фортепьяно, я не хочу, чтобы моя Леночка была хуже других! Постарайся, если ты меня любишь и хочешь сделать мне удовольствие, ты выучишься играть.

Нелли охотнее готова была бы каким-нибудь другим способом доставить удовольствие своей благодетельнице, чем просиживать по три часа в день за фортепьяно, но Анна Матвеевна так настоятельно требовала этого, что она покорилась. Ей было бы приятнее в это время сделать что-нибудь собственно для Анны Матвеевны; ее мучила мысль, что она должна без всякой пользы для себя скучать за фортепьяно, невольно раздирать уши maman своими гаммами и этюдами, и потом еще чувствовать к ней благодарность за то, что она соглашается ради нее переносить эту неприятность. Боязнь оказаться неблагодарной постоянно преследовала ее и делала для нее самое чувство благодарности тяжелым, мешала ей совершенно свободно и непринужденно относиться к Анне Матвеевне.

Когда она училась у Софьи Ивановны, из всех наук ее более всего интересовала естественная история. Она зачитывалась описаниями разных животных и растений и не могла вдоволь наслушаться рассказов Софьи Ивановны об их внутреннем строении, об их образе жизни, о тех странах, где они водятся. Анна Матвеевна почему-то не взяла для нее учителя естественной истории, и этот промах огорчал Нелли. Несколько раз думала она напомнить о нем maman, но ей это казалось дерзким: без того уже к ней ходило пять учителей и три учительницы, ей совестно было просить еще. Всякий раз, когда входил в комнату ненавистный ей учитель музыки, она думала, как славно было бы, если бы вместо него вошел кто-нибудь другой, если бы на место свертка нот в руках его была картина с изображением какого-нибудь животного и он начал бы интересный рассказ вроде тех, какие ей случалось слышать от Софьи Ивановны. Она никому не доверяла ни своих мыслей, ни своих желаний, но, вероятно, они довольно ясно выражались на ее лице, потому что раз Анна Матвеевна сказала ей:

– Леночка, мне очень неприятно видеть, что тебе так тяжело доставлять мне удовольствие.

– Как, maman, почему?

– По тому виду, с каким ты всякий раз садишься за фортепьяно, можно подумать, что тебя ведут на пытку.

– Maman, голубушка, не сердитесь, я вам скажу откровенно, мне и в самом деле ужасно скучно учиться музыке. Я всеми силами стараюсь делать успехи, но я никак не могу; учитель говорит, что у меня нет никаких способностей, право, мне кажется, я только напрасно теряю время и раздираю вам уши, продолжая играть.

– Я говорю правду, ты считаешь потерянным то время, когда можешь доставить мне удовольствие.

– Да, maman, какое же вам удовольствие?

– Мне удовольствие сделать из тебя образованную девицу. Да и не все ли тебе равно: я сказала, что непременно хочу, чтобы ты выучилась музыке, если даже тебе это кажется несколько скучным, неужели ты не можешь сделать этого для меня. Впрочем, я тебя не принуждаю, если ты намерена всегда подходить к фортепьяно с таким видом несчастной жертвы, то не нужно, лучше в самом деле не учись.

Это позволение было дано таким печальным и недовольным голосом, что Нелли, конечно, и не подумала воспользоваться им. С этого дня она, напротив, еще прилежнее прежнего принялась за музыку и всегда старалась, подходя к фортепьяно, думать о чем-нибудь приятном, чтобы не иметь вида несчастной жертвы. Это удавалось ей вполне; Анна Матвеевна ласкала ее и называла доброй, послушной девочкой, но в глубине души девочке нелегко доставались такие победы над собой.

А подобных побед приходилось одерживать немало. Анна Матвеевна любила Нелли, заботилась о ней, но взамен требовала от нее самого полного, безусловного послушания. Мало того, ей все казалось, что Нелли не довольно любит ее, не довольно сознает все хорошие стороны жизни с нею.

Если Нелли почему-нибудь была задумчивее обыкновенного, Анна Матвеевна сейчас же уверяла, что она, должно быть, скучает с ней, старухой, и предлагала ей то или другое развлечение. Если Нелли соглашалась на это предложение, Анна Матвеевна огорчалась еще больше, она говорила, что та только и думает, как бы вырваться из дому. Чтобы угодить ей, Нелли должна была быть постоянно неизменно весела, постоянно расположена разговаривать с нею. Она не смела уходить днем в свою комнату, не смела лишний час просидеть за какой-нибудь интересной книгой или трудным уроком, не смела выразить желания побывать где-нибудь в гостях – все это считалось признаком невнимания и нелюбви к ее благодетельнице.

Анна Матвеевна никогда не бранила Нелли, но для чувствительного сердца девочки легче было бы вынести брань, чем видеть печаль на лице своей maman, чем думать, что в душе она считает ее неблагодарной. Нелли знала, что если она прямо скажет: «я хочу того или другого», – ее желание будет исполнено, но при этом лицо Анны Матвеевны примет грустное выражение и она печально проговорит: «Бог с тобой, Нелли, делай, как знаешь, ты, видно, совсем меня не любишь!» Слышать подобные слова было для девочки тяжелее всех попреков Лидии Павловны, всей брани Авдотьи Степановны. Там она чувствовала, что с ней поступают несправедливо, что она имеет полное право сердиться на эту несправедливость, не любить тех людей, которые поступали с ней жестоко. Здесь не могло быть и речи ни о какой жестокости: Анна Матвеевна, казалось, только и думала о том, как бы делать все приятное своей воспитаннице, сердиться на нее за что-нибудь было бы неблагодарностью, не любить ее – казалось Нелли страшною жестокостью сердца.

И Нелли действительно любила ее, любила так, как никогда еще никого не любила, но она чувствовала, что любила бы ее и больше, и лучше, если бы не должна была постоянно мучиться мыслью о своей благодарности. Ей очень хотелось, чтобы Анна Матвеевна шила ей меньше нарядов, чтобы она делала ей меньше подарков и требовала от нее побольше услуг; она готова была во всем услуживать ей, но в то же время желала иметь сама для себя хоть немножко побольше свободы в самых мелочах.

Она была уже почти не ребенок: ей шел шестнадцатый год. Спокойная, обеспеченная жизнь в доме Анны Матвеевны очень хорошо подействовала на ее здоровье: она выросла и пополнела, так что из малютки Нелли, которую в больнице все считали совсем маленьким ребенком, превратилась в стройную, красивую молодую особу, которую посторонние уже начинали называть Еленой Николаевной. Несмотря на это, Анна Матвеевна продолжала обращаться с ней как с крошкой.

Нелли до сих пор не позволялось ни причесать волосы, ни надеть платье по своему вкусу, не позволялось даже к близким знакомым ходить одной, не позволялось ничем заняться без ведома Анны Матвеевны. Она пробовала иногда то в шутку, то серьезно, но кротко напомнить Анне Матвеевне, что ведь она уже большая, но это обыкновенно сильно волновало Анну Матвеевну:

– Что же ты этим хочешь сказать? – спрашивала она. – Ты большая, значит, тебе надоели мои заботы, значит, я тебе не нужна?

Чтобы не огорчать свою благодетельницу, Нелли приходилось уверять ее в своей любви и обещать ей полную покорность.