Дмитрий. Русский роман

Роман без автора

Анонимное сочинение «Дмитрий. Русский роман» было впервые опубликовано в Лондоне в 1813 г. Два обстоятельства позволяют предположить, что автором романа была женщина. Первое мы находим в обзоре британской романтической литературы Cardiff Corvey (выпуск 10, июнь 2003 г.) в статье, посвященной английскому роману 1800–1829 гг. «Некоторый свет на авторство проливается в письме от 6 янв 1813 к преподобному Уильяму Мэнли в книге «Письма Лонгмана»: «мы имели удовольствие получить ваше письмо и описание жизни Дмитрия, которые мы должным образом изучили; и если вы как авторша одобряете, мы возьмем на себя публикацию его по тому же плану, как мы публикуем работы миссис Опи1 и некоторых других наших авторов – мы напечатаем сочинение на свой страх и риск и разделим прибыль от каждого издания с автором. // Мы могли бы поставить эту работу в печать, как только получим ваш ответ. // Заглавие мы находим чересчур классическим для романа, и мы бы рекомендовали автору подумать о более популярном варианте». (Longman I, 98, no. 4). Буквальное прочтение этого письма указывает на женское авторство, причем Мэнли выступает в качестве посредника; с другой стороны, возможно, следует допустить, что сам Мэнли, принимал более непосредственное участие в сочинении, чем признается. Очевидно, в данном случае советы Лонгмана по поводу названия привели в лучшем случае только к незначительному изменению»2.

Другое обстоятельство, косвенно свидетельствующее в пользу автора-женщины содержится в аннотации к изданию 1818 г.: «Читатели, с восторгом встретившие «Тадеуша Варшавского» мисс Портер3, вероятно, с не меньшим интересом прочтут и это сочинение». Таким образом, мы видим своего рода сравнение с двумя известными английскими романистками того времени и прямое обращение «авторша».

Кто бы ни был автор, можно с уверенностью сказать, что это был человек образованный, прекрасно владевший словом и чрезвычайно начитанный. Роман написан несколько витиеватым языком, изобилует сложными синтаксическими конструкциями, лирическим отступлениями, красочными эпитетами и сравнениями. Особо следует отметить блестящее знание автором литературы: в романе использованы цитаты из произведений Уильяма Шекспира, Джеймса Томсона, Джоанны Бейли, Джеймса Битти, Александра Поупа, Ричарда Гловера, Томаса Мура, Генри Джонса, Николаса Роу, Витторио Альфьери.

Пожалуй, общий романтический характер произведения также свидетельствует в пользу женского авторства. «Дмитрий» – роман о благородном, пламенном, влюбленном герое, роман о стремлении к славе и любви. Дмитрий, по мнению автора, истинный сын и законный наследник царя Ивана Васильевича. Он изображен именно таким, каким должен быть идеальный правитель: молодой, привлекательный внешне, статно сложенный, сильный, ловкий, отличный наездник, храбрый воин, человек, ценящий дружбу и любовь, благородный и чуждый мстительности, прогрессивно мыслящий. Все эти блестящие качества вступают в противоречие с патриархальным укладом жизни русского общества, со всеми его вековыми установками, традициями, обрядами, привычками и предрассудками. Дмитрий хочет одеваться на польский манер, устраивать праздники с музыкой и танцами, развивать науки и искусства, хочет видеть вокруг себя единомышленников, а не подхалимов, хочет жениться на любимой женщине и быть счастливым. В своих желаниях он явно опережает время, к тому же его планам препятствуют три важных обстоятельства: во-первых, он не унаследовал престол непосредственным образом, свои права ему пришлось доказывать и отстаивать, в том числе и с помощью оружия. Приди он к власти так, как пришел к ней его брат Федор, с любым его поведением подданные скорее бы смирились. Во-вторых, он слишком благороден и незлопамятен. Вместо того чтобы немедленно расправиться со всеми врагами, жестко пресекать любые попытки осуждения и недовольства, он проявляет непозволительную доброту и милосердие. Наконец, в-третьих, он отрыто презирает и высмеивает вековые традиции, как светские, так и религиозные. Здесь следует отметить две любопытные детали: выросший в монастыре Дмитрий разграничивает веру и религию. Мы наблюдаем его равнодушие к догмам и обрядам, однако сцена его ухода из монастыря демонстрирует переворот в его сознании и принятие Всевышнего как основы мироздания. Примечательно и то, что стремление ввести некоторые польские традиции в патриархальной Москве не сопровождается попытками внедрения католичества – именно потому, что Дмитрий вообще не религиозен и не придает значения институту церкви в какой-либо форме. Совокупность трех перечисленных выше обстоятельств не позволила Дмитрию удержаться на троне, не случись хотя бы одно из них, его шансы сохранить корону и жизнь были бы весьма высоки.

Если Дмитрий – персонаж сугубо положительный, то его противники – честолюбивые и неблагодарные злодеи. Прежде всего, это конечно Борис Годунов и князь Василий Шуйский, но к ним удивительным образом примыкает и царевна, дочь Годунова. Бориса автор называет не иначе как тираном и узурпатором, именно по приказу Бориса был отравлен Федор, на Дмитрия совершено покушение, царица Мария Федоровна была сослана в монастырь. Шуйский изображен умелым полководцем и храбрым воином, но при этом человеком злобным, мстительным, двуличным и всеми силами рвущимся к власти. Необычна трактовка образа царевны. Автор ошибочно именует ее Ириной, тогда как в действительности царевну звали Ксенией. И в российской, и в зарубежной литературе фигура царевны – положительная и трагическая, ее традиционно изображают невинной жертвой обстоятельств (а иногда и жестокости Самозванца). Здесь же дочь Годунова изображена как расчетливая, стремящаяся к власти молодая особа. Она не только пытается расстроить его помолвку с чужестранкой и женить его на себе, но и способствует заговору против царя, осыпавшего ее милостями.

Наряду с Дмитрием безусловно положительным персонажем романа является и Марина. Красивая, умная, с благородным сердцем, готовая на все ради возлюбленного княжна Сандомирская была бы прекрасной женой Дмитрию и украшением российского престола, если бы не роковое стечение обстоятельств.

Несмотря на романтический характер сочинения, оно в известной степени опирается на исторические факты и события, вместе с тем, мы наблюдаем много неточностей, которые вряд ли можно объяснить сюжетными ходами. Как это часто бывает в иностранных произведениях (от литературы XVIII в. до современного кинематографа), автор наделяет русских героев не совсем русскими фамилиями: Ослоков, Лукнов, Сергоров. Довольно типичным для зарубежной литературы является использование отчества без имени: царь Васильевич, царица Федоровна. Порой весьма произвольно меняется география: вокруг Москвы вырастают высокие горы, Новгород-Северский перемещается на место Новгорода Великого, упоминаются равнина Лагры близ Москвы, лес Смерду, город Пользон.

Вместо князей Адама и Константина Вишневецких мы встречаем в романе графа Августа Вишневецкого. С одной стороны граф представляет собой некий собирательный образ польского дворянства, с другой стороны, Вишневецкий – в каком-то смысле альтер-эго Дмитрия, его осторожное, рассудительное, благоразумное воплощение.

Роман неизвестного писателя (или писательницы?) был вновь издан в Балтиморе (США) в 1818 г. Двести лет спустя интерес к книге возродился, и в последнее десятилетие она выдержала сразу несколько репринтных изданий. В связи с этой новой волной интереса к роману у англоговорящей аудитории, особенно хотелось бы познакомить с ним российских читателей.

Мария Лазуткина

Том

I

Мудрый, доблестный, славный,

Хвалы ему и лавровый венец,

Восторги воинов и вздохи дев.

Джеймс Томсон4

В качестве рекламы5.

Этот роман относится к весьма интересному периоду в истории России. Ничто, связанное с данным эпизодом истории этой страны, не может не вызывать интереса. Был ли наш герой «истинным или ложным Дмитрием», неважно. Автор изложил события его жизни в чрезвычайно увлекательной манере, они послужат полезным уроком и наглядно продемонстрируют тщетность амбиций и шаткость всего мирского процветания, покажут, как важно уметь вовремя обуздать свои страсти. Мораль повествования в том, что человек, обладающий многими выдающимися достоинствами, но не владеющий собственными чувствами, не способен управлять другими. Читатели, с восторгом встретившие «Тадеуша Варшавского» мисс Портер6, вероятно, с не меньшим интересом прочтут и это сочинение7.

Глава I

Дышать безделья воздухом, и вяло

Бежать день ото дня в круговороте

Убогих радостей и низменных забот8.

O! Лучше мне вовек не видеть

Святых небес лучистый свет,

Чем жить и умереть плебеем.

«Софонисба» Томсона9

Тем, кого растили в нежной заботе, кому голос родственной любви так же знаком, как шепот летнего ветерка, кому родительская ласка представляется чем-то само собой разумеющимся, не так легко представить тоскливое состояние человека, вырванного в младенчестве из лона домашнего покоя. Он обречен на жизнь без нежных привязанностей, без надежд, страхов, удовольствий и страданий, которые поочередно утешают, огорчают и возвышают душу человека, находящегося в обществе. Его слезы не встретят сострадания, его радостей никто не сможет разделить, он сойдет в могилу безвестным и неоплакиваемым. Именно такая судьба ждала, такой жизненный путь был предначертан тому, чье сердце было создано природой, чтобы замирать от любви или таять от жалости, трепетать от надежд или пылать амбициями.

Алексей Ослоков с раннего детства до зари мужественности воспитывался в монастыре Святого Михаила в Литве. Единственным не стёршимся из его памяти воспоминанием из прежней жизни, была плачущая женщина, прижимавшая его к груди и то и дело нежно гладившая его, прежде чем передать его на руки мужчине, который и доставил в его нынешнюю обитель.

Часто, когда горячие порывы его юного сердца наталкивались на равнодушие или недоброжелательность окружавших его суровых монахов, он уходил в святилище своих воспоминаний. Он будто вновь слышал чарующий и ласковый женский голос, ощущал мягкое прикосновение ее губ к детской щеке, видел ее градом льющиеся слезы, когда она обращалась к нему снова и снова в момент их грустного и нежного прощания. Его успокаивала мысль о том, что, хотя теперь его окружали лишь безучастные взгляды и к нему обращались безучастные голоса, он не всегда был лишен нежности; когда-то и он знавал ласку и поцелуи родственной любви. Как знать, не суждено ли ему снова обрести это счастье? При этой мысли горестная слеза уступала место улыбке надежды, надежды преходящей и обманчивой. Месяц следовал за месяцем, год за годом, пока тень воспоминания не превратилась в призрачное видение. Образ, который он желал сохранить в памяти, сделался идеальным, но чувства его были реальны, и он берег это эфемерное сокровище, эту смесь памяти и воображения, служившую утешением его печалей и его надеждой. По мере того, как хрупкое дитя с нежным голосом постепенно превращалось в статного басистого юношу, другие чувства, возможно, не столь глубокие, но более бурные, зарождались в его груди. Самый ранний порыв юношеского сердца у женщины, созданной лишь для тихих радостей семейной жизни, состоит в том, чтобы следовать за своими влечениями, другой мотив или более сильное влияние редко противодействует этому первому и самому сладкому порыву. Мужчине же, рожденному для более обширных сфер деятельности, приходится выдерживать натиск противоборствующих страстей, «шок битвы и бури судьбы», его побуждают к действию другие мотивы, внешние впечатления вибрируют на родственной струне в его груди, патриотизм, героические подвиги, величие и размах человеческой жизни разжигают его душу и захватывают его чувства, и легкий трепет нежности едва ощущается среди гордой зыби славы и честолюбия. Это случилось и с юным Ослоковым. Настоятелем его монастыря был выдающийся поляк, который, не найдя воплощения своим честолюбивым помыслам и поддержки монарха, покинутый всеми друзьями, в порыве внезапного негодования устремился в монастырь, скорее с целью укрыться от мерзостей жизни, нежели в надежде на счастье. Однако покой тела вовсе не означает покоя для разума; его мятущийся и неутомимый дух не был сломлен, тогда как вся его энергия могла быть употреблена лишь в узком пространстве затворнической жизни. Он жаждал обрести утешение в религии, но религия распространяет свое чистое и священное влияние лишь на тех, кто ищет его со смиренным сердцем и покаянием. Ежедневные службы, ночные бдения утомили его или приелись, в его сердце не было счастья, и надежда, его частый заменитель, отказывалась жить во мраке вечного заточения. Именно в этот период, когда в нем угасла всякая радость, когда оцепенение отчаяния, казалось, притупило все способности его души, его внимание впервые привлекли доброжелательный взгляд и сияющая улыбка юного Ослокова. Настоятель, внутренне содрогавшийся от неподвижных взглядов, монотонных голосов и неизменных движений монахов, ощутил облегчение, граничащее с удовольствием, в разговорах с полным жизни Ослоковым, чей прирожденный энтузиазм даже вечное однообразие затворнической жизни неспособно было искоренить или обуздать. Мы испытываем нечто вроде печального удовольствия от созерцания радостного возбуждения в других, даже когда мы уже давно перестали чувствовать его сами. Приор, для которого Ослоков сделался объектом интереса по целой совокупности факторов, решил взять его под свою личную опеку и стать его наставником во всех тех областях литературы, в которых его обширное образование позволило ему прекрасно разбираться. Все часы монашеского досуга вскоре были посвящены наставлениям его пылкого и неутомимого ученика; это занятие в некоторой степени избавило настоятеля от скуки прежнего существования, но возможно ли описать то новое чувство удовольствия, которое оно пробудило в Ослокове?! До сих пор довольствовавшийся разговорами с несколькими невежественными монахами или чтением набора суеверных легенд, он вдруг увидел свет, прорвавшийся сквозь окружавший его мрак разума, подобно солнцу, сияющему во всей своей красе на небесах и наполняющему око телесной слепоты отображением всех чудес творения разом. Между тем Ослоков от разговоров вскоре устремился к действию, от теории к практике. Он читал о мире, его празднествах и войнах, о величии и веселье, пока не вдохнул желание стать актером на этих великолепных сценах; он читал о боевом искусстве, о монаршем величии, о знаменитых подвигах героев, пока от ярких картин, созданных его восторженным воображением, у него не перехватило дыхание. Приор тщетно пытался подавить эти пылкие чувства, непроизвольно выражавшиеся в речах юноши, внушая ему то недоверие к своим собратьям, которое сам испытал. Напрасно он расписывал их склонность к предательству, недоброжелательность, неблагодарность в ответ на даруемые им блага, зависть при виде чужих заслуг. «О, святой отец!» – отвечал ему Ослоков, – «Быть может, найдутся те, кто чувствует и действует столь недостойно, но мои собственные ощущения подсказывают мне, что так поступают не все. Мог ли я сформироваться иначе, чем вся моя раса, хоть мое сердце и не отрицает существование пороков, что вы приписываете человеческой природе?»

Настоятель даже не подозревал о силе или свойствах того разума, который он пытался направить; он не видел в величии его идей, в пылу его чувств, радостном возбуждении рвущегося из-под контроля духа, гения, предназначенного, чтобы повелевать народами, и страстно желающего исполнить свое великое предназначение. Настоятель, хоть и бесстрашный в своих мыслях, на деле был робким и нерешительным, ему недоставало того решающего качества ума, которое добавляет действия к мнению и практики к теории. Дух Ослокова был сформирован в гораздо более смелом масштабе: все, что ему было не по душе, он осмеливался осуждать открыто; что бы он ни пожелал, он делал; что бы он ни задумывал, он исполнял; к любому делу он подходил серьезно и взвешенно, во всяком деле у него был побуждающий стимул. Если и есть какое-либо мучение, требующее более всего сострадания, но получающее его меньше всего, – так это нравственная мука, вызванная осознанием того, что твои силы не встречают соразмерных внешних вызовов; это угнетает ум, вместо того, чтобы бодрить, и делает его жертвой несчастья, по-видимому, им же и сотворенного. Существа такого рода безразличны к сиюминутным мелочам, они мрачно движутся по жизни, попеременно зажатые в тиски апатии или раздражения; их считают провидцами или мизантропами и взирают на них с удивлением и неприязнью – той неприязнью, которую гордость человеческой природы всегда возбуждает к тому, что человек не может постичь. Однако стоит предстать перед ними объекту, соответствующему их желаниям, как пробуждаются их самые заветные надежды, пробуждается главный источник их страстей, их гигантские формы возникают из земли, тронутые копьем Итуриэля10, новая жизнь изливается через край, их действия наполняются новой энергией, в то время как мир с удивлением созерцает и признает не поддающуюся пониманию метаморфозу.

Ослоков, в плену собственных желаний, снедаемый пылом собственных чувств, впал в меланхолию, которую он не стремился ни скрыть, ни контролировать. Религия сама по себе способна наполнить сердце человека и удовлетворить те духовные потребности, которые лишь человеческие существа могут ощущать в общении со своим Создателем, но для Ослокова религия была пустым звуком, подразумевающим скучную череду бесполезных обрядов, мучительных покаяний, утомительных и бессмысленных бдений. Дух набожности никогда не пробуждался в нем; унылый образ жизни не допускал пробуждения чувства благодарности, ее однообразие не вызывало волнения в молитве, ее безупречность не давала повода для покаяния. Понимая, что суеверные монахи придают столь же большое значение самым легкомысленным обрядам, как и самым важным доктринам, не видя даже слабого озарения, позволяющего отделить одно от другого, он незаметно научился воспринимать их как человеческую выдумку. Невежество и фанатизм монахов укрепили это убеждение, в то время как косвенные намеки настоятеля, обращенные к чувству, хотя и тщательно скрытые от слуха, подтвердили его. Таким образом, лишенный того, что могло бы примирить такой разум с заточением в монастыре, его беспокойный и утонченный дух сформировал, в конце концов, решимость его покинуть. Одиночество расстраивает или угнетает умы большинства людей. Обретающие силу в смелом предприятии, укрепляющиеся во мнении благодаря участию, они становятся немощными и нерешительными, если и им приходится в одиночку бороться с потоком, но для умов более сильной текстуры уединение питает энтузиазм и становится местом рождения каждого великого подвига. Дуб дает более жизнеспособные побеги и быстрее растет на открытой местности, в то время как более слабое растение требует тени и укрытия, нуждается в поддержке и защите. Именно в одиночных размышлениях душа Ослокова обрела свой пыл, именно в одиночных размышлениях он задумал и составил окончательный план своего побега. Только одно чувство заставило его сожалением отложить исполнение плана. Его друга и наставника огорчило бы столь жестокое и неожиданное для него дезертирство; однако отказаться совсем от своего замысла он не чувствовал возможности. Стоит ли рассказать обо всем настоятелю? Стоит ли полагаться на то, что он отнесется к этому снисходительно, быть может, даже посмотрит на это с одобрением? Возможность получить одобрение настоятеля настроила его откровенно признаться в своих желаниях и намерениях, и Ослоков направился в его келью. Он нашел приора в одиночестве, тот сидел, подперев рукой голову, и изучал бумаги, лежавшие перед ним на каменном столе; падающий на его лицо свет лампы подчеркивал глубокие морщины на лбу. Он поднял взгляд на вошедшего Ослокова и велел ему сесть, указав на лавку. Ослоков подчинился, после чего настоятель неторопливо и печально обратился к нему.

– С сожалением, хоть и без удивления, я наблюдал беспокойство, которое в последнее время вызывает у вас пребывание в монастыре. Свобода теперь кажется вашему восторженному воображению первым из земных благ; зная ваш характер, я убежден, что вы никогда не будете горячо желать того, чего не рассчитываете скоро добиться; мои наблюдения за вашим поведением убедили меня, что вы решительно намерены навсегда покинуть ваше нынешнее пристанище.

Ослоков, покраснев от удивления и стыда, уже собирался поведать обо всех своих надеждах, чаяниях и целях, когда настоятель, махнув рукой, словно призывая замолчать и слушать, продолжил:

– Прежде чем вы осуществите задуманное вами, хочу, чтобы вы внимательно выслушали мой рассказ, который, по всей вероятности, повлияет как на ваши нынешние планы, так и на будущее поведение.

Второй московский царь Иван Васильевич оставил после своей смерти двух сыновей: Федора, унаследовавшего после него престол, и малолетнего Дмитрия. Федор женился на Ирине, сестре Бориса Годунова, царского конюшего. Борис вскоре приобрел неограниченное влияние над разумом Федора, но не желал довольствоваться полученными таким образом второстепенными почестями. Он стремился к первой роли в государстве и решил уничтожить своего государя и друга, для чего воспользовался медленно действующим ядом, который вскоре привел к гибели и без того слабого здоровьем царя.

Ослоков вскрикнул от ужаса, но приор, не обращая на это внимания, спокойно продолжил:

– Борис был немедленно и единодушно избран правителем государства, пока Дмитрий, живший тогда со своей матерью, царицей Марией Федоровной в Угличе, не достиг бы возраста, чтобы вступить на престол своих предков. Он был еще одним препятствием для амбиций Бориса, препятствием, которое тот вскоре решил устранить, организовав убийство Дмитрия. Царица, однако, получила через посредство верного друга намек на его замысел и вывезла Дмитрия из Углича в ту ночь, когда злодеи намеревались совершить убийство. Она поместила в спальню своего сына тело мертвого ребенка; убийцы ошибочно приняли его за царевича, тело было пронзено ранами и настолько изуродовано, что сделалось неузнаваемым. Наутро было обнаружено окровавленное тело, негодование жителей Углича было столь велико, что они учинили расправу над душегубами, попытавшимися укрыться в пригороде. Известие о трагедии было направлено в Москву, Борис повсеместно объявил, что Дмитрий в припадке безумия сам лишил себя жизни, и направил своего друга князя Василия Шуйского для выяснения обстоятельств его гибели. Осмотрев тело, тот объявил, что оно принадлежит истинному Дмитрию, и подтвердил сообщение, распространённое ранее Борисом. Царицу обвинили в том, что она не уберегла своего сына, и сослали в монастырь. Многие жители Углича, осмелившиеся открыто высказываться по поводу убийства, были казнены. Борис провернул дело в тайне и так ловко, что не вызвал никаких подозрений; вскоре он был возведен на русский престол, который занимает и поныне. – Еще один возглас вырвался из уст Ослокова, но приор снова не обратил на него внимания и продолжил. – Царица, вынужденная удалиться в монастырь, не могла отныне держать Дмитрия подле себя. Беспокоясь о его будущей безопасности, она решила спрятать его вне досягаемости своего врага, отправив его в Литву и поручив заботам друга, который прежде спас его от гибели. Тот привез юного Дмитрия к настоятелю этого монастыря и раскрыл ему царское происхождение и истинный титул мальчика; монахам же он стал известен как сирота незнатного происхождения и был представлен им под именем Алексея Ослокова.

Этот спокойный рассказ на фоне важности изложенных событий являл собой контраст не менее яркий, нежели поведение и выражение лица настоятеля и его заинтересованного слушателя. Первый сохранял привычную серьезность на лице и в осанке; в то время как последний с пылающими щеками и глазами, в которых отражались тысячи различных эмоций, сцепив руки, несколько мгновений сидел неподвижно от удивления и молчал от избытка чувств. Наконец он подошел к настоятелю и воскликнул дрожащим и страстным голосом, отражающим силу и нежность его чувств:

– Что же это, о святой отец! Выходит, что я этот Дмитрий, и мое предназначение отомстить за убийство брата, вырвать родительницу из заточения, спасти страну от рабства! О! Отчего я так долго ничего не знал, даже не догадывался о моем благородном происхождении, моей славной судьбе? Самые высокие мои надежды удовлетворены, самые яркие мои мечты осуществлены; но скажи, жива ли моя мать, та мать, что пожертвовала своей свободой ради моей жизни; та мать, чьи прощальные ласки все еще теплы в моей памяти?